Lupinus: волчий цветок

21. x x x

<— Убить или пощадить? — Пощады не существует. Мы ее придумали, создали в тех частях мозга, которые слишком сильно развились с первобытных времен. — Но это значит, что не существует и убийств. Просто мы придаем им значение.>

March, 31 Чжань поднимает руки, чтобы помощнику звукорежиссера было удобнее крепить адаптер на его брюки. Парнишка нервничает, старается не смотреть в его глаза, тихо бурчит «повернитесь, пожалуйста, сэр». Чжань чуть усмехается и поворачивается. Проводок тянется под рубашкой, петличку вытягивают и крепят к расстегнутому воротнику черной мушкой. Помощник ещё раз проверяет адаптер, надевает наушники и просит Чжаня поговорить. Тот начинает считать, чуть двигается, чтобы было понятно ловит ли микрофон шорохи ткани. Ассистента зовут Дилан, и Чжань знает это, потому что слышал, как его звали пару раз. Он говорит «спасибо, Дилан», и тот невольно краснеет и всё же смотрит на него. Чжань улыбается и уточняет, всё ли хорошо и может ли он теперь отойти и выпить немного кофе? До эфира ещё минут пятнадцать, а ему надо взбодриться. Дилан заторможенно кивает. Кажется, это тот самый «эффект Сяо Чжаня» о котором говорили ему Мэй-Мэй и Дороти. При близком контакте с мистером Сяо ты невольно задумываешься о своей ориентации, но не в том смысле, что от него фонит сексом или типа того. Он просто… очаровательный? Безмерно вежливый? Словно истинный англичанин в азиатском обличии? И эти его глаза. Нельзя сказать, что Сяо Чжань абсолютно красив, это слишком растянутое понятие, что это вообще значит? Но, что точно можно о нём сказать, — кем бы ты ни был, ты не можешь остаться равнодушным. У всех довольно разная реакция, но Дилан попадает в тот процент, который начинает робеть и вести себя, как дебил. Вот например сейчас — он чуть было не врезался в Рика, который нёсся к Чжаню со стаканчиком кофе. Этот экземпляр входил в другой процент: он начинал улыбаться, страдать словесным поносом и бесконечно кивать, когда подобные мистеру Сяо оказывались рядом, а потом обязательно пересказывал бы об их встрече бесчисленное количество раз. При этом каждый из них отличался бы от другого всё новыми деталями. Дилан надевает наушники снова. Он слышит, как Чжань говорит: «Спасибо, Рик. О, даже со сливками… Спасибо большое». Понимаете, да? На целую минуту этого контакта тот самый Рик, который питается доставкой мексиканской еды, не может долечить акне и терпит поражение с девушками каждый раз, но вовсе не из-за прыщей, а из-за своей слабовольности, чувствует себя причастным к чему-то прекрасному и хорошему. Дилану трудно объяснить это как-то иначе, в голову приходит слово «аура», и оно кажется сейчас корректным. И как студенты мистера Сяо вообще выживали? Будь у Дилана такой препод, он бы, наверное, начал заикаться и перевёлся на другой курс. Он стягивает наушники с головы и подходит к столику, чтобы налить себе спрайт. Сейчас пять утра. Они снимают выпуск Good Morning America, и Сяо Чжань их гость. Они заполучили его с боем — его агент, суровая кореянка с какой-то типичной фамилией, вроде… Ким? Да. Она долго не давала на это добро. Сначала Чжань должен был быть принят во все программы и эфиры азиатского сообщества, а уже потом идти дальше. На заявление, что это явный обратный расизм, эта Сюин ответила лишь «вам не понять». Никто и не мог с этим поспорить, но при этом канал отвалил за Сяо Чжаня в утреннем эфире немалое бабло. Рейтинг должен взлететь до небес, ведь их определенно точно будет смотреть то самое «азиатское сообщество», и не только на этом материке. Хоть и замыленное через VPN, реальных цифр не подсчитать, но какая разница, если есть охват? Дилан выныривает из своих мыслей, оборачивается и видит Дороти. Та тоже очаровательна, как только может быть очаровательна девушка с ямочками на щеках. Они как раз появляются, ведь