Lupinus: волчий цветок

х х х 9.

Autumn|Fall

Stay while the melody's sung Break like a wave on the run I do be sure I can't say anymore I just know that it won't last forever — LP

October, 3 New-York (state of mind), 370 Canal St (at Sheraton Tribeca); Soho. «Тётя Вонг» была для Ибо «тётей» только номинально. Никакого родства, даже далёкого. Но это именно она делала для мальчишки самые изумительные подарки, заражала своим энтузиазмом, поддерживала рвение в любых начинаниях, и была просто праздником, который, в последние годы, посещал Ван Ибо всё реже. Вонг Вэйвэй не нужно было летать в Шанхай так часто, как в былые времена, но в каждый свой визит она выделяла время на то, чтобы повидаться с мальчиком. И вот сейчас наступил момент, в котором она не сомневалась: тот самый мальчик нанёс визит ей. — Ай-й, Ибо. Ну зачем ты так вырос, м-м? Уже не подаришь тебе игрушечный мотоцикл, а только за сердце хватаешься, ведь ты гоняешь на настоящем. — Сказала женщина, которая прыгала с парашютом на свой тридцать пятый день рождения. А потом повторила и на сороковой. Вэйвэй усмехается, но в глазах улавливается тень самодовольства. Она была и будет ещё той оторвой. Ибо принёс им кофе из Старбакс внизу, и сейчас они устроились на балкончике. Это была квартирка-студия, рабочее пространство Вэйвэй. Здесь проходили почти все интервью, мозговые штурмы, внештатные фотосеты, встречи и камерные посиделки. В своё сердце — свой дом, — Вэйвэй не впускала практически никого. Она ставит стаканчик, на котором витиевато выведено «королева Шанхая», берёт пачку тонких сигарет и клацает zippo, вытянув одну. На фильтре остаётся винный след её губ, когда она выдыхает дым, чуть отодвигаясь, чтобы тот не взвивался в сторону Ибо. — Разве в Нью-Йорке нет запрета на курение на балконах? Женщина усмехается, обнимая себя свободной рукой и кидает на Бо-ди короткий взгляд. — Собираешься меня сдать? — Завуалированно забочусь о здоровье дражайшей тёти. Вэйвэй тихо смеётся и тянется к пепельнице. — Мне скоро пятьдесят шесть, Ибо. У меня философское отношение к здоровью, и оно всецело под контролем. Одна сигаретка в компании любимых людей, один бокал вина перед сном. Если говорить о порядке: всё здание моё, и Старбакс внизу платит за аренду в том числе. От одной папироски никому плохо не будет, и в окошко ничье не влетит. Так ты приехал на учебный год, как я понимаю? — М-м. Что-то вроде. А это уже интересно. Вэйвэй переводит на парнишку взгляд и чуть прищуривается, снова затягиваясь сизым дымом. В этих сигаретах больше полезных травок, чем никотина и смол, но это не столь важно. Ибо трет руки, сцепливает пальцы в замок, собирается с мыслями. Такой взгляд она видела только единожды до этого, два года назад, когда Ибо тихо признался, что танцы для него — страсть, стоящая жизни. — Я встретил кое-кого… и я уверен, что у нас всё очень серьезно. Это влечёт за собой некоторые проблемы, легко точно не будет… Но я просто знаю, что это того стоит. Без понятия, откуда такая уверенность. Но она есть. И я… сказал об этом отцу. Он не очень хорошо отреагировал, и это понятно. В каком-то смысле, он отрезал меня от счетов и практически вычеркнул. Я до сих пор не извинился и не собираюсь в Шанхай. Учеба проплачена до конца, это весомый плюс в ситуации, папа всегда любит платить наперёд. Я проверил, забрать деньги он никак не сможет. Так что… доучусь. Просто переведусь из Шанхайского филиала сюда, уже все документы сданы и осталось только свои карточки получить. — Погоди-погоди. Чего Ван Хань так взъелся? Она не имеет азиатских корней? — Нет, почему же. Он китаец. Родился в Чунцине. Думаю, очень по нему скучает. После такого гиганта, Нью-Йорк вряд ли кажется таким уж большим яблоком, но он тут уже давно живет. Закончил академию искусств в Сан-Франциско. Преподает и, как я понимаю, ещё сотрудничает с парой изданий. Пишет статьи и обзоры. Есть какой-то побочный бизнес, но я пока его не пытал, наверное, что-то про недвижимость… — М-м. Ну звучит же хорошо, чего Хань бесится? Или он хотел через твой брак с какой-нибудь лялей умножиться? Не может же он быть до сих пор таким консерватором. Вполне себе… а. О. О, чёрт! Ибо хрипло посмеивается, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Вэйвэй. Она смотрит на него, приоткрыв губы в легком шоке, но затем начинает улыбаться, принимаясь тыкать и пихать его где-то под ребрами и в живот. Ибо пытается увернуться, но смеётся только громче. — Ах ты мелкий засранец! Ты серьёзно?! О, ты серьёзно! Ты всегда знал или этот, наверняка невообразимый красавец, вскружил тебе голову и ты осознал? — Не-а. Я всегда знал. Но как-то не заморачивался на этот счёт, ведь особо и не влюблялся. Но да. Он невообразимый красавец. А ещё очень умный. Это так проблематично. Недавно я был вольным слушателем на его лекции. Он считается одним из самых сексуальных преподавателей в неофициальном рейтинге от кампуса. Чувствуешь мою боль и гордость? Вэйвэй снова смеётся, закашливается и вдавливает окурок в пепельницу. Ей нужно осознать происходящее, это точно. — Вам нужно написать сценарий об этом и продать в HBO. Будет глотком свежего воздуха в репрезентации азиатского сообщества в сериалах. Или Netflix. Они всё скупают. — Я возьму на заметку. И, собственно, об этом. У меня есть сбережения… — Умный мальчик. — М-м. Что ты можешь посоветовать? Вэйвэй скользит взглядом по своему «племяннику» и качает головой, улыбаясь краем рта. В каком-то смысле она считала его своим сыном. Так уж сложилось. Брак родителей Ван Ибо был расчётом, любви внутри стен их дома не было, а сама Сяолун материнским инстинктом не прониклась. Тяжелая послеродовая депрессия, не говоря уже о холодности мужа. Она давно перебралась из Шанхая в Макао и с пяти лет Ибо видел её лишь на свой день рождения и праздник лодок, даже не на новый год. Вэйвэй коротко вздыхает и берёт свой смартфон. — Скажу только, что Хань отходчивый. Дай ему время. Он любит тебя, очень. Я ещё поговорю с ним. — Не надо, тётя. Я понимаю, что время нужно, но если и правда до него дойдёт, то пусть это будет без чьей-то помощи. — Ай. Ты меня не остановишь, я ему все мозги выем. Он ещё у тебя прощения просить будет. Старый хрыч, а. Ставить сына в такое положение. Единственного сына! Да он за тебя должен наоборот бороться! Старик попутал приоритеты в жизни, но ничего. Так… давай расчет делать, неси бумагу со столика возле зеркала, там и карандаши валяются. Какой у тебя капитал? И покажи мне фоточки своего красавца, кстати. Ты без этого из квартиры не выйдешь, понял? Всё показывай. И рассказывай. С самого начала. — С самого начала? В далёком 1997 году… — Ибо! Сяо Чжань панически боялся этого момента. Впервые за всю свою жизнь. Он замирал посреди ночи, взмыливал голову слишком долго, переливал кипяток в кружке и искусывал свои губы. Самые длительные и нормальные отношения в его жизни равнялись сроку в четыре месяца. Откровенно паршиво? Наверное. А может… просто честно? Всегда случалась какая-то точка невозврата. Ему на них везло. И потом ты смотришь на человека, который так радовал тебя и дарил тепло, а хочешь только сбежать и куда подальше. Тебе холодно, иногда — даже мерзко. Чжань думал, что умрёт в тот момент, когда осознает что-то похожее, смотря на Ибо. Но этого не происходит. Все возможные «точки невозврата» будут иметь внешние корни, вот, в чём вся соль. Чжань чувствует себя больным, он живёт в смутном ожидании, которое наматывает нервы на кулак и заставляет цепляться за каждый момент близости так, словно он может стать последним. Август пролетел, сентябрь — тоже. Он сам настоял на совместном быте, хоть это было совсем не в его характере. Ибо переспрашивал его множество раз, предлагал другие варианты, чтобы не врываться в личное пространство Сяо Чжаня так нагло, но тот только отмахивался. Они вдруг стали присматриваться друг к другу совсем иначе, наконец-то в полной мере понимая, как всё серьезно. И если Ван Ибо это откровенно радовало, то Чжань очень боялся всё испортить. Он научился… уходить и бросать до того, как это сделают с ним. Потому что не был уверен, что вынесет это снова. Но так ведь всегда происходит, рано или поздно? Было страшно отпускать это лето, где всё было так просто. Он хотел бы жить в нём вечно, даже если бы это оказалось лимбом. Ван Ибо опаздывает, но он даже не думает злиться. Не сегодня. День с самого утра был каким-то изломанным, серым и промозглым. Чжань хмурится и трёт ладони, дышит на них теплом и прячет в карманы пальто. Спектакль начнется через двадцать минут. Чжань решает, что если Ибо не появится через десять, он его наберёт. Но в этом нет нужды, ведь его обнимают со спины и несколько раз говорят «прости», целуя под ухом, в щеку и куда-то в волосы. Чжань думает, что заранее простил Ван Ибо всё, что только можно представить. Его личное солнце, как он однажды наименовал его по пьяни. Хоть волосы из искристой платины перешли в теплый оттенок ореха. Сяо Чжань поворачивается в крепких объятиях, коротко улыбается и целует Ибо у виска, переплетая пальцы. — Пойдём. Это пугает Ван Ибо больше, чем если бы Чжань-гэ начал бурчать и ворчать, но он ничего не говорит, только крепче сжимая чужие пальцы в своих. Они занимают самый последний ряд, места с краю. Это довольно странно, учитывая, что Сяо Чжань, вроде как, почётный гость этой премьеры. Спектакль арт-хаусный, камерный. Ибо забирает брошюрку с сиденья, прежде чем сесть и вчитывается. — Это… ты не говорил, что эта пьеса поставлена по роману Вэй Усяня. Это должно быть круто. Правда, я именно эту книгу и не читал… М. Ты читал? Сяо Чжань улыбается как-то странно, затем отрицательно качает головой и трёт подбородок, смотря лишь на сцену, хоть там ничего, кроме пустоты черных портьер. Народ постепенно набирается. Из динамиков раздаётся женский голос. Всех просят выключить свои мобильные телефоны, напоминают о длительности спектакля, и подчеркивают, что вся выручка от мероприятия пойдет в фонд TrevorProject. Чжань наклоняется к уху Ибо и тихо спрашивает: — Я никогда не уточнял. Но разве в Китае нет вето цензуры на Вэй Усяня? — На книги — нет. На экранизации — конечно. Но есть же vpn, Чжань-гэ, ты постоянно забываешь… Ибо целуют в щеку и говорят «тшш». Это невольно вызывает усмешку — сам спровоцировал, а потом сам и шикает. Ван Ибо осторожно кладёт свою ладонь на чужое колено, свет гаснет и вскоре на сцене появляется первый актёр. Они уходят спустя тридцать две минуты. Чжань просто тянет его за руку за собой, они проскальзывают через темный холл на выход, к прохладному и влажному воздуху ранней осени, где Чжань, первым делом, пинает фонарный столб своим лоуфером от Hermes. Резко выдыхает. Сует руки в карманы, вскинув голову и закрыв глаза. Ибо не научен так близко к сердцу воспринимать чужое искусство, особенно если это театр, так что ему остаётся только озадаченно стоять рядом и переживать, чтобы Чжань-гэ не отбил себе ногу. Но он, вроде как, не намерен заниматься вандализмом и дальше. — М-м. Мне стоит спросить или… — Он вообще нихрена не понял. Роман совсем не об этом. Это какая-то… пошлость. Плоско. Глупо. Обёртка от пустышки. Смазливые актеры, модная музыка и ноль смысла. — Ну… да. Та часть, где он раздевается перед зеркалом, можно было бы и урезать… или вырезать. Задница так себе. Сяо Чжань громко фыркает и опускает голову, после просто начиная идти дальше по улице. Мимо проплывают люди, как всегда спешащие кто куда, мелко моросит дождь. Чжань так и не застегнул пальто, его полы развеваются из-за быстрого шага и Ибо в какой-то момент понимает, что нужно ускориться. — Эй, длинноногий и красивый, притормози. Что такое? Ты ведь… говорил, что не читал роман. — А я и не читал. — Так откуда тебе знать, что вообще имел в виду… — Хот-дог будешь? Сяо Чжань резко тормозит на углу. Вывеска Gray's Papaya светится желтым неоном на темном фоне, поток людей стекается к метро напротив и Ибо, на автомате, тянет Чжаня ближе к забегаловке за рукав. У него довольно много новых привычек относительного этого человека в черном пальто, черных джинсах, черной водолазке, с какой-то болезненной бледностью в последние дни, и очках в тонкой оправе от Gucci, которые Ибо ему сам и подарил на прошлой неделе. Оказывается, в повседневной жизни Чжань обожал черный, как можно заметить, но это ладно. В отличие от Чжаня-из-Миннесоты, смешливого и фыркающего кота, грации которого можно было позавидовать, Чжань-из-Нью-Йорка становился все более дёрганным с каждым днем совместной жизни и возвращался к Ибо только в стенах дома, а конкретнее — в постели. Такие метаморфозы сбивали с толку, но Ибо был намерен разобраться в этом. Может, дело ещё было в погоде? Сентябрь выдался на редкость дождливым и пасмурным, и октябрь пока лишь перенял эстафету, добавив пронизывающий ветер в меню. Ибо все ещё держит Чжаня за рукав. Тот смотрит на него, словно вопрос о хот-доге имеет сакральное значение. Ван Ибо медленно кивает и Чжань рывком открывает дверь забегаловки, влетая в неё черной тенью. Хот-дог стоит 1,25, кофе стоит 1,95. Плюс-минус волшебная мелочёвка налога, два доллара на чай. Чжань задумывается и берёт пару пончиков в шоколадной глазури, смотрит на Ибо и заказывает ещё два, только теперь с посыпкой. Чжань оставляет смятые купюры на прилавке, забирает поднос и идёт к самому последнему столику у окна, рядом с мусоркой. Ибо не понимает, почему нельзя было сесть за нормальный столик ближе к выходу, но права голоса он точно здесь не имеет. Ну и хрен с ним. Ибо плюхается на стул напротив, первым делом делает глоток кофе. И морщится. — Да. Кофе тут дрянь. Еда слишком жирная и вредная, да. Но это именно то, что надо. Будешь с шоколадной глазурью или радужной посыпкой? — Я начну с хот-дога. Чжань кивает, вгрызаясь в мякоть пончика и тут же запивает его кофе. Горечь соединяется с приторностью, во рту горячо и немного жжёт язык. Сяо Чжань усердно жует и пялится на бродвей. Машины разъезжают яркими кляксами белого и красного, людей становится все больше и они ускоряются. В Нью-Йорке час-пик. В забегаловку постоянно кто-то заходит и выходит, текучка стремительна, но остаются внутри только единицы. Ибо не знает, как подступиться к этому Чжаню, и пока что, на пробу, легонько пихает его носком кроссовка где-то у щиколотки. Чжань переводит на него взгляд. — Это не было историей долбанутого вампира-гея, который трахается из чувства пустоты и скуки. Это было про банальное, человеческое одиночество, но через призму времени. Вечности. Не знаю. Да, клише, но не настолько же. Боже. Ван Ибо как раз откусил от своего хот-дога, но пока в рот попала только булка в горчице и соусе. Господи, как он скучает по цяоцзы, которые продавались в картонных коробочках недалеко от универа в Шанхае. Он уже вторую неделю никак не может затащить Сяо Чжаня ни в один из Чайна-таунов, хоть тот все обещается найти для этого время. Ибо делает глоток кофе, пока Чжань добивает свой пончик и переходит ко второму. — Тебе плохо не будет? За раз так много сладкого, ты же недавно только отравился анчоусами… Ладно, я понял, хорошо. Так. Вампир-гей, призма времени. Ну это ведь интерпретация. Режиссер увидел для себя так, ну и черт с ним. Надеюсь, хоть Вэй Усяню отстегнут за… — Режиссер увидел для себя так, и передал остальным людям. Которые не стали заморачиваться чтением романа, а пришли пожрать этот суррогат, чтобы в итоге сделать выводы. Но не только о спектакле, игре актеров и сценарии. Нет. Они сделают его и о книге. И читать не станут. А если станут, то у них уже