Позорище

      Письмо Люциуса с приглашением на бал в их поместье ввело меня в ступор. Но мать, что вырвала у меня это послание на дорогом пергаменте из рук, была на седьмом небе от счастья. Она кружила с ним по дому, переполненная восторгом лишь от одной мысли, что я смог «пробиться», однако ей не пришло в голову, как я буду выглядеть на этом мероприятии. Когда наконец-то одумалась, пришла в такое отчаяние, что смотреть было страшно. Но, собрав свою волю в кулак, откапала где-то свадебный костюм отца и подшила под меня. Я же смотрел на перемены в её настроении с непостижимым презрением. У меня не было абсолютно никакого желания идти на этот бал-маскарад, однако… Я не мог выбросить из головы мысль, что смогу снова встретиться и поговорить с Авелин.       С того самого дня ни прошло и часа, чтобы я не вспоминал о ней. Много раз прокручивал в голове, что я должен ей сказать при следующей встрече, как мне теперь себя вести. И этот бал… это же и её день рождения тоже, верно? А что, если это она попросила Люциуса позвать меня? И я просто откажусь от единственной возможности увидеть её до начала школы?       — Не нужно тебе туда идти, Сев, — говорит Лили, одаривая меня суровым взором своих зелёных глаз. Она останавливает качели, на которых ещё минуту назад раскачивалась, от чего её настрой кажется ещё более убедительным. — Там соберутся самые заносчивые и высокомерные волшебники Англии. Да и Авелин… кто знает, что она устроит на этот раз? Ты же не получил от неё ни одного письма! Она даже на твои не ответила!       — Но об этом даже в газете напишут, — неуверенно возражаю ей я, чувствую укол от её слов и сжимаю клочок травы, на которой сижу. Это правда, что Авелин мне не отвечает, и я ещё в середине месяца перестал пытаться получить от неё хоть что-то, однако это только подогрело мой интерес. — Мама не простит меня, если я упущу такую возможность. Кто знает, может у меня не будет другого шанса побывать на таком мероприятии? Ты хоть видела, как они там кормят?       — Видела, — её голос всё такой же холодный. Она снова отталкивается ногами от земли и начинает раскачивать старые деревянные качели, висящие под кроной столетнего дуба. — Поступай как хочешь, но… мне почему-то кажется, что ты вернёшься очень разочарованным.       — Ты говорила, что Авелин не такая, как её брат, — напомнил ей я, но Лили больше не останавливается, только набирая разгон. Её волосы разлетаются в разные стороны, переливаясь в свете летнего солнца, словно чистейшая медь. — Почему же сейчас ты…       — Потому что она чудовище, — отчеканивает она, от чего внутри меня всё холодеет. — Авелин Малфой только притворяется милой и доброй, но я, как и ты, видела её истинную дикую и жестокую сущность. Северус, ей ничего не стоит взять и утопить тебя в пруду, если ты её чем-то расстроишь. И она — Малфой! Ты слышал о том, какой Люциус придирчивый? Конечно ты слышал, постоянно же рядом с ним сидишь! Так вот, он берёт с общего стола только те куски мяса, что обжарены определённым образом!       — Средней, немного с кровью, — без улыбки уточняю я, вспоминая о его причудах. Это она ещё не слышала, что он ест булочки только с определённым количеством сахарной пудры и в которых только свежий, а не пересушенный изюм. Стоит хотя бы одной лишней изюминке попасть ему в рот, он начинает давиться и плеваться. — И ты не знаешь, что на самом деле произошло в тот день.       — Конечно, ты же мне ничего не рассказываешь! — голос Лили звучит обиженно. — Но я в курсе, что ты просидел рядом с ней в Больничном Крыле почти целый день! Ты что, влюбился, Сев?       — Что? — её неожиданный вопрос заставляет меня опешить, и я прямо чувствую, как щеки начинают краснеть и становятся горячими. — Н-нет! Это не так! Ты не понимаешь… Авелин всего лишь мой друг, не подумай ничего!       — Ну да, ну да, — Лили снова замедляется и лёгким, парящим движением спрыгивает с качелей. — Конечно я тебе верю, Северус. Это же совсем не видно по твоему красному и испуганному лицу.       Она смеётся и уходит в сторону домов. И всю оставшуюся часть дня я трачу на то, чтобы доказать ей обратное, однако Лили всё равно не верит в мои доводы. Хотя может, я пытался недостаточно? Недостаточно настолько, чтобы самому быть уверенным в своих словах.