она улыбается. Какому-то мужчине в костюме. Волевой подбородок, прямой нос, четко очерченные губы. Он смотрит на неё с улыбкой, но, как часто бывает со светлыми глазами, те не передают тепла. Дилан тут же чувствует себя премерзко. С его-то носом картошкой и изморенным видом только вчерашнего студента. Да, Дороти нужен именно такой мужчина, не Дилан. Этот лощеный обладатель джекпота в генетической лотерее приобнимает девушку и оставляет у её виска целомудренный поцелуй, пока взгляд направлен на Сяо Чжаня. Возможно, они знакомы? Этот мужик смотрит на него как-то странно. Дилан не может отнести его ни к одной придуманной категории «эффекта Сяо Чжаня». Интересно, режиссер отругает Дороти за то, что снова таскает своих хахалей на площадку? Мужчина переводит на него взгляд. Хочется отвернуться, сразу стало очень неуютно: холодно и липко одновременно. Дилан опускает взгляд и отходит подальше. Надо выбросить всё это из головы и сосредоточиться на работе. Голос режиссёра в динамиках говорит о начале, до записи всего пять минут. [У вас (1) голосовое сообщение] Помнишь, как ты играл для меня, Toy-toy? Такой тонкий и звонкий. Я накинул на твои худые плечи халат. Ты крепко держал смычок, закрыл глаза. И играл, отдавшись чувству. Это был Паганини, верно? Скрипач, который продал душу дьяволу. А играл ты набивший оскомину двадцать четвертый каприс, но как это звучало. Я впервые действительно его _услышал. Конечно же ты умел играть Паганини, как любой благовоспитанный азиатский мальчишка, на которого семья тратила все свои сбережения. Ты что-то говорил, не помню. Кажется, твой дед играл, да? М-м. Но я больше люблю Баха. Он более… чист? Драматичен, честен, необъятен. Жалкой человеческой души не хватает на то, чтобы действительно ощутить его. Я бы хотел, чтобы ты сыграл для меня один из его концертов для скрипки. Но ты можешь подарить мне шедевр куда лучше. В тот момент, когда увидишь меня сейчас, а потом — не найдешь. Начнешь слушать это сообщение. Это мой последний визит. Я пришёл только за этим взглядом. Ты чувствуешь это, Шон? Страх. Твой страх. Я так по нему скучал, Toy-toy. И сейчас он будет пиком нашей истории, Чжань. Пальцы уже дрожат или ты подавляешь это в себе? Тебя тошнит? Сухо ли в твоем рту? Колотится ли сердце так, что хочется вытащить из себя вены, лишь бы всё прекратилось? Твои мысли сейчас хаотичны, верно? Я так много знаю о страхе, но я никогда его не чувствую. Это так скучно, Toy-toy. Ты не понимаешь, что происходит? Прости-прости. Немного терпения. Ты всегда им отличался. И когда учился играть на скрипке, и когда покорно склонял голову. Все когда-нибудь заканчивается, даже боль. Это были твои слова, и тебе лучше знать. Я не могу судить, это чувство мне недоступно, а так хотелось бы. Это словно глухая стена между мной и остальным миром, но благодаря ей я вижу суть вещей. Но все эти… эмоции. Мне приходится переживать их через других, чтобы понять, как лучше использовать то или иное. Ох. Жалуюсь тебе, но ты ведь можешь хотя бы представить, если не понять. Ты же писатель, Чжань-Чжань. Я посчитал. Ты убивал меня в своих книгах ровно одиннадцать раз. Разные романы, бесконечные истории, но я узнаю себя, когда вижу. Тебе становилось от этого легче? Не беспокойся. Я не бессмертен, и это лучшая новость. Барахтаться в этом болоте вечность… худшая перспектива, но пока что мир ещё способен меня удивлять. И ты — одна из этих частиц удивительного. Твои глаза. Если бы не они, может, ты был бы таким же дурным и нескладным, как и все остальные. Слишком много слов, да, Toy-Toy? Я хотел узнать, каким будет твое лицо. Как ты будешь смотреть. Но потом я подумал, что это скучно. Смерть — она случится и без меня, это банально и избито, мы ведь все с ней встретимся. Но вот страх. Ты знал, что у него есть свой запах, да? Если сейчас я зароюсь носом в твою подмышку, я