Lupinus: волчий цветок

x x x 16.

Мы никогда особо не помним начало сна, ведь так? Мы всегда оказываемся внутри того, что происходит. — Доминик Кобб

February. С самого детства Ван Ибо работает над тем, чтобы никто не мог посчитать, что он чего-то боится. Страх, в обычном понимании, это ведь слабость, которую можно использовать против тебя. Но правда такова: он боится очень многих вещей и учится это принимать. Просто использует свои страхи иначе. Это ориентиры, маячки и точки на карте, каждую из которых — стоит исследовать. Ему было страшно идти наперекор отцу и заниматься тем, чего он так жаждет. Было страшно говорить вслух близким о том, что он чувствует себя иначе, что он откровенно другой и с этим надо что-то делать. Он собирался подойти к Чжаню на пляже несколько десятков раз, столько же — поворачивал назад, но потом решился, и его сердце клокотало внутри в настоящей панике, словно он стоял перед лицом стихийного бедствия. В тот момент, когда он спросил его о поцелуе, часть Ибо молила о том, чтобы Чжань отказал ему, чтобы можно было повернуть назад. Но в то же время, он точно знал: что-то внутри него умрёт, если ему откажут. В каком-то смысле, Ибо жил в разных оттенках страха постоянно, но не давал этому управлять собой. И поцелуй… Ибо чётко осознал в тот момент, когда его губы коснулись чужих: он принадлежит этому человеку целиком и полностью, и не важно, что будет дальше и куда заведёт их обоих жизнь. В этот самый момент он отдал всего себя и… удивительно. Страх сразу же исчез. Это было настолько правильно и естественно, будто бы все события до этого вели его именно в этот темный коридор странного жёлтого дома. Исчисление его жизни началось по новой, это было поворотной точкой, всё уже никогда не станет прежним. Это заполнило его эйфорией, неожиданным чувством свободы, ведь он наконец-то стал собой. Но есть страхи, которые спрятаны на мглистом дне сознания. Где-то там, где ему снова шесть, пахнет выпечкой и цветочными духами, а Китайский Новый год дарит ему объятие матери. Она рассказывает ему сказку на ночь. На Ибо красная фланелевая пижамка, такого же оттенка вечернее платье мамы. Она уйдет, как только прозвучит слово «конец», а Ибо будет старательно сдерживать слёзы. Мальчики не должны плакать, он уже давно не малыш. Слезы не обрадуют маму. — Чудовище приходит в первый день Нового года, А-Бо. Но мы его не боимся, верно? Мы знаем, как с ним бороться. Нужно положить очень много еды при входе в дом, верно? А ещё что? — Красное… — Конечно, А-Бо. Чудовище боится красного цвета. Поэтому стоит одеться именно в него, развесить фонарики и пускать огненные цветы в тёмную-тёмную ночь. Знаешь, как они называются на английском? — Fireworks… Мама целует его в волосы. В дверь стучат и объятия пропадают. Ван Ибо просыпается. Огненные цветы, которые запускают в тёмную-тёмную ночь. Чжань тихо сопит, снова стянул с себя одеяло и теперь мёрзнет, жмётся к его боку. Ибо укрывает своим, касается губами у виска и старается тихо встать. Сон у Чжаня крепкий, но Ибо все равно перестраховывается. Лично для него достаточно малейшего шума, который не вписывается, чтобы сновидение рассеялось. Такое происходит всё чаще. Ибо проходит к комоду, чтобы достать домашние брюки и футболку. Они не изменяют своим привычкам и спят голыми, но всё же варить посреди ночи какао в одном фартуке — затея потенциально травмоопасная. Или стоит выпить чего покрепче? На широком подоконнике кухни стоят красные фонарики из IKEA с электрическими свечками внутри. Ибо включает подсветку вытяжки и роется в шкафчиках. Орешек приходит на шум, ластится к ногам. Ибо отвлекается на неё, чтобы поднять и побаюкать на руках, продолжая сканировать взглядом полки. — Вышла на охоту, м-м? Могу предложить тебе только витаминизированное молочко от какой-то хипстерской эко-лавки. Твой папка начинает переживать о твоем возрасте. М-м. Не говори ему, что я его так назвал, у него на это триггер. Орешек урчит на низкой ноте, Ибо, в задумчивости, прижимается носом к серой шерстке где-то у холки. Какао прячется за банкой с молотым кофе. Он опускает кошку на пол, на