Lupinus: волчий цветок

x x x 17.

Даже дикие звери, будучи томимы голодом, обычно возвращаются на то место, где они однажды покормились. — Марк Туллий Цицерон

Still February Ушиб кисти можно получить разными способами, но механизм всегда один и тот же: мелкие кровеносные сосуды и капилляры разрываются, кровь выбрасывается под кожу и образуется гематома. У Ибо пульсирует запястье правой руки, если коснуться — горячо. Отек ближе к лучезапястному суставу. Он знает, что в этом нет ничего серьезного. Бережное отношение, втирание мазей. Пока что он занят прикладыванием куска мороженой рыбы, которую для него любезно завернули в полиэтиленовый пакет. Чжань заканчивает говорить по телефону и подтягивает стул, садясь рядом. — Покажи. Ибо морщится, убирая кусок замороженной форели и показывает руку Чжаню. Тот осматривает её и говорит положить рыбешку обратно. И это уже в третий раз. — Ты проверяешь каждые три минуты. Нужно хотя бы десять. — А, прости-прости. У тебя богатый опыт, да? — Я катаю на скейте, как ты думаешь? Чжань отмахивается от него, потирает шею и щеки, как всегда, когда нервничает. Ибо до странного хорошо. Он понимает, что поступил импульсивно, глупо и совсем не так, как ожидалось от цивилизованного человека. Бла-бла-бла. Но Ибо уверен на сто процентов — он всё сделал правильно. — Ты как-то говорил, что я не твой типаж. Так значит… вот это был… твой типаж? Сяо Чжань не хочет разговаривать. Ему не импонирует расслабленность Ибо. Он снимает с себя пиджак и перекидывает его через колено, откинувшись на спинку стула. — Он пошёл за тобой в туалет или ты за ним? Ибо тихо фыркает, за этим следует короткий смешок и он запрокидывает голову, жмурясь. Конечно, его челюсть чуток побаливала, немного ныло у ребёр. Но вся сочность боли все ещё концентрировалась в кисти. Он терпел и похуже. — Он пошёл за мной. Ударил первым я. Ну как ударил… прижал за его горлянку к стене. — Вау. Какие мы крутые. Ван Ибо переводит взгляд на Чжаня и пожимает плечами. Тот не смотрит на него в ответ. Ибо продолжает, растягивая гласные в словах: — Я держался весь вечер. Toy-toy, это ведь наша песня играет? Toy-toy, а помнишь Нью-Мексико? Toy-toy, ты так хорошо выглядишь. Toy, toy, toy.Тебя дёргало каждый раз, когда он произносил это t o y. — И поэтому ты решил повторить его сотню раз сейчас? Вот за это Ибо хочет попросить прощения, но молчит. Он прикрывает глаза. Официанты ресторана «Толстый Будда» переквалифицировались в уборщиков. Вокруг них нарезает круги пацан со шваброй. Ибо слышит, как он елозит ею по полу, приоткрывает глаза и смотрит. Парниша плавно удаляется в другой конец зала. Ибо переводит дух, потирает у виска свободной рукой. Рыба чуть было не падает, но он вовремя подхватывает её, чтобы пришлепнуть на отекшую конечность. Надо как-то подобрать слова. — Я знаю, что он был мудаком, и знаю, что называл тебя игрушкой. И ты был не против долгое время. Знаю, что он сделал тебе очень больно, а твои друзья каждый раз становятся… странными, когда речь заходит о том периоде твоей жизни. И я ни о чем не спрашиваю. Но я весь вечер наблюдал, как он изводит тебя. Я предлагал уйти, потому что ты стал бледным, как эти дебильные скатерти. «Нет, Бо-ди, всё в порядке». Ты перестал есть, всё время только пил. А он кружил рядом, как хренов падальщик. — Ты повёлся и сделал ровно то, чего он хотел. — М-м. Он хотел исправить себе прикус и искал дешёвый способ? Well, я щедрый, ты же знаешь. Чжань хмыкает, сложив руки на груди. Он наконец-то смотрит на Ибо. Тот все ещё горд собой, с этой дурацкой рыбой на руке и ухмылкой краем рта. Сяо Чжань не знает, как начать. Прикус... господи. Чжань хотел похоронить эту историю вместе с собой, доверяя ошметки себя прежнего своим книгам, но не проговаривая всё это дерьмо