почувствую его. Пришли мне потом свою рубашку, и мы будем в расчёте. Наверняка запах будет таким насыщенным. Это мой трофей, не лишай меня его. Иначе мне придётся забрать, а ты вряд ли будешь рад такому гостю. Я даю тебе шанс, Toy-Toy. Если ты успеешь, я не буду забирать у леди Смерть её работу. Тик-так, Чжань-Чжань, тик-так-toy. Ты на развилке сейчас. Успеешь — один сценарий. Не успеешь — другой. Какой ты выберешь? Позволь тебе помочь. Моя считалочка для тебя: тик-так-toy-toy, you are my perfect boy. Прощай, мое лучшее творение. х х х Есть одна важная деталь в жизни Брая, которая задаёт вектор его отношения к своему брату. Он знал о нём. Он знал, что у него есть брат, который появляется на снимках с отцом, делает такие успехи в учебе и увлекается танцами. Старший брат, который унаследует корпорацию по праву рождения, но который всем своим видом демонстрирует бунт. Брат, который был чуть ли не айдолом, хоть просто делал те вещи, которые ему нравились. Пока Брай занимался муай-тай, заканчивал бизнес-школу и работал баристой в кофейне. Можно было подумать, что он завидовал ему, но это не так. Ему было жаль. Проблема в том, что их отец, прекрасно осознавая, какая ответственность ляжет на плечи Ибо, относился к нему максимально строго и отстраненно. Брай видел их отца куда чаще, чем сам Ибо. Тот компенсировал пробелы в отношениях со старшим сыном, балуя младшего. Но Брай не любил никаких подачек, так что возвращал подарки. Единственное, что принималось им, так это денежная помощь на их с мамой счет, но это было вопросом содержания. Он реагировал резко, когда отец предлагал «проспонсировать» его обучение или «замолвить слово» на счет какого-то гранта. Думается, Ибо поступил бы также, но отец ему никогда бы и не предложил. Брай чувствовал, что обокрал своего брата. У него были воспоминания о совместных походах с отцом, тот учил его играть на гитаре, сам привлек к боксу и рассказывал, как мечтал в детстве освоить космос. Ван Ибо не знает, каково это. Ему была необходима эмоциональная закалка, которую можно устроить только жесткими методами. Чтобы он мог рассчитывать только на себя, при этом умея брать ответственность за других. Это можно назвать искуственно выращенным комплексом, ведь на деле отец очень гордился им. Бесконечно рассказывал о нём Браю, обещал, что наступит день, когда они познакомятся. Как только это будет уместно и неопасно. Но то, что Брай точно знал, они с Ибо проходили оба, так это — тренировки экстренных ситуаций. Он без понятия, какой тренер и наставник вдалбливали алгоритмы в голову Ибо с самого детства, но он очень верит, что кодовые слова у них одинаковые. Потому что на лбу его брата сейчас аккуратная, красная точка лазера. Что ж. Завтрак с братцем перед отлетом в Пекин, мягко говоря, накрылся. Брай просчитывает, видит ли его лицо снайпер сейчас, ведь они с Ибо сидят друг напротив друга. Он думает, что страх мог мелькнуть в его глазах, и это плохо. Ведь если это так, киллер поймет, что пора жать на курок. Но, конечно, спасибо за предупреждение в виде этого целеуказателя. Видимо, снайпер хотел действовать наверняка? Или это ещё большая ловушка? Брай не знает. И зачем только они сели у окна? Брай осторожно кладет палочки. Ибо продолжает рассказывать ему про гоночные мотоциклы и их особенности. Брай перебивает его, совершенно спокойно говоря: — Чэньцин. Ибо затыкается. В следующую секунду происходит слишком много. У Ибо звонит телефон. Песня на звонке не такая, как обычно — на Чжаня у него стоит что-то лиричное и на китайском. Брай различает nan hai и у него даже есть нервный запал на короткую усмешку. Ибо смотрит на смартфон, но не принимает вызов, позволяя припеву продолжиться, затем плавно отклоняется на спинку стула. На звонке стоит фотография Чжаня. Сонного. Он сидит в постели и улыбается, ероша свои волосы на затылке. Это