автомате чуть отряхивается и тянется за тёмным и кошерным порошком Hershey`s. Кто-то из издательства Чжаня советовал именно его, и как оказалось, не зря. Но каким бы ни был состав какао, у Ибо никогда не получалось сварить его так, как делал это Бингвен. За свою жизнь он пытал своего наставника и телохранителя множество раз, но ответ оставался тем же: три ложки какао-порошка, одна ложка сахара, цельное молоко; помешивать до кипения и сразу же снять с огня. И никакой магии. Бингвен лукавил, это сто процентов. Был какой-то секретный ингредиент. Ибо тосковал по этому вкусу, честно говоря, но никогда бы не признался. Ван Ибо достаёт маленькую кастрюльку, щедро высыпает какао, сахар, немного корицы, крошит туда остатки шоколадки. Он не пытается найти формулу какао-от-Бингвена, а действует по принципу «почему бы и нет?» В его мыслях все ещё голос мамы. Перед глазами — размытые салюты, огненные цветы в тёмном-тёмном небе, на которые они смотрели вместе. Мама держала его за руку, папа стоял рядом, а потом посадил к себе на шею. Ибо было страшно, но в то же время он чувствовал себя абсолютно счастливым. Страшно. Страшно от оглушающего свиста, от неожиданной близости с отцом, который и обнимал-то его всего пару раз до этого. Других детей купали в любви и нежности, трепали за щеки, взъерошивали волосы и называли чем-то забавным и ласковым. Да, зачастую, у ворот школы многих забирали няни, чаще всего — филлипинки. У Ибо был его Бингвен и Аи. Это они сидели на его соревнованиях, тайно возили на дополнительные репетиции по танцам, откровенно рискуя и подтверждая, что это занятия с репетитором английского. Танцы. Самая главная тайна от отца, как ему казалось тогда. Наивный мальчик. Ибо помешивает свое шоколадное варево, наблюдая, как обломки молочной плитки Brix начинают таять в молоке. Он усмехается, когда слышит шаги. Кажется, вопреки тому, что Чжаня не может разбудить даже клаксон пожарной машины под домом, он всегда просыпается, если Ибо встаёт с постели. — Приснился кошмар, м? Отойди, я доделаю. Тоже хочу. Так пахнет… Чжань тихо хрипит ото сна, трет глаза и подходит ближе, укладывая подбородок на чужое плечо, а затем заключая Ибо в объятия. Тот чуть оборачивается, чтобы оценить и усмехнуться снова: Чжань заморочился только шортами, и скоро замёрзнет. Ибо отвечает почему-то шепотом: — Принести тебе футболку или сразу толстовку? — М-м. Толстовку. Твою хочу. Розовую. Ибо кивает и вручает Чжаню деревянную ложку, выпутываясь из объятий. Чжань провожает его взглядом, отворачивается к кастрюльке и тянет носом насыщенный аромат. Он не был уверен, как именно Ибо любит пить какао, но был решительно настроен довести его до консистенции горячего шоколада, а не чего-то наподобие обычного несквика. В ход пошла ещё одна плитка шоколада, в этот раз молочный Ritter Sport, немного ванильной посыпки и… щепотка перца. Такой горячий шоколад Чжань попробовал в Новом Орлеане. Ему было чуть больше двадцати, время первой поездки по Штатам. Тогда Ченг и Сюин только начали встречаться, сам он косил под битника с загадочной внешностью азиатского денди, был в паршивых отношениях с одним барабанщиком и знать не знал, что перец так хорош, когда смешаешь его с какао-порошком, а потом зальёшь горячими сливками. Его научил этому один гватемалец, когда они пытались похмелиться в очередном пабе Французского квартала. Чжань помешивает густеющую массу, подавляет зевок. Он смотрит на фонарики на окне, подмечает, что за ним вновь идёт снег. Крупные хлопья, они лениво парят в морозном воздухе, словно в геле стеклянного шара. Чжань был бы не против жить в таком. Только они с Ибо, Орешек, куча виниловых пластинок, которые они наконец-то смогли бы прослушать. Ибо сначала наверняка бы ворчал, но потом оценил бы всю прелесть приглушенного звучания в смеси с шорохами и гулким треском. Чжань усмехается собственным мыслям. Он немного выпадает из реальности, продолжая размышлять о звучании музыки на разных проигрывателях. Зачем-то пытается вспомнить, кто изобрел радио, но в голове что-то смутное. Он ощущает поцелуй ближе к шее, затем отвлекается на то, чтобы укутаться в толстовку. Ткань пропахла его Бо-ди. Это то, на что Чжань и рассчитывал. Он разливает горячий шоколад по кружкам, вручает одну Ибо и говорит одними губами «диван». Они словно боятся разбудить кого-то ещё в их доме, или, быть может, неосознанно следуют традиции и прячутся: чудовище не должно вас найти, тем более — на них ведь нет ничего красного, они так рискуют. Кружки стоят на низком столике, Чжань разбирает подушки, а Ибо стягивает с подлокотника плед. Вскоре они кутаются в него, руки тянутся за какао и приходит очередь первого глотка. — Чжань… Что ты добавил? — М? Тебе не нравится? Ибо смотрит как-то странно, но может, это просто игра света? Это всё бумажные фонарики, которые расставлены по полу у окон и книжных полок. Бумага цвета граната, теплый свет от энергосберегающих лампочек внутри. Как хорошо, что Чжань вспомнил вчера о батарейках до того, как они дошли до касс. Он все ещё ждёт ответа, но Ибо просто целует его. Сладкое касание измазанных губ, толкнуться внутрь, подхватить влажный язык, ощущая легкую горечь шоколада и тепло красного перца. Ибо повторяет, едва отстранившись: «Что ты добавил?» — Перец. М-м. Сычуаньский. Можно было и красный, но в этом есть слабый привкус гвозд… Чжаня целуют ещё раз и плавно отстраняются. Ибо устраивается так, чтобы опираться на чужую грудь, снова делает глоток и прикрывает глаза. Лежать так — хорошо. Но он знает, что Чжань спросит снова, так что решается начать первым. У него тоже есть вопросы. — Я дочитал твой роман. И запомнил последнюю фразу. Не бывает любви без ожидания её утраты. И это предчувствие отчаяния… выступает сближающим фактором. Мне вроде и понятна эта мысль… Но я хотел бы тебя послушать. Чжань тихо хмыкает, тянется рукой к столику, чтобы поставить кружку. Его чуткие пальцы зарываются в темные пряди Ибо, массируют, неторопливо поглаживают за ушами. — У Тревора в этой истории депрессия. А депрессия — это надлом любви. Но если брать эту фразу вне контекста… Скорее, я имел в виду, что… М. Когда ты любишь кого-то, ты не думаешь, что-то вроде… «Если он/она вдруг уйдет, ничего страшного, найду кого-то другого». Это не то, как работает настоящее чувство. И от одной мысли, что такое может произойти, тебя сковывает страх. И если он также зеркалит в другом человеке, то это сближает. Объединяет. Как перед лицом врага. Ибо делает ещё глоток. Пряный и сладкий вкус, затем легкое онемение от перца по языку, словно мягкое покалывание слабого тока. Он облизывает губы, ставит кружку на столик и откидывается на чужую грудь по новой. Чжань принимает такой «удар», целует в волосы и продолжает прерванное занятие. Ибо размышляет вслух, не особо отслеживая поток мыслей: нет нужды контролировать это рядом с Чжанем. — М-м. Страх потерять… сближает. Страх… сближает. М-м. Я могу понять. Только я не боюсь, что ты «вдруг уйдешь»… Я боюсь, что тебя может что-то или кто-то забрать. Знаешь, в детстве я иногда думал, что мама не сама уходит после Нового года каждый раз… А что это чудовище забирает её. Это всё та дурацкая легенда, помнишь? Её всем рассказывают в детстве, когда говорят про Новый год… М-м. Мама рассказывала её много раз. Это был тот праздник, когда она была… М. Теплее? И всегда в красном платье. Мы смотрели салюты вместе, потом мне делали «американское какао». Она говорила со мной больше на английском… Но саму сказку рассказывала на кантонском диалекте… Такая каша в голове была всегда, м-м, но это не так важно. Мне нравилось, как она описывала чудище. В этот момент объятия становились крепче. Было страшно. Но это и правда… делало нас очень близкими. Во всяком случае, пока я верил, что она боится чудовища так же, как и я. Чжань утыкается носом в волосы Ибо, трётся и целует у макушки, запрокидывая голову после. Тени на потолке похожи на сплетение ветвей. Это они и есть — часть фонариков стоит позади вазонов с гибискусом и комнатным клёном. — Не существует такого чудовища, которое могло бы забрать меня у тебя, Бо-ди. Не в этой Вселенной. Ван Ибо усмехается. Он нащупывает руки Чжаня и устраивает их на своей груди, сжимая ладони. Пальцы у Чжаня прохладные, их приятно поглаживать, отогревая. Почему-то подобные фразы не звучат смешно или напыщенно, когда звучат в тишине глубокой ночи, только лишь друг для друга. — Интересно. У нас во всех Вселенных такая удачная термодинамика? Может, в этом смысл? — В поддержке взаимовыгодного теплового обмена? Это так романтично, Бо-ди. — А романтика ещё под запретом, да? — Безусловно. Никакой романтики и никакой политики. Чжань улыбается, когда Ибо начинает тихо смеяться. Он ерзает, в итоге они оба сползают по дивану ниже. Ибо устраивается на чужой груди по новой, теперь щекой, прижимаясь и обнимая крепче. Они лежат так, тихо переговариваясь, пока ночь нехотя отступает перед холодным рассветом. х х х Сяо Чжань наблюдает. Аудитория скоро не сможет вместить в свой амфитеатр всех желающих, а люди продолжают проползать в двери. Многие садятся просто на пол и на ступени, а он всё молчит, опираясь о кафедру. Публика очень разнообразна. Он смотрит на мужчину преклонных лет, которому уступил место Абиг — выпускник курса операторского мастерства. Это первое публичное выступление Сяо Чжаня со времен пресс-конференции в январе, где он подтверждал, что является тем самым Вэй Усянем. Он подчеркнул, что в его планы не входило открываться и издание The New York Herald ждёт судебное разбирательство. Но, раз уж так вышло, пришло время брать на себя ответственность. Чжань смотрит, как многие читают текст, который передаёт проектор на стену позади него. Он оборачивается, чтобы перечитать вновь. «Даже если абстрагироваться от религии, гомосексуализм —это сексуальное извращение. Это жалкая, ничтожная, второсортная подмена реальности, презренная попытка бегства от жизни. Поэтому, он не заслуживает сострадания, не заслуживает лечения, так как не является мученичеством, и относиться к нему стоит не иначе как к смертельной болезни». Чжань клацает по пульту и под текстом появляется следующая строчка: «Журнал Time. 1966 год». — 26 июня 2015 года… Барак Обама, 44-й президент Соединённых Штатов Америки, легализировал однополые браки по всей территории США. На тот момент прошло 49 лет со дня этой заметки. Сейчас уже — пятьдесят пять. Люди начинают аплодировать, Чжань чуть усмехается и щелкает по пульту снова. Он прощелкивает кадры с празднования этого события, и останавливается на снимке, где он улыбается, пока Ибо обнимает его со спины, уткнувшись носом в шею и смотря в объектив. Они были на Coachella, где-то второй день фестиваля. Это фото было сделано случайно. Совсем не глянцевое, абсолютно домашнее — они были такими помятыми, уставшими и счастливыми. Снимок стал вирусным в китайской сети, хоть и банился множество раз. Чжань откладывает пульт и поворачивается к публике. — Я могу привести множество других фактов, которые демонстрируют прогресс в восприятии человечеством нас самих, не важно, по какой именно категории. Мы ведь так любим все распределять по ним, верно? Но я не имею права судить о многих из них, потому как не принадлежу к их культуре, а вот эта тема — мне близка. Вопреки тому, что не во всех странах на земном шаре эта тенденция поддерживается на законодательном уровне, я всё же вижу этот глобальный процесс. Просто кому-то нужно полвека, кому-то — целый век. Но главное, что это процесс, а не статика. Динамика всегда лучше, чем застой, это касается абсолютно всего. Даже построения кадра, как знают те присутствующие, которые сдавали мне экзамены. Я вас вижу, ребята, и мне очень приятно, что вы пришли. Одобрительный гул и смешки. Чжань поворачивает голову, хоть в этом, кажется, не было нужды, и видит первым: в аудиторию протискивается Ибо, многие подмечают его и начинается новая волна смешков и аплодисментов. Ван Ибо машет на всех руками и садится на пол у края ступеней. Сяо Чжань посмеивается и качает головой, когда он говорит ему «ты продолжай-продолжай», это слышат первые ряды, так что Чжань даёт всем время на просмеяться. Ибо снова опоздал на его лекцию, что-то в этой жизни определенно остаётся стабильным. Чжань говорит о сложном вопросе равенства, рассуждает об истории Штатов, о том, чем всё же общество здесь отличается от других