Lupinus: волчий цветок

x x x 5.

Kiss me hard before you go Summertime sadness I just wanted you to know That baby, you're the best

— Так. Ладно. Он скоро придёт. Повторите всё, что я вам говорил? Ну? — Ибо-о! Ты свихнулся. Издеваешься с самого утра. Почему ещё никто не кинул креветки в кипяток? — Нет. Все остановились и сосредоточились. И повторили. Ибо обводит всех долгим взглядом, подтягивает барный стул и седлает его, теперь ещё указывая на каждого пальцем. Сегодня его день рождения. Близится вечер. Гостевая семья уехала в Сент-Пол, оставив им в распоряжение всё хозяйство. Оно было не таким уж большим, по правде говоря — семья ещё не обзавелась чем-то существеннее кур и двух коров. Ферма была для них скорее хобби, ведь основной заработок они имели с перепродажи интернет-трафика. Когда отец Ибо узнал о его желании посетить Штаты по бартерной программе «как обычный студент, без привилегий и платиновой карты, со своими ребятами», он проследил, чтобы семья его мальчику досталась самая незамороченная, и даже доплатил за это. Чтобы тихо, свежий воздух и минимум напряга. Ван Ибо подозревал, но предпочитал не задумываться. Это не самое худшее, что мог подстроить его папа, конечно же руководствуясь лишь своей отеческой любовью. Сонджу вытирает руки о полотенце и складывает их на груди, переглядываясь с Сынёном. У него сегодня тоже день рождения, но этот факт как-то потерялся на фоне предстоящего геморроя. Исюань выразительно закатывает глаза и отходит от плиты, ближе к Ибо подтягивается и Вэньхань. Сонджу начинает первым: — Не затрагивать тему политики. Никаких попыток узнать о том, кем он работает и почему отдыхает тут в странном жёлтом доме. Исюань раздражённо потирает подбородок, хмурится, а затем вспоминает: — Никаких провокационных вопросов о гомосексуальности? Да. Не спрашивать, кто из вас в паре исполняет роль барышни. Хоть мы все тут знаем, что губки Ибо дует… Ай! Я шучу. Но ты всё же расскажешь нам хоть когда-нибудь? Интересно же, как это происходит, шпили-вили… Ай! Больно же! — Нет никакой роли барышни в паре двух мужчин, кусок идиота. Так, дальше. — Но кто-то же принимающий, а кто-то подающий! — Дальше! Вэньхань поглощён мучительным поиском ответа. Ибо долбил их этими запретами с восьми утра. Легче будет просто молчать, когда этот Сяо Чжань наконец-то придёт, куда безопаснее любой попытки завязать разговор. — Никаких вопросов по стилю, дизайну, искусству, уходу за собой и прочего, потому что то, что человек гей, не делает его автоматически гуру в этих делах? Но ведь он гуру в этих делах, ты сам рассказывал. Часами. Напролёт. Постоянно. Даже когда занимался компостом вчера. И вечно ноешь о его мягкой коже. Волосах. Пальцах. Ногах. Полночи шептал о том, как тебя удивительно не отталкивают волосатые ноги, но чуть не отгрыз мне большой палец, когда я подсунул тебе свою… Двойные стандарты, Ван Ибо. — Всё сказал? Молодец. Что ещё? — Не упоминать о том, что ты наследник Bensent корпорации, а специальность у тебя звучит как «международная экономика и торговля», что автоматически делает тебя подкованным и в политике, которую твой визави так тщательно пытается обойти? — Именно. Я вами так горжусь. Считай так же, как когда мы добились того, что Сынён сел на шпагат. Ибо получает тычок под ребра от второго именинника, взлохмаченные волосы от Исюаня и щелканье по носу от Вэньханя, и выглядит при этом до безобразия довольным. Сонджу стягивает полотенце со столешницы и накидывает на плечо Ван Ибо. — О чем вы вообще разговариваете, если не называете то, чем вы занимаетесь? Нет, я понимаю, что вы наконец-то занялись делом, но ведь до этого ты все дни напролёт торчал там и не трахался. И почему для него тема политики настолько неприятна, что он её так выделяет? Ты сам говоришь, что он явно жил до этого в Китае. Это видно по бытовым привычкам и в принципе по его уровню китайского. Может… он в бегах? Исюань поддерживает версию большим количеством кивков. Ибо невольно беспокоится — не защемит ли друг шею? Он закатывает глаза и жмурится, пытаясь отмахнуться от всего и сразу. — Это не важно! Даже если он политический преступник, окей? Сегодня мой день рождения. Ну и Сынёна. Но! Я… возможно это… это единственный день рождения, который я смогу провести так, как хочу. И с тем, кто мне нравится. По-настоящему. Ладно? Просто… не будьте придурками. Чуть больше мозгов. Вы удивитесь, но правда можно говорить ещё о куче других вещей. Пожалуйста? Это будет лучшим подарком для меня, если мы проведем день так. Сами наготовим всякой вкусноты, пойдем потом на озеро, разведём костер. Я даже возьму гитару, ладно? Просто… М-м. Хочу так. Ладно? Становится даже как-то неловко. Ибо редко когда выходил на такой уровень откровенности даже со своими близкими друзьями. Это как-то само собой спровоцировало жуткое желание его обнять. И деться от этого он никуда не смог — четверо на одного всё же. Целовать Сяо Чжаня — правильно. Впервые в жизни это чувствуется именно так. У Ибо был опыт, и нет, он не ограничивался лишь пьяненькой Мин Чжу, которая полезла к нему в надежде украсть «первый поцелуй». Ибо целовался с девушками. Ему не нравилось. Он то думал, правильно ли всё делает, то отвлекался на ощущение слишком шершавого/вялого/мягкого/рыхлого языка, ждал, когда это закончится и не мог взять в толк, что люди вообще в этом находят? Язык Чжаня был гладким. Горячим. И поцелуи с ним не имели ничего общего с рыхлой мякотью рта. Они боролись языками, вылизывали друг друга, иногда это было мокро, а иногда — слишком быстро и больно. Потому что Чжань мог кусаться. Он любил прихватывать кромкой зубов нижнюю губу Ибо и чуть оттягивать, а потом зализывать место преступления. В то же время поцелуи могли быть и нежными. Долгими. Чжань дразнил его, а Ибо учился ласкать так, чтобы тот стонал в его рот. Ему нравилось учиться у Чжань-гэ. Узнавать его тело и раскрываться самому. И чем больше он узнавал, тем больше его накрывала жадность. Последние двое суток они провели в постели, лишь дважды спускаясь за едой и один раз побывав в душе. Совместно, конечно же. Ибо и уходить-то не хотел, но Чжань настаивал — ему нужно было отдохнуть и прийти в себя. Про отдохнуть Ибо, может, и был согласен. Но «прийти в себя» ему не очень нравилось — в одиночестве Чжань-гэ мог начать… ну. Думать? Сегодня пятое августа. Ван Ибо улетает двенадцатого сентября. Используем простую арифметику — впереди ещё тридцать восемь дней на то, чтобы просто жить. Но в этом и была проблема. Оказывается, когда действительно живёшь, время имеет свойство пролетать с космической скоростью. Это ведь всего пару дней назад увидел Сяо Чжаня впервые, только вчера решился подойти к нему в супермаркете, а не залипать в стиле ниндзя через полки, но на самом деле — прошли недели. Уже даже больше трёх, да? И точно так же пролетят все остальные. А он уже ловил себя на мыслях, что хотел бы провести с этим человеком куда больше одного жалкого месяца с небольшим. Даже если в жёлтом доме посреди поля странных цветов, в глуши одного из штатов такой чужой и огромной Америки. И он совершенно не знал, что с этим делать. На словах Чжань на это и не рассчитывал, но он так смотрел… Ибо не верилось, что это игра его воображения. Он видел отражение собственных чувств в этих взглядах. Касаниях. В том, как он прижимается к нему во сне. Прошла всего лишь пара недель, но казалось, что это было отдельной жизнью. Полной всего того, чего так не хватало и что ты бессознательно искал всё это время и нашел в чужой улыбке. Руках. Шепоте на ухо. Можно ли назвать это любовью? Ван Ибо всё равно, какое слово сможет вместить в чьем-то представлении все эти чувства. Слова ничего не решат, сколько бы раз ему ни хотелось сказать это «люблю» вслух. Он знает, что Чжань бы не ответил. Посмотрел бы так тепло, как только умеет, погладил по щеке и сказал свое насмешливое «Бо-ди». Ибо на это согласен. Сяо Чжань выпил уже вторую банку пива и смеётся над тупой шуткой Исюаня. Ибо хочется думать, что он делает это не потому, что ему правда смешно, а потому, что Чжаню хочется понравиться его друзьям. Последние были настроены немного скептически, им не нравилось, что они так мало знают об этом гэгэ, который «вероломно украл твоё кокоро!». Прошло всего минут двадцать, и они уже очарованы. Чжань смущается, Чжань внимательно слушает, Чжань улыбается и жестикулирует так, что один раз заезжает Ибо по щеке и тут же извиняется за это. Ибо требует поцелуй. Чжань смотрит на него с легким прищуром, едва заметно краснеет, опуская взгляд и делает ещё один глоток пива. Ибо понимает, что со своими ребятами он сейчас открыт намного больше, чем Сяо Чжань где бы то ни было вне стен жёлтого дома, хоть живёт он в стране, которая проповедует свободу во всех направлениях. Это ощущается глухим ударом осознания, который Ибо запивает светлым Budweiser-ом. Это то, чего не хватало в этом пазле. Сяо Чжань от чего-то прячется в этом дурацком доме, так ведь? А может, это просто полупьяные домыслы. Солнце совсем скоро сядет. Костёр трещит, а запасов маршмеллоу хватит на футбольную команду, а не только на этих шестерых. Чжань объясняет, что если захватить нагретый зефир печеньем, которое он притащил с собой, получится смор, и это ещё вкуснее, к тому же — точно не обожжёшь рот. Ибо понимает, что это печенье Сяо Чжань сам и испёк, но не говорит об этом вслух. Он вообще становится всё более молчаливым с каждым глотком и долгим взглядом на Чжаня. Тот замечает это, уже несколько раз спросил одними губами «что?» и получил в ответ лишь отрицательное покачивание головой. Ибо слишком глубоко в своих мыслях, чтобы вникать в реальность вокруг. Кажется, Сынён рассказывает о том, как однажды попробовал жареного сверчка и ему не понравилось. Чжань очень сочувствующе морщится и неожиданно делится воспоминанием. Он говорит о том, как ему в детстве пришлось познакомиться с изысками кантонской кухни. Ему скормили тутового шелкопряда, зажаренного в масле. Ибо слишком ярко представляет себе маленького Чжаня, который морщится, жуя нечто хрустящее и странное, наивно доверяя взрослым. Он сминает жестяную банку и тянется к пакету, который было решено окрестить мусорным. Ибо встаёт, разминает шею. Сонджу ударяется в мечты о корейской кухне и тут выясняется, что Чжань-гэ умеет готовить нанмен — холодный суп с лапшой на мясном бульоне, который не так уж широко известен, зато горячо любим пхеньянской кухней. Сынён объявляет, что он в трёх минутах от того, чтобы попросить Сяо Чжаня его усыновить, что вызывает смех и очередную смущённую улыбку. Ибо чуть прищуривается, наклоняется и тянет Чжаня на себя за руку. Ему не остаётся ничего, кроме как встать и последовать за ним. Чжань что-то говорит ребятам, но Ибо сконцентрирован на двух вещах: тепле его пальцев в своих и координации. Они идут вдоль воды, Ибо замедляется, но не останавливается. Всё ещё молчит, а Чжань и не пытается нарушить эту тишину. Музыка из колонок становится все глуше, хохот ребят доносится совсем смазано. Они на другом конце пляжа, и Ибо наконец-то останавливается, опускаясь на песок. Чжань тихо фыркает и опускается рядом. — М-м. Ты выпил лишнего и тебе стало грустно? C последней банкой ты расправился слишком быстро. Чжань улыбается, когда говорит это. Алкоголь расслабил его достаточно, чтобы его смущение стало скорее флиртом. Особенно сейчас, когда они только вдвоём. Чжань обнимает колени, не отводит взгляда от Ибо и все ещё сохраняет усмешку. Ибо коротко облизывает губы и вытягивает ноги перед собой. Черпает песок, позволяет ему высыпаться сквозь пальцы. Озеро и лес вокруг постепенно погружаются в сумеречные оттенки, границы смазываются. Ибо отряхивает ладони от песка и выдыхает совсем тихо: — Я хочу забрать тебя с собой в Шанхай. Дай мне договорить, ладно? Я не настаиваю на том, чтобы ты… говорил, чем ты занимаешься и что ты тут делаешь. Но учитывая, что ты можешь позволить себе торчать всё лето в таком доме… и не беспокоиться о чем-то ещё, в плане… Работа там, все такое. Ты вполне можешь делать это и где-то ещё, да? Так почему бы и не там? Хотя бы какое-то время. Я могу помочь. И вообще… — Воу-воу-воу. Стоп. Ибо… — Нет, дай мне договорить. Ван Ибо поворачивается к Чжаню и в его глазах столько решимости. Сяо Чжань трезвеет только от этого. Становится как-то зябко. Господи, это он виноват. Ибо отворачивается и, после паузы, продолжает уже тише: — Я знаю, что рано говорить такие вещи и ты можешь посчитать всё это… как это называется... Юношеский максимализм? Типа того. И все эти блабла про первые чувства, про то, что так будет только хуже, что я не понимаю, и остальное. Не говори мне этого сейчас, хорошо? Я знаю всё, что ты скажешь мне. Я… просто подумай, ладно? Я прошу тебя только допустить мысль. Да, это странно. Но не менее странно, чем… всё это. Я не знаю, что я буду делать, когда мне придётся… Когда я буду понимать, что вижу тебя в последний раз. И я знаю, что ты чувствуешь это. Я знаю это. Ты, может, боишься этого, поэтому скрываешься за всеми своими… умными речами. Я не говорю, что ты не прав в них, я просто… — Ибо. Посмотри на меня. Ван Ибо слушается, хоть даётся ему это с трудом. Чжань поглаживает его по шее, устраивает ладони так, как в тот первый раз, когда поцеловал его в коридоре своего/чужого дома. Он делает это и сейчас. Ибо не совсем нравится посыл этой ласки, это сложно посчитать однозначным ответом, но он не может ничего с собой поделать — только обнимает крепче, сжимает в пальцах футболку Чжаня на спине, в итоге усаживается на чужие бедра и не может остановиться, а ведь не сказал ещё и половины всего, что хотел. Ибо трётся собой, ёрзает, стягивает свою футболку, припадает губами к чужой шее, ведёт языком так, как точно знает — Чжаню нравится. Он знает об этом так много. Знает, где стоит надавить, где уместны мягкие покусывания, а где — только нежность. Он знает, как Чжань жмурится, когда оргазм подступает, знает, как приоткрываются его губы в очередном стоне, и что ему понравится, если он толкнется вглубь этого рта пальцами. Или членом. Чжань стягивает с его задницы шорты вместе с плавками под ними. Мнёт ягодицы пару раз, ловит губы в поцелуй. Он успевает пошутить что-то про комаров, но Ибо только низко рычит и кусает его в изгиб шеи. С каждой минутой разумное уступает животному. Ибо трётся опять, чувствует прохладу пальцев на своей плоти, и соображается уже совсем хреново. Он не помнит, как они повалились на песок окончательно. Это очень тупая затея, но ничего уже не вернуть назад. Ибо не будет жалеть о песке в волосах, по всему телу и даже на зубах. Чжань отстраняет его с третьей попытки и выдыхает «озеро». Ибо не очень понимает, выпрямляется на руках, а потом кивает. Озеро так озеро. Наверное, это даже логично. Хоть и немного страшно. У этого озера есть деревянный пирс с одним-единственным фонарем. Он ещё не включился, но вся надежда только на него, когда окончательно стемнеет. Чжань раздевается. Футболка Gucci падает рядом с джинсовыми шортами и бельем. Он входит в воду постепенно, и Ибо не может перестать смотреть. Он включается в реальность, только когда слышит это тихое, но отчетливое «Бо-ди, ты идёшь?». Вода теплая, Ибо входит в неё не спеша, наслаждаясь тем, как взгляд Чжаня скользит по его телу. Он останавливается напротив, коротко обводит губы языком и в следующий момент прихватывает Чжаня за шею. В воде всё чувствуется по-другому. Чжань прижимается к нему всем телом, а потом утаскивает за собой под воду. Целоваться, пока в легких не начинает резать от нехватки кислорода. Выныривать, только чтобы вдохнуть и продолжить целовать, воруя друг у друга воздух. Они появляются у костра, когда почти весь запас маршмеллоу уничтожен. За веселое улюлюканье Исюань получает подзатыльник от Ибо, и они начинают собираться. Ван Ибо думал, что это лучший день рождения в его жизни, вопреки тому, что Сяо Чжань ему так и не ответил. Когда он проснулся утром, Чжаня рядом не было. Бо-ди… Ибо. Ван Ибо. Ты как-то сказал, что тебе понравился рассказ «Сон жёлтого проса». Я перечитал его. Ты говорил, что в рассказах и романах Вэй Усяня всегда прослеживается тоска. Не только по Китаю. Какое-то всепоглощающее чувство безысходности, хоть истории и заканчиваются на счастливой ноте. В которую не особо веришь, но бесконечно надеешься. Это убивает, разве не так? Надежда. Она не дарит сил, совсем нет. Только тянет и тянет из тебя весь свет, и ничего взамен. Я знал, что так будет, но всё равно позволил этому произойти. Или я беру на себя слишком много? Когда я увидел тебя, разве я не знал, что это будет началом очередного конца? Я не хотел делать больно. Ни тебе, ни себе. Но это неизбежно. У бурных чувств — неистовый конец. Так сказал Шекспир, а он, очевидно, знал в этом толк. Чем дальше мы заходим, тем больнее нам будет. Нужно уметь… остановиться вовремя. Ты — самое настоящее, что со мной случалось за всю жизнь. А это лето — самый красивый сценарий, который только можно было воплотить в жизнь. И сейчас самое время пустить титры. Помни меня, хорошо? Твой Чжань-гэ.