было тем летом. Он переводит взгляд на брата. — На счёт два. Переворачиваем стол. Боком. Низко уходим вглубь. Он говорит это на китайском. Брай изображает улыбку ещё больше. Хвала Небу, такие простые слова он понять может. Раз. Два. Выстрел. Вскрики. Стекло крошится, они успели перевернуть стол и нагнуться, за синхронность можно ставить самый высший балл. Выстрел. Ещё один и ещё. Ибо ничего не слышит, он сконцентрирован на беге. Бингвен мог бы им гордиться сейчас, ведь самый главный враг в таких ситуациях — страх. Именно он может погубить тебя, но и он же дарит адреналин, благодаря которому ты и спасаешься сейчас. Необходим баланс. Они проносятся через кухню, вылетают в подворотню. Брай умудряется на бегу скинуть вызов на нужный номер. Осталось только выбраться и не проебать телефон, ведь их геолокацию только через него и можно считать. Свой телефон Ван Ибо взять не успел. Было немного не до того. Чжань вылетает из такси. Весь тротуар в осколках, какие-то люди кричат, слышится вой сирены. Сяо Чжань сжимает в руке телефон. Он знает, что нужно пройти дальше, пока место не оградили лентой и не приехали полицейские. Или что там бывает. Не важно. Он не успел? Мелкая крошка стекла трещит под черными оксфордами. Ноги ватные, в голове — пустота. Чжань дожидается, когда из двери вылетят несколько человек. Он видит их какими-то темными пятнами. Чжань заходит. Осматривается. Он не видит нигде Ибо, и это смешанное чувство. Это хорошо? Это плохо? Чжань проходит к месту у окна. Стол перевернут, спинка стула выломана, разбитые тарелки и какая-то жижа с кусками креветок. Наверное, это Ибо взял какой-то суп? Рядом валяется телефон. Чжань присаживается на корточки и забирает его. Экран в паутине трещин. Пропущеный вызов от гэгэ. Чжань все ещё не понимает. Ему важно увидеть или услышать. А лучше и то, и другое. Этот садист мог придумать что-то ещё, мог стоять за его спиной прямо сейчас и наблюдать. Скорее всего, так и есть. Но Сяо Чжаню уже не страшно. Он не видит тела, значит — Ибо где-то есть, так? Собственный телефон звонит в кармане пальто, и Чжань просто садится на пол, вытягивая его из кармана. Звонит Брай. Когда Чжань берёт трубку, он слышит не его голос. — Чжань-гэ, я… какая-то хрень. Чжань? Ты слышишь? Пауза. Судорожный выдох. Шумный вдох. Чжань почему-то шепчет. Горло сдавливает, но всё тело словно становится невесомым. Так чувствуют себя люди, которых успели стянуть с проезжей части, когда на них неслась фура. — Господи. Где ты? Я не успел. Ричард... он был на шоу. Это... но… Где ты? — Что? Не успел? Это был этот мудак? Ты сам в порядке? Он сделал тебе что-то? Я в порядке. Чжань, слышишь? Я в порядке. Мы с Браем успели. Тебя заберёт машина. Прямо сейчас. Не потеряй свой телефон, его отслеживают, чтобы знать, где ты. Ты сейчас ещё в студии? Скажи мне, что ты в порядке. — Нет. Нет-нет. Порядок. Я здесь. Я… Я здесь. Я заберу твой телефон. Продолжай говорить со мной. Пожалуйста. Не важно, ничего не важно, просто говори со мной. Сяо Чжаня забирают через пятнадцать минут. Двое мужчин, они представляются, но Чжань не запоминает, только кивает, всё прижимая телефон к уху. Ему достаточно того, что эти двое — китайцы. Они показывают что-то копам, так что к Чжаню даже не пытаются пристать. Ибо продолжает говорить ему какую-то чушь. Что-то про гоночные мотоциклы, что-то про технократию, потом о том, что хочет попробовать научиться готовить мясо так, как это делает его гэгэ. Чжань кутается в свое пальто, сидя на заднем сиденье доджа. Он закрывает глаза и продолжает слушать, постепенно ощущая, как его перестаёт колотить, и накатывает свинцовая усталость. У Ван Ибо хриплый голос. — Чжань-гэ… скажи что-нибудь? Ты уже… уже не плачешь? — Я плакал? — Ты… всхлипывал, и я решил… — Да. Действительно. Да… Я уже… в порядке. Всё в порядке, Бо-ди. Теперь всё точно в порядке.