будет подпорченное ожидание и может, они тоже не поймут. Это порочный круг непонимания, из-за которого история теряет свою ценность, и из-за такого невежества и получается, что ты написал очередной шлак. Хотя, может, дело как раз в этом. Хреново старался. Не знаю. — Вау. Ван Ибо откладывает свой хот-дог. Чжань опускает взгляд, поворачивается к окну и снова принимается жевать. Его пальцы в шоколадной глазури, взгляд скользит по прохожим, и он продолжает уже тише: — Это ведь… это как операция, понимаешь? Ты вскрываешь своё нутро и надеешься, что те, кто копаются в этом всём, поймут правильно, посмотрят и потом положат на место всё, как было. Тебе ведь не жалко, но только вот разместите так, чтобы всё работало. А они просто берут, вытаскивают, играются, закидывают как попало, зашивают и заставляют плясать. И в итоге… это совсем не то. И о тебе судят по твоему танцу, и никому нет дела до того, что ножки и ручки тебе прикрутили к жопе. Чжань комкает салфетку, запихивая остатки от пончика себе в рот. Аппетит у Ибо пропадает напрочь. Метафора слишком болезненная и гротескная. В стиле Вэй Усяня. В мыслях формируется нечто вроде размытой догадки. Он опускает свой мысленный опус о том, что достучаться до каждого — невозможно, и нужно учиться отпускать то, что так вымучиваешь, на свой страх и риск. Всегда найдутся те, кто не поймут и даже вывозят в грязи, но это не повод себя душить. Ибо осторожно подается вперед, пытаясь поймать чужой взгляд. — Чжань. Скажи мне ещё раз. Ты не читал этот роман, так ведь? Сяо Чжань отворачивается от окна, делает глоток кофе. У него в уголке рта след от шоколада, Ибо берёт салфетку с подноса и протягивает ему. Чжань остервенело трёт свой рот, отбрасывает салфетку обратно на столик и сцепляет руки в замок, упираясь в них подбородком. Ван Ибо думает, что ещё утром эти глаза были не настолько красными. Совершенно беспомощное чувство, наблюдать, как с твоим человеком творится что-то неладное и не знать, как ему помочь. Потому что он кусается. Ибо ведь пробовал. Но пробиваться через эти шипы, которые любовно выстраивались Сяо Чжанем не один год, очень сложно. Но ведь Ибо и не любил простые задачки, верно? — Я никогда не перечитываю свои работы, Ибо. Может и стоило бы, но тогда я начну это ненавидеть, желать исправить и что-то вроде… вводит в депрессию, как по спирали. Поэтому… я не читал этот роман. Я его написал. И да, я не говорил тебе. Просто… тебе он так нравится. Этот Вэй Усянь. Чжань усмехается как-то горько. Если попробовать сцеловать эту усмешку, она на вкус будет как этот дрянной кофе. Ибо соображает медленно. Сопоставляет факты с догадками, реальность с собственными предположениями. Выходит скверно. Он вздыхает и упирается локтями в стол, смотря на Чжаня чуть склонив голову набок. Тот не смотрит на него в ответ, откидывается на спинку и складывает руки на груди. Молчание затягивается и это раздражет Чжаня, он продолжает, словно защищаясь, хоть Ибо ещё ничего не сказал. — Ты бы разочаровался, я думаю. Наверное… уже? Он же твой любимый автор. И ты бы перестал быть честным относительно его работ, зная, что это я. А я так редко могу услышать… правдивое мнение обычного читателя. Не редактора или издателя, не критиков, которые читают всё это… замыленным взглядом. Не режиссеров или сценаристов. Да, можно пойти почитать форумы, но это не то, что живой отклик. И я… не знал, как тебе сказать. Всё не было удобного случая. До сегодня. Я думал, что пьеса будет хорошей, а потом можно будет… мягко подвести к этому. Но. Вышло как вышло. И ты… так удивительно понимал. Каждый рассказ. Какие-то детали в романах. Я не хотел потерять это. Иногда Ван Ибо хочется просто заглянуть в голову Чжаня, разложить там всё по полочкам, убрать всё красиво и следить за порядком, чтобы мусор не накапливался. С другой стороны — весь этот ворох хрен знает чего и есть его Чжань-гэ. И хоть порой это очень сложно и тяжко, это и завораживает. Ибо протягивает руку по столу, внутренней стороной ладони кверху, и кивает на неё. Чжань переводит взгляд с его лица на руку, медленно, словно не до конца уверенный в том, что понял правильно, он кладёт свою ладонь поверх и чувствует, как Ибо бережно сжимает её своей. Конечно, Ибо все ещё в глубоком шоке и у него очень много вопросов, но пока что в приоритете совсем не это. — Это просто значит, что я понимаю тебя. Не Вэй Усяня. И с какого хрена я перестал бы быть честным? Мне не страшно тебя задеть или сказать, что то, что ты делаешь — какая-то срань. Только потому, что знаю, что ты можешь лучше. Так же, как и ты не устаёшь говорить это мне, когда я пытаюсь постичь фотоискусство или приготовить тебе свинину в кисло-сладком. Любовь — штука строгая куда чаще, чем кажется, это не про то, чтобы трястись над чужим эго. Чжань. Тебя только это жрёт всё это время или есть что-то ещё? Пауза. Сяо Чжань закусывает щеку изнутри. Иногда Ибо бесит его до невозможности, потому что он так часто прав и так просто формулирует то, до чего он сам не может дойти годами. Но это та же причина, по которой он готов целовать каждый сантиметр его тела, слушать бесконечные истории про гоночные мотоциклы, разбираться в восхищениях по поводу системы налогообложения в Сингапуре, обещать ему смотаться в Шанхай на китайский Новый год, и не поднимать вопрос о его семье, согласившись на временный запрет обсуждения этой скользкой темы. Болезненной и скользкой темы, от которой Ибо отмахивается и закрывается, до обидного легко раскрывая самого Чжаня, словно тот несчастная скорлупка. Как сейчас. — Иногда я слишком боюсь тебя потерять и хочу сбежать. До того. Как это случится. И я в курсе, что это звучит жалко, и что сам я — жалок. Особенно когда говорю так. От таких людей обычно хочется отмыться и отвернуться. Может, это ещё кризис, знаешь. Перед днем рождения. Всегда так. Но я привык переживать это без кого-то под боком. Не любил встречать дни рождения, будучи в отношениях. Чтобы не запоминалось так. Чжань говорит это быстро и чётко, словно срывая пластырь, и, кажется, даже не моргает. Концепцию понять сложно, но Ибо старается. Обнимает чужую ладонь уже двумя руками, греет вечно холодные пальцы. Соседний узкий столик занимает компания ребят со скейтами, они облепили его со всех сторон и громко переговариваются, пережидая дождь. Ливень усилился, пытаясь тщетно вымыть всю грязь с бетонных небоскребов. Ван Ибо хочется спросить — кто это сделал с тобой? Ван Ибо хочется узнать — за что ты так со мной? Ван Ибо хочется поклясться, что он так никогда не поступит, и бояться не нужно. Ван Ибо притягивает чужую руку ближе к себе, целует костяшки пальцев. Чжань все ещё смотрит, он натянут, словно струна. Гордый, израненный, странный человек с этими огромными глазами, чётко очерченными скулами и родинками. Под губой, у уха, на шее. Ибо коллекционирует их. — Сбегай. Если тебе так легче. Только ты ведь уже смирился с тем, что я тебя всегда найду? Если нет, то сейчас — самое время. А хот-дог тебе лучше не доедать, я серьёзно. Лучше сварить дома суп. Тот с курицей, мне понравился. Хорошо? Сяо Чжань кивает. Он не чувствует себя менее жалким после этих слов, страха не стало меньше. Но появилось что-то другое. Он не знает, как это обозначить, но ему становится легче. Ибо снова прижимается губами к чужим пальцам, смотря на Чжаня исподлобья. Он говорит тихое «поехали домой». Сяо Чжань кивает снова. Позже, продолжая слушать дождь за окнами спальни, Чжань прижмётся к Ибо плотнее. Он уткнется носом в его шею, почувствует, как сквозь сон его обнимают крепче. Он решает просто поверить, что его правда всегда найдут. Как бы страшно ему ни было. Ибо достоин куда большего, чем это. Чжань будет стараться быть лучше. Храбрее. И если уж сбегать — то только вместе.