стран, выводит минусы и плюсы, имея право рассуждать с точки зрения человека, который прибыл в эту страну в более осознанном возрасте, и мог сравнить многие пласты. Суть сводится к возможной модели, в которой причудливо соединяются положительные стороны всех рабочих схем. И хоть выглядит это несколько утопично, и он признает это, но ведь только из-за таких вот мечтателей и получается что-то хорошее, верно? Сюин смотрит, как няня баюкает малыша на своих руках, приговаривая что-то на… тагальском? Или это просто филиппинский? Сюин всё равно, на самом-то деле. У неё болит грудь, у неё болит поясница, у неё болит… всё то, что ещё будет болеть очень долго. Ну и голова, конечно. Телефон звонит и она берёт трубку не глядя, открывая холодильник. Ей постоянно хочется есть, и в этом абсолютно точно нет её вины — до этого она была инкубатором, теперь она является едой для Закари. Почему они дали своему корейско-китайскому ребенку древнееврейское имя? Спросите бабушку Ченга, которая назвала его Алистером, у Сюин нет ответа. А ещё сил. Няню зовут Эймил и ей пятьдесят семь. Когда Сюин занималась вопросом поиска гувернантки, возраст от пятидесяти был важным критерием. Она бы не выдержала сейчас рядом с собой барышню младше, ей-богу. Сюин достает канистру апельсинового сока и бахает ею о стол. Эймил тихо замечает, что апельсиновый сок — спорный напиток для кормящей мамочки. Сюин смотрит на неё и наливает сок в высокий стакан. Она в процессе отлучения Закари от своей груди, так что, вашу мать, она уже начнёт пить хренов апельсиновый сок, который любит всей душой, спасибо большое. — Да? О, Чжань, это ты. Прости, не видела стрим твоего выступления в NYFA… Да. Сюин принимается пить холодный сок большими глотками. Чжань, как всегда, убеждает её, что ничего страшного нет и звонит он вообще по другому поводу. Сюин уже выбирает несколько фраз для обозначения отказа — до многих так и не дошло, что она теперь с ребенком на руках, и у неё нет моральных и физических сил на какие-то встречи, походы по магазинам, и что там ещё можно придумать. Может, желание и бывает, просто чтобы тупо вырваться из этого утомляющего алгоритма, но оно исчезает, как только появляется альтернатива в виде полуденного сна. И как только другие женщины справляются в одиночку? Но Чжань не предлагает ей прогуляться. Он уточняет у неё контакты травматолога. — Что? С тобой что-то? С Ибо? В каком смысле… что он сделал? Закари откровенно просится на ручки к своей маме, не переставая натужно реветь. Сюин забирает малыша из рук няни, которая отходит, чтобы перемыть посуду — Эймил не доверяет посудомоечной машине, когда дело касается детской посудки. Закари успокаивается, причмокивая губами. А Сюин понимает, что кроме травматолога для Ибо из-за его руки, возможно, понадобится и адвокат. И это паршиво, ведь тот, у кого сейчас челюстно-лицевая травма — считается одним из лучших на этом поприще, хоть занимается вопросом сохранения и умножения капиталов богачей. Ван Ибо имел счастье познакомиться с Главным Бывшим в жизни Чжань-Чжаня. И это не могло закончиться чем-то хорошим, так что, если подумать, Сюин и не должна быть удивлена. — Знаю, что ты вряд ли доволен, но… знаешь. Мы все всегда хотели дать ему по морде, Ибо просто наконец-то сделал это и я горжусь им, хоть он и пиздюк у тебя. М-м? Что? Да Закари ещё ничего не понимает и это ещё не самое худшее, что я при нём говорю. Ему ещё и двух нет. М-м? Что? Ну и чем ты думал, когда говорил это? Ты же знаешь Ибо… На этой фразе Закари начинает дрыгаться и Сюин опускает его на пол. Эймил тут же бросает посуду и начинает следить за малышом — мальчишка постиг радость прямохождения, но начал сразу с бега, а не с неуверенных шажков, надо быть начеку. Сейчас малыш прилип к ноге мамы и стоит, лепеча себе что-то под нос. Звучит это довольно одобрительно. Видимо, он разделяет мнение мамы на этот счёт — за его крестного определенно стоит бить чужие морды. Сюин все ещё говорит с Чжанем, слушая подробности, и жестами пытается донести до Эймил, что им всем пора собираться. Сегодня ещё не было прогулки? Вот и самое время. Заодно и с пользой.