***

       Ближе к балу Люциус прислал мне ещё одно письмо, в котором попросил приехать за пару часов до начала торжества. Он не объяснился причину, а лишь заявил, что в противном случае я могу вообще не появляться. По правде говоря, я и не ждал от него разумного и чёткого ответа на этот вопрос.       — Святой Мерлин, — завидев меня перед коваными воротами их огромного поместья, Люциус кривит лицо так, словно увидел тролля. Он приложил ладонь к переносице, чтобы прикрыть глаза и не видеть этого «ужаса», от чего у меня свело челюсть. Какой же он всё-таки… мягко говоря, высокомерный. — Ладно, чего-то такого я и ожидал. Пойдём, приведём тебя в порядок.       Воротам придали столько важности, будто за ними скрывался не дом семейства Малфой, а как минимум Министерство магии. Высокие, кованые, с серебристыми завитками, они медленно распахнулись сами, стоило Люциусу коснуться эмблемы с выгравированным змеём.       За ними тянулась длинная подъездная аллея, обсаженная идеально подстриженными кустами, выстроенными в такие ровные ряды, что невольно захотелось проверить, не иллюзия ли это. Каждый листок, каждая ветка — на своих местах. Даже трава, казалось, росла по разлиновке. Одна лишняя травинка — и, наверное, садовника казнят на рассвете за профнепригодность.       Дом оказался ещё хуже. Фасад, обрамлённый колоннами, отражал свет так, будто его полировали каждый день чьими-то слезами и воском. Высокие окна с тяжёлыми шторами, каменные балюстрады, статуи, уставившиеся в пустоту всё теми же надменными профилями. Весь этот показной блеск давил на плечи, словно мне уже сейчас выставили счёт за то, что я сюда вообще пришёл — да ещё и с процентами за каждый вздох на их драгоценной территории.       — Не отставай, — бросил Люциус через плечо и первым вошёл в дом.       Внутри оказалось не меньше пафоса. Мраморный пол, в котором отражалась люстра, как в озере, длинная лестница с ковровой дорожкой цвета густой крови. Запах — дорогих духов, полироли и чего-то ещё, приторно-сладкого, от чего чуть не заломило виски. Словно кто-то пытался задушить любой намёк на живой воздух ароматами на сумму годового бюджета моей семьи.       На фоне этого подшитый под меня свадебный костюм отца выглядел особенно жалко. Мать старательно выровняла швы и укоротила рукава, но ткань всё равно топорщилась в плечах и предательски блестела на локтях, выдавая давнюю изношенность. Я могу сколько угодно выпрямлять спину — в этом интерьере всё равно смотрюсь как заплатка на парадной мантии.       — Сними это убожество, — безапелляционно приказывает Люциус, даже не потрудившись скрыть гримасу, когда мы подошли к одной из множества одинаковых строгих дверей. — У меня от одного взгляда на твой костюм начинается нервный тик.       — Ты так любезен, — буркнул, расстёгивая пуговицы. Ну конечно, а что ещё он скажет, учитывая его обыденную придирчивость к мелочам? Мог бы сразу привести меня сюда в мешке — эффект был бы тот же.       Мы оказались в его комнате — точнее, в гардеробной, по размеру сопоставимой с гостиной в нашем доме. Ряды мантий, сюртуков и жилетов были развешены по цветам и, кажется, по настроению владельца. Каждый плечик — ровно на одинаковом расстоянии друг от друга. Я не стал уже удивляться, потому что было бы странно, если бы у Малфоя хоть что-то стояло не под линейку. Даже носки у него, наверное, сложены по алфавиту брендов.       Люциус, не теряя времени, уже копался в одном из отделений. Бросал на диван то одну, то другую вещь, критично прищуриваясь, будто подбирал наряд не для меня, а для себя любимого.       — Зачем ты вообще позвал меня, если тебе так стыдно за мой внешний вид? — спрашиваю не выдержав и аккуратно повесил свой костюм на ближайший свободный крючок. Пусть его вещи тоже хоть раз постоят рядом с «ужасом».       — А сам как думаешь? — голос прозвучал рассеянно, но в нём не было и намёка на шутку. Он не оборачивался, продолжая перебирать ткани. — Ради Авелин, естественно. Ты единственный, кого она будет рада видеть.       От этих слов сердце будто дёрнули за нитку. Больно, резко и совершенно не к месту. Почему именно я? И с каких это пор он заботится о том, кого она рада видеть?       — Это… вряд ли, — выдохнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безучастно. — Она не ответила ни на одно из писем, что я писал.       — А, письма, — Люциус наконец оборачивается. На его губах мелькнула короткая, почти лениво-извиняющаяся ухмылка. Он подошёл к комоду, выдвинул нижний ящик и вытащил несколько свёрнутых в трубочку пергаментов, перевязанных знакомой тёмной лентой. Кровь прилила к лицу так резко, что захотелось развернуться и уехать, даже не дожидаясь бала. — Эти? Не нервничай так, я их не вскрывал. Мне до вашей «любовной» переписки дела нет.       — Она не любовная! — слова вырвались гораздо громче, чем планировал. Я шагнул вперёд и почти вырвал их у него из рук. Перехватил пергаменты так, словно это было что-то живое, что нужно спасти. — Я просто спросил, как она себя чувствует! А зачем ты…       — Видишь ли, — перебивает он меня, и в его голосе впервые за всё время промелькнули усталость и что-то похожее на сомнение, сбив с меня спесь. Люциус скрестил руки на груди и повернулся к окну, за стеклом которого уже стемнело. Только отражение люстры выделяло его профиль. — Как ты уже понял, Авелин… не здорова.       Слова повисли в воздухе плотным, липким туманом. Я уже знаю то, что он подразумевает под этими словами, но думал, что это просто мои догадки, глупые предположения… Только вот его странное выражение, которое мне не приходилось видеть ранее, говорило об обратном. Люциус Малфой, который всегда держал лицо, сейчас выглядел… почти человечно.       — Она обскур, да? — спрашиваю вкрадчиво, на что Люциус раздражённо дёргается, словно признание этого факта ему физически неприятно.       — Нет, не совсем, — коротко отрезает он, но пальцы на его руке побелели от напряжения. — Но имеет шансы в любой момент стать обскури. Ей вредны сильные потрясения и излишняя… нервозность. Однако в семье есть порядки, которые я не могу пока что изменить. Только вот Авелин от этого, на мой взгляд, становится только хуже.       Он замолчал, будто взвешивая слова, перебирая факты, которые можно раскрывать. Я стоял, сжимая в руках свои письма, впервые за долгое время не зная, что сказать. Пергамен в руках отзывался внутри каким-то непонятным облегчением — она не ответила, потому не получила мои письма, а не потому что они были ей неприятны.       — Я думаю… нет, знаю, что она может погибнуть, если я не вмешаюсь, — наконец закончил он хрипло, почти сквозь зубы.       Я уставился на его спину. На идеальную осанку, на гладко приглаженные светлые волосы, на линию плеч, вечно напряжённых от собственного статуса. И что-то отказывалось складываться в цельную картинку. Если он так переживает об Авелин, почему ведёт себя так отвратительно? Почему позволяет себе прилюдные унижения и рукоприкладство? Или это какая-то извращённая форма заботы у аристократов?       — Разве тебе… не всё равно? — любопытство взяло верх над чувством такта, и я всё-таки задал этот неудобный вопрос. — Мне всегда казалось…       — Что мне плевать? Что я мразь, которая издевается над собственной сестрой? — он оборачивается так резко, что хочется отпрянуть назад. В глазах — ледяной блеск, от которого у однокурсников обычно немеют руки, смешался с чем-то неистовым. — Да, ты прав. Я был резок и строг с ней, но она моя родная кровь, моя семья. И как старший брат, я должен обеспечить ей хорошую жизнь… — он на мгновение опустил взгляд, — в принципе, жизнь. И поэтому ты здесь.       — Я не совсем понимаю, что ты от меня хочешь, — недоуменно признаюсь, окончательно теряя связь с реальностью. Ладно, о его «сестринском комплексе» я догадывался уже давно, но почему он не может просто заступиться за неё и всё? К чему все эти лишние действия? К чему этот спектакль с приглашением меня, полукровки, на бал чистокровных аристократов?       Люциус не ответил сразу. Вместо этого он взял с дивана один из своих костюмов — тёмный, почти чёрный, с тонкими серебряными полосами — и буквально швырнул его мне в руки.       — Надень, — коротко скомандовал он. — И вот это тоже.       Из нижнего ящика он достал небольшую коробочку, в которой лежала чёрная маска с длинным клювом — ворона или какой-то другой мрачной птицы. Символично, ведь я и правда здесь как падальщик на их празднике жизни.       — Авелин важно иметь выбор, — говорит он уже тише, пока я примерял пиджак. Тот сел неплохо, хоть и жал в плечах. — Твоё присутствие даст ей возможность наконец-то решить, какой жизни она хочет и какой путь она выбирает. Последствия, конечно, могут быть ужасными… но её непоколебимость сильнее чужого презрения.       Я провёл пальцем по гладкой поверхности маски. Холодный материал неприятно кольнул кожу, оставляя ощущение, будто примеряю не аксессуар, а чужое лицо, под которым можно спрятать собственное. Или чужую роль, которую мне предстоит сыграть.       — И почему она должна выбрать меня? — спросил я, сам удивившись, как спокойно это прозвучало. — И что это вообще подразумевает?       — Потому что Авелин эксцентрична настолько, насколько непосредственна, — Люциус пожимает плечами с показной лёгкостью. — А я потом смогу сказать, что сделал всё, что мог… пока что мог.       Он подошёл ближе и вдруг брызнул чем-то себе на запястье, а потом — на мою шею. Резкий, терпкий аромат дорогого парфюма смешался с привычным запахом дешёвого мыла, окончательно похоронив его.       — Что ты творишь? — поморщился я, отшатнувшись.       — Не хочу, чтобы кто-нибудь решил, что я привёл сюда какого-то оборванца с улицы, — Люциус ядовито усмехается. — Терпи. Ещё скажешь спасибо, когда тебя примут за какого-нибудь богача. Хотя… костюма и одеколона для этого мало.       В отражении большого зеркала на меня смотрел кто-то чужой: высокий, черноволосый юноша в безупречном костюме, с маской ворона в руке и чужим запахом на коже. Только глаза остались прежними. Тёмные, настороженные — и совершенно не понимающие, во что я ввязался.       — Пора, — уведомил Люциус, бросив беглый взгляд в окно. — Гости уже собираются.       Я натянул маску, спрятав под ней своё лицо, и впервые за весь день по-настоящему вдохнул. Под маской было проще. Под маской я мог притвориться кем-то другим, кто имеет право находиться здесь. Кем-то, кого могла бы «выбрать» Авелин Малфой, что бы это не означало.       Коридоры поместья вели меня к бальному залу, будто нить Ариадны — только вместо выхода из лабиринта я шёл прямо в пасть чудовища. С каждым шагом звуки становились всё отчётливее: приглушённый смех, звон бокалов, шелест дорогих тканей. Маска давила на переносицу, но я был благодарен ей за то единственное, что она могла дать — иллюзию анонимности.       Зал встретил меня сиянием, от которого захотелось прикрыть глаза. Огромные хрустальные люстры свисали с расписного потолка, отбрасывая на стены причудливые узоры света. Колонны из черного мрамора с золотыми прожилками поддерживали своды, а между ними кружились фигуры в масках — птиц, зверей, мифических существ. Всё это напоминало какой-то лихорадочный сон, в котором я был единственным, кто не знал правил игры.       Я прижался спиной к одной из колонн, стараясь слиться с тенью. Наблюдал. Гости собирались группами, их голоса сливались в единый гул, из которого то и дело выхватывались отдельные фразы — о политике, о чемпионате по квиддичу, о наследстве. Всё пропитано расчётом. Даже смех здесь звучал как валюта.       Узнать некоторых было проще, чем я думал. Бэзил Эйвери выдал себя характерным жестом — он поправлял маску льва так же, как обычно пригладывал волосы, с показной небрежностью, за которой скрывалось тщательное внимание к собственной внешности. Рядом с ним маячила высокая фигура в маске оленя — Родольфус Лестрейндж, судя по осанке и молчаливой статичности. А чуть поодаль, в маске, усыпанной чёрными перьями и драгоценными камнями, металась Беллатриса Блэк. Её смех — резкий, почти истеричный — пробивался сквозь музыку, заставляя окружающих вздрагивать.       Я отвёл взгляд и направился к столам с угощениями. Может, если займу себя чем-то, буду выглядеть менее подозрительно. На длинных столах, покрытых белоснежными скатертями, громоздились горы деликатесов: фаршированная дичь, фрукты, покрытые сахарной глазурью, миниатюрные пирожные, украшенные съедобным золотом. Каждое блюдо — произведение искусства, на которое даже смотреть страшно, не то что прикоснуться.       Взял бокал с каким-то искрящимся напитком, надеясь, что это хоть как-то успокоит нервы. Сделал глоток. Слишком сладко и приторно, будто специально пытались замаскировать вкус чего-то горького. Попытался откусить кусочек слоёного пирожного, но оно застряло комом в горле. Желудок сжался в узел, отказываясь принимать пищу. Я поставил бокал обратно, стараясь не привлекать внимания, и снова отступил в тень.       Внезапно музыка стихла. Разговоры затихли почти мгновенно, словно кто-то дёрнул за невидимую нить, управляющую всеми присутствующими. У входа в зал появилась фигура в чёрной ливрее — церемониймейстер, судя по золотому жезлу в руке.       — Почтеннейшие гости! — его голос прокатился по залу, усиленный заклинанием. — Встречайте хозяев вечера! Глава семейства Малфой — достопочтенный Абраксас Малфой и его супруга, леди Кейтлайн Малфой!       В дверном проёме появилась пара. Абраксас — высокий, с тем же ледяным взглядом, что и у его сына, только более выцветшим, выжженным годами власти. Рядом с ним — женщина в изумрудном платье, с идеальной причёской и улыбкой, которая не доходила до глаз. Они прошли через зал под аплодисменты, и я невольно сжал кулаки, чувствуя, как потеют ладони.       — Наследник рода — Люциус Абраксас Малфой Второй!       Люциус шёл с той же невозмутимостью, с какой читал бы рецепт зелья. Строгая серебристая маска сидела на его лице так естественно, будто он родился в ней. Никакой неловкости, никакого напряжения — только холодная уверенность в каждом движении.       — И жемчужина семейства — Авелин Каллиста Малфой!       Сердце ударило так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Она ступила в зал к протянутой руке брата, и все гости словно наклонился в её сторону. Платье — тёмно-синее, почти цвета ночного неба, плотно облегало фигуру тугим корсетом, подчёркивая талию. Длинные полупрозрачные белые рукава струились вниз, достигая колен, напоