Lupinus: волчий цветок

x x x 3.

My baby's misunderstood How could something so bad look so damn good Yeah he's still my baby Yeah he's fuckin' crazy but he's still my baby

Сегодня было душно. Даже вездесущая пыль оседала как-то вяло, словно весь мир спрятан в стенках стеклянного шарика, где вместо снежинок в жиже плавает песок. Чжань думает, что будет дождь, и лениво подкидывает деревянный мячик, чтобы тут же его и поймать. Он вытянулся на диване внизу, в кои-то веки заправив постель в спальне, упирается ступнями в мягкий подлокотник. На его груди планшет, куда он только что скачал свою же книгу. Он перечитал «Сон жёлтого проса». Ему не понравилось. Как с ним часто и бывает. Он вскидывает руку, чтобы посмотреть на часы. Да, не так уж часто в современном мире наручные часы могут быть использованы не только как аксессуар. Но Чжань доверял механизму больше смартфона, на каком-то интуитивном уровне, хоть объективная реальность была другой. Время автоматически переводится на всех гаджетах и течёт в соответствии с мировым стандартом, а любые механические часы нуждаются в человеке, чтобы быть точными. Четыре часа дня. Чжань опускает руку и позволяет мячику покатиться по полу. Он нашёл его на полке в ванной, где полно всякой дребедени, как и во всём доме. Ченг так и не раскрыл ему тайну приобретения этого домишки в глуши Миннесоты. Ярко-жёлтый, примитивный в своей архитектуре, он просто кричал о том, что здесь жила и должна жить какая-то шумная семейка с забавными прибабахами. В каждой комнате было слишком много вещей, каких-то декоративных элементов, картин, стеллажей с книгами на разных языках. Количество посуды просто ужасало, и Чжань надеялся, что те, кто тут жили, были просто заядлыми коллекционерами, но разум ехидно комментировал это лаконичным «или китайцами». На самом деле — да. Если провести тщательный анализ, в этом доме раньше явно обитала какая-то семья с ярко выраженной любовью к безделушкам и жадностью ко всему потешному и бестолковому. Как тот массажёр в виде кактуса, который упал на Сяо Чжаня, когда он решился открыть кладовую рядом с кухней. Там, кстати, был кладезь разных консервов, сухих смесей, кофе и какао, да ещё и брикеты с редкими видами чая, огромные банки майонеза и горчицы, какие-то крупы и целый мешок сахара — ребята готовились к зомби-апокалипсису. Чжань ловил себя на странном чувстве, когда зависал где-то в коридоре или открывал скрипучую дверь очередной спальни — куда всех сдуло? Может, это было летней резиденцией четы Ченгов, и по этим комнатам бегал маленький Алистер с самодельным журавликом? А по вечерам во внутреннем дворике зажигали красные фонари и ужинали всей семьей, шумно и очень остро — ведь они откуда-то с юга Китая, и Алистер постоянно жрёт всё, что просто-напросто сжигает вкусовые рецепторы, и получает от этого реальное наслаждение. Но почему бы ему просто не сказать об этом? Чжань часто позиционировал себя как китайца-американца, так что в чужую душу не лез, хоть хотелось безмерно. Алистер этим частенько пользовался, посмеиваясь с такой «эмоциональной чопорности», на что Чжань взвивался и говорил про чувство такта и личное эмоциональное пространство. Чего только с тобой ни сделает институт искусств Сан-Франциско, да? Ченг обходил его острые углы, а Чжань отвечал тем, что не задавал лишних вопросов, как только чуял, что Алистер сейчас начнёт юлить. Лучше просто благородная тишина, чем типичные и абстрактные попытки перевести тему и замять неловкость после. Чжань переворачивается на живот, обнимает мелкую подушку, устроив подбородок на бельце, и смотрит на зону кухни. Светлое дерево навесных шкафов, внушительное количество ящиков и заставленных полок, островок, на котором тарелка с фруктами. Чистота, которую навел Чжань, не подходит этому местечку в доме. Да ладно. Сам Чжань и его порядок тут кажется лишним и нелепым. Чжань прикидывает, что можно приготовить. Только в последние года два он наконец-то выстроил с едой нормальный диалог и стал походить на человека, а не на птичку, которая перебивается крошками и вечно куда-то несётся черт знает зачем. Когда он был подростком, то страдал синдромом чупа-чупса. И это совсем не про сосать и облизываться, а про то, что твоё тело относительно ровное, а потом идет голова с округлыми щеками. И каким бы нормальным ни было твоё тело, из-за лица в форме блинчика ты кажешься пухлым. Чжань особо не заморачивался, всегда был солнечным ребёнком и не знал, что такое буллинг — куча друзей-приятелей, более пышные одноклассники, его чувство юмора и любовь к хору. Всё было в порядке. Пока он не влюбился в первый раз. Потом во второй. Потом ещё один дурацкий раз. И неважно, девушка или парень, с Сяо Чжанем что-то было не так, никакого другого объяснения не наблюдалось. После тщательного анализа он пришёл к выводу, что дело всё же во внешности. Стал следить за собой, а значит — меньше есть. Как бы ни любил он еду, господи. Мало-помалу, но дело сдвинулось с мёртвой точки, гормональная буря прошла, он вытянулся и щеки стали медленно «проседать», подчеркивая его скулы. Он как раз переехал в Америку, чтобы отучиться, а потом, конечно же, как правильная «черепаха» вернуться на родину. С первым сложилось, второго — не захотелось. И кроме всего прочего, он узнал, что у него легкая степень анорексии. Как он до этого дошёл? Незаметно, как и с любым другим недугом, особенно если его корни — психологические. Это не было выстроенным кадром фильма, никакого логического построения и зацепок. Чжань брал маленькие порции, Чжань елозил едой по тарелке, Чжань ел только половину, даст бог, зато много пил воды. Чжань был скрупулёзен в выборе еды, старался много болтать, если был с кем-то, а если целый день проводил с самим собой — кофе и чай, может быть, какой-нибудь фрукт. Ведь так много дел, нужно так много прочесть/сделать/узнать/написать. А потом он срывался раз в две недели на какой-нибудь фаст-фуд или банку Nutella. Люто ненавидел себя, вылизывая тарелку после курочки в кисло-сладком соусе, а спустя три дня всё ещё опасался увидеть припухлость на щеках, совершенно не улавливая, как это всё странно и не круто. Китай был страной крайностей, и девушек, которые следили за своим весом в погоне за тонкими ногами и руками, было где-то столько же, сколько и тех, кто страдал от ожирения. С парнями было приблизительно так же, просто в меньшей пропорции, и обычные/тучные парнишки всё же преобладали. Что касается Америки, если не смотреть на глянец медиа, который агрессивно пытается тебя закормить стандартами, а иметь чуть больше мозгов и наблюдательность… если ты живёшь не в Лос-Анджелесе и тебе в принципе не так уж важно общество, будь любого размера и цвета, только делай дело. Сложно говорить о каком-то едином стандарте, когда эти земли — насыщенный микс всех национальностей и культур. Попробуйте сказать в Гарлеме, что фигура Тейлор Свифт периода её восхода (когда она как раз и страдала анорексией) — эталон, и услышите надрывный гогот, а затем выразительный «шлёп» от кого-то по упругой заднице. Многие девушки посчитали похудение Адель — предательством, но с оговоркой на «это её личное дело, конечно». Бабушка Чжаня задавалась вопросом, как её мальчик умудрился похудеть в Штатах, когда оттуда детки обычно прилетают в два раза больше и усердно занимаются тай чи или цигун, жуя ростки спаржи под наблюдением старших. Чжаню нравилась спаржа, а вот баклажаны он не любил. Он думает: обычно тех, кто тебе нравится, стоит кормить. Чжань надевает на себя фартук — красный, с аляповатыми кляксами каких-то цветочков. Он старается не думать о том, как это выглядит, и начинает с инспекции ящиков и холодильника. Он закупался с расчётом на одного, где-то на неделю, всячески напоминая себе, что стоит есть нормально и минимум дважды в день. Он уже не нуждался в психологической коррекции, но придерживался нескольких привычек, которые почерпнул у других на встречах «анонимных лакомок с расстройством пищевого поведения». Это всё Сюин, она потащила его туда под предлогом, что боится идти одна. На деле она уже давно прошла через это и наблюдала, как её друг стоит где-то у врат ада и не видит, к чему всё идёт. Такта ей было не занимать, и она отходила с ним все встречи, как бы Чжань ни пытался от неё отмахнуться. Сюин была права, и он знал это, а разум всё же был сильной стороной Сяо Чжаня. Хотелось верить, конечно, ведь сейчас его настигло сомнение — он серьезно раздумывал эпично выпендриться и приготовить для Ибо что-то в стиле шанхайской кухни и даже погулил это. Маразм. Чжань отложил телефон и снова дёрнул дверцу холодильника. Что захочет съесть немного выпивший молодой человек, который пройдет парочку километров, чтобы добраться до его дома с целью познакомиться поближе? Чжань потирает шею и отметает идею с овощным рагу. Паста — слишком банально. Но вот лазанья… Чжань кивает сам себе и достает мясо из морозилки, хлопает дверцами ящиков в поисках листов для лазаньи и радуется, что решил запастись и сыром. Это, конечно, не «цыплёнок-плутишка», но ведь Ибо прибыл в штаты ради знакомства с другой культурой. И вот лазанья, хоть и была традиционно итальянским блюдом, очень здорово здесь прижилась. Спасибо одному жирному и харизматичному коту по имени Гарфилд. Чжань хмыкает и решает поставить себе этот фильм на фон, пока готовит. Отвлечёт от лишних мыслей. Дождь начался ближе к шести. Вся кухня, гостиная и холл были окутаны ароматами сыра, томатов и пряных специй. Лазанья должна была выйти немного… китайской? Чжань не удержался и сотворил какую-то кисло-сладкую и немного острую комбинацию соуса, которым и промазал всё великолепие вместо привычного бешамель. Чжань налил себе в округлый бокал немного белого вина и уставился в окно над раковиной. Она была забита посудой и думать об этом не хотелось вовсе, ведь в этом чудном доме не было посудомоечной машины, так что перспектива была унылой. Чжаню нужно было набраться сил. И храбрости, в общем-то, но в последнее углубляться не стоило. Он и без того начинал нервничать. Налёт эйфории после встречи в супермаркете сходил на нет. Чжань перечитывал сообщение Ибо, умилялся и вместе с тем тревожно закусывал щеку изнутри. Он хотел лёгкости, отсутствия ответственности и чтобы — желательно — этот Ибо не влюбился в него… ну, как это бывает в его возрасте? Конечно, Ван Ибо был совсем из другого теста и вряд ли их опыт можно сравнивать. Но Чжань просто не хотел делать… больно? Границы были чётко оговорены, но ему не казалось, что Ибо воспринял это всерьёз. А может, если говорить начистоту, ему и не хотелось, да? Чжань делает внушительный глоток. Правда делает из него не очень хорошего человека, но себе-то врать зачем? Он попытался обезопасить себя на словах, но на деле он чертовски желал, чтобы этот засранец был от него без ума. Что это? Эгоистичная попытка залатать старые раны? Или проблема в том, что сам Чжань осознавал степень своего помутнения, которое развилось с той самой минуты, как он впервые увидел Ибо, зачесывающего свои выкрашенные волосы назад? Его расслабленная поза, ухмылка краем рта, пока он внимательно слушал кого-то из своих друзей, то, как он перевёл на него взгляд, когда Чжань «проплывал» мимо на пляже, чтобы уйти в самый конец и устроиться там на покрывале. Ван Ибо стал для него чем-то вроде шаровой молнии — завораживающее зрелище, абсолютно неземное и безмерно опасное. Нельзя допустить резких движений, нельзя пытаться от неё убежать. Если вы столкнетесь — погибнете оба. Эту чудную метафору стоило записать, желательно не в молескин «удачных фраз», а себе на лбу. Чжань дёргается — таймер в виде желтого яйца начал трезвонить. Чжань выключает духовку, но не спешит вытаскивать лазанью, чтобы та дольше сохраняла естественное тепло. Он допивает вино и ставит бокал на столешницу, не рискуя всунуть в безобразие грязной посуды в раковине. Он стягивает с себя фартук и вешает его на крючок, расправляет на себе футболку и подумывает переодеться, но стук в дверь прерывает его планы. Ван Ибо удалось улизнуть с вечеринки непозволительно рано. — У тебя не было зонта? — Может, он где-то и есть, но если бы я задержался ради его поиска, то мог бы уже и не сбежать. Держи, это тебе. Ибо всовывает в его руки мокрый пакет, отступает на шаг в холле и… да: трясёт волосами, словно собака, зачесывает влажные и светлые пряди назад, выдыхая что-то явно ругательное на лоянском диалекте. Чжань заторможенно закрывает за ним дверь, прижимая пакет к себе. Он тяжелый, Чжань опускает взгляд: апельсины, яблоки, плитки шоколада, банка арахисовой пасты, банка ореховой пасты, четыре жестяные банки ягодного сидра. Сяо Чжань поджимает губы и кивает в сторону кухни. — Обувь сним… а, ты уже. Ибо смотрит на него насмешливо. Он не американец, которому необходимо намекнуть, что грязную обувь стоит с себя скинуть. Странно, но хоть весь он и мокрый, его белые носки не пострадали. Чжань смотрит на кроссовки и хмыкает — reebok, последняя коллекция. Шорты от Nike, а на черной футболке скромный значок Lacoste. Чей же ты сынок, Ван Ибо? Чжань ставит пакет на островок, пока Ибо выразительно тянет воздух носом и выдыхает: — Ты что приготовил? Еду богов? Что так пахнет? — Почти что. Поднимайся за мной наверх, пойдешь в тёплый душ, я подготовлю тебе одежду. — Вот так сразу, да? Чжань закатывает глаза и идёт к лестнице. Странно, но как только Ибо пришел и первая волна адреналина схлынула, Сяо Чжань почувствовал себя куда увереннее. Спокойнее. Эти внутренние противоречия уже начинают раздражать. Они почти что доходят до ванны, но Ибо дёргает его за локоть, разворачивая к себе. До Сяо Чжаня запоздало доходит, что его гость вряд ли достаточно трезв, так ведь? От него пахнет сыростью дождя, дезодорантом, чем-то имбирным — и да, алкоголем. — Всё же вы смогли закупиться чем-то посильнее пива, или ты выпил его достаточно, чтобы так наглеть? — Газирование алкоголя ускоряет процесс... всасывания, I guess? В коридоре полумрак, светильники вдоль стены тусклые, а по выключателю Чжань клацнуть ещё не успел. Ибо говорит шепотом, и почему-то Чжань вторит ему, понизив голос: — Вывод верный. Лучше не смешивать, так что вино я тебе предлагать не стану, а вот сидр, который ты купил, можно пить. — М-м. Можно тебя поцеловать? Чжань невольно усмехается. Спрашивал ли кто-то в его жизни разрешения? Вернее, не так. Считал ли кто-то в его в жизни, что спросить разрешения — стоит? Ван Ибо очень хороший мальчик. А Сяо Чжань — очень хреновый. Он опускает взгляд на чужие губы. Ибо сейчас словно зверь, который затаился и выжидает, натянутый и вместе с тем сжатый, словно пружина. Отпускать — страшно. Сжимать дальше? Невозможно. Вместо ответа Чжань устраивает ладони на чужой шее, большими пальцами поглаживает по щекам и медленно, очень медленно, наклоняется к этим полным губам. Он прихватывает их, ощущая привкус пива и чего-то соленого, ведёт языком между и толкается глубже. Выдержка Ибо достойна олимпийского золота, его хватает аж на целых семь секунд ласки, прежде чем он вбивает Чжаня лопатками в стену, вжимаясь всем телом. Он трётся собой, весь мокрый и жаркий, футболка Чжаня забирает чужую влагу, он вплетается пальцами в светлые волосы, как хотелось до одури все эти дни, тянет у корней и рывком отрывает от себя, после совсем по-дурацки и коротко касается щеки губами. Ибо дышит тяжело, смотрит так, что, собственно, было бы логично и абсолютно правильно начать раздеваться прямо здесь и сейчас. Чжань всё ещё смотрит. Ван Ибо медленно отступает и без приглашения проходит в ванну первым. Чжань закрывает глаза, коротко облизывая губы. Отлепляется от стены одним плавным движением и проходит по коридору в спальню. Глубокий вдох, медленный выдох. Нужно найти для его гостя полотенце, футболку, белье и какие-нибудь шорты. Чжань надеется, что лазанья в духовке не успела остыть.