вслух. Он в курсе, что это ошибка, ладно? Он бывал у психотерапевта, но писать романы оказалось куда лучшей терапией. Ещё и дешевле, будем откровенны. — У Ричарда правильный прикус. Идеальное тело. Хватка питбуля. И мозги психопата. Благодаря ему я искренне считал, что со мной много чего не так. Во внешности, в поведении, в том, как я рассуждаю. Сейчас это кажется даже смешным, но он даже убеждал меня в том, что у меня проблемы с памятью. Я не так всё помню. Когда тебе постоянно говорят и убеждают в чем-то, и делает это человек, который тебе симпатичен, ты поверишь. Даже когда он скорее дрочил мной, чем занимался сексом, я думал, что это со мной что-то не так. Мне было девятнадцать, первый курс. Я был с ним три года. Однажды он просто ушёл. Игрушка надоела. Я ждал, день ото дня, что он вернётся. Со страхом. Я расслабился где-то через год. Забыл — ещё через два. И увидел его сегодня. Это шоу, Ибо. Ему хотелось увидеть мою реакцию. Твою реакцию. Ему интересно. С недавних пор я… публичная личность. Не сказать, чтобы меня было трудно найти до этого, но сейчас-то я везде. Меня зовут на шоу, интервью, рекламные кампании. Ты когда-то спрашивал меня, от чего я прячусь, верно? От многого. Но ещё и от конкретного человека. И ты ничего не можешь с этим сделать. Никто не может. За нарушение границ и унижение, за жестокость в словах и извращенный секс с твоего согласия, которое получено путем манипуляции и шантажа, никого не сажают. Ну и это ведь просто смешно. Ричард старший партнер компании Hadley & McCloy. Его паутина липкая, окутывает весь Манхэттен. Его нельзя записывать в свои враги, Ибо. У тебя их становится слишком много. Это глупость. Всё только разрешилось с Линь Ди. Надо… как-то разрулить это дерьмо теперь. Надеюсь, он насладился шоу и не воспринял… челюсть близко к сердцу. Блять. Кого я обманываю… Ван Ибо молчит. Чжань отворачивается. Ему хочется выпить. Он чувствует себя грязным. Это затёртое чувство наполнилось силой, вымазало его собой. Но Чжань даже не дёргается: он знает, что никакой душ и ожесточенное трение мочалкой не поможет. — Что было в Нью-Мексико? Сяо Чжань выдает нервный смешок и поворачивается к Ибо. Тот смотрит слишком серьёзно для человека, у которого с руки капает талая вода от форели. — В Нью-Мексико… Ничего. Мы ехали компанией. Летом. По приколу. Только ему резко перестала нравиться такая мысль, так что мы остались в дешёвом мотеле. Делать там было нечего. Так что он много пил, потому что хотел, а я… чтобы просто… ты понял. — Нет, я не понял. — Бо-ди… — Зачем ты бухал в дешёвом отеле где-то в Нью-Мексико с ебанутым мудаком? Чжань выдерживает паузу и спрашивает, понизив голос: — Ты пытаешься спросить у меня, почему я оставался с ним и не ушёл сам, осознавая, что это полный пиздец? Ты это имеешь в виду? Ван Ибо не уверен, что именно он там имеет в виду. Он чувствует ненависть ещё больше, чем прежде. Она зарождается глубоко внутри, вызревает до гнили, чтобы вспениться. Она нуждается в том, чтобы быть выплеснутой, и Ибо очень жаль, что Ричард Вуд ушёл так поспешно. Чжань видит это. Он понимает этот взгляд. Но он не может объяснить. — Если бы я только знал ответ, Ибо. Я не любил его, если тебе это интересно. Я не знал, что это, пока не встретил тебя. Так что все мои книги можно выбросить — это жалкая попытка понять то, что было мне недоступно. В моей жизни было всё, кроме этого. Влечение, пагубная страсть, стокгольмский синдром, если хочешь. Ты не поймешь, почему я не смог уйти и почему даже не пытался. Это отвратительно, я знаю. Это вдвойне сложно, потому что признать, что ты был жертвой, когда ты… мужчина… не то чтобы женщинам как-то легче или это «естественнее». Насилие любого рода не должно быть для человека естественным, но история доказывает обратное. Просто… я никому так и не рассказывал подробности или что-то вроде. Было и было. Он исчез. И я отчаянно верил, что насовсем. — Нет. Ты не отвратительный. Я не могу понять, это верно. Но ты не отвратительный. Чжань закусывает щеку изнутри и отворачивается, кивая. Он встаёт, накидывая на себя пиджак и подает Ибо руку. — Поехали в больницу и потом домой, Бо-ди. Думаю, никто не обидится, если рыбу мы заберём с собой. Я уже перевёл администрации… сумму за погром. Должно покрыть эту форель. Ибо криво усмехается, хватаясь за чужую ладонь. — Из неё можно сварить что-то… должна же быть хоть какая-то польза. — Действительно. х х х На Чжане был дешевый парик, когда они познакомились. Ричард цедит виски, морщится из-за боли в челюсти. Всё не так плохо, как могло бы быть. Он усмехается, вспоминая, как этот парнишка приложил его затылком о стену. Было интересно. Он давно не ощущал такой интерес. Ричард вспоминает: пакли искусственных черных волос, размазанная подводка, какой-то костюм, который, как позже объяснили, был традиционным ханьфу. Это была вечеринка в кампусе в честь Хэллоуина. Одна из тех, которая имела обыкновение затягиваться на пару дней. Ричард пришел туда, по правде говоря, чтобы просто потрахаться. А наткнулся на такой приятный сюрприз для долговременной игры. Чжань танцевал настолько вызывающе, вряд ли осознавая, как это выглядит. После самбуки кажется, что ты либо Том Круз, либо Моника Белуччи. Чжань явно ставил на второе, и… был прав. Ричард был очарован. Ричард захотел это себе. Чжаня не портило ни одеяние, ни искусственные волосы. Чжань оказался девственником, он объяснился с ним в туалете, смешно скатываясь в китайский, что не делал ничего больше, чем минет и дрочка. Ричард пообещал ему, что они не будут торопиться. Он хотел насладиться этим подарком от Поднебесной. Когда ещё будет такая возможность завести себе азиатского мальчишку? Он был таким наивным. Улыбался так ярко. О, это было вкусно. Ричард, казалось, высосал из него все за те три года. В какое-то утро он увидел этот потускневший взгляд, острые колени и локти. Ему стало противно, и он ушёл, особо не вспоминая. И вот совсем недавно… как гром среди ясного неба. Во всех новостных лентах, журналах, билбордами на Таймс-сквер. Чжань стал старше, интереснее и совсем не выглядел сломленным. В его взгляде снова был тот самый огонь и озорство, Ричард был заинтригован. Достать приглашение на закрытую вечеринку в «Толстом Будде» было вопросом двух звонков. Он наблюдал издалека. Постепенно садился всё ближе. А затем не отлипал от Чжаня считай весь вечер. Тот не порывался уйти, улыбался вежливо. Было так много гостей, важных инвесторов, продюсеров, режиссеров. И, конечно же, весь цвет азиатской диаспоры Нью-Йорка. Надо было держать лицо. Лицо это, надо сказать, стало ещё красивее. Как и всё тело. Сяо Чжань был выдержанным вином, и вкус наверняка изменился. Ричард хотел попробовать. Но была одна проблемка, так ведь? Но и это не беда. Так даже куда интереснее. Красота создана для того, чтобы быть разрушенной. Это её глубинный смысл. Отдельный вид удовольствия, если хотите. Раскурочить нутро, рассмотреть под всеми возможными углами, коснуться каждого сантиметра, обозначив свои следы, смять и выкинуть. Ценность красоты в её скоротечности. Так рассуждал Ричард. И любил красивые вещи. Это особый вид наслаждения, когда можешь позволить себе приобрести истинный шедевр и провести по нему канцелярским ножом, соскабливая слой маслянной краски. Ричард был разрушителем мандал. Это было его религией, смыслом, который позволял миру вокруг заиграть яркими красками. И как же ярко горел Сяо Чжань в своё время. Быть может, сейчас это будет ещё ярче? Ричард усмехнулся своим мыслям и допил виски одним глотком. Он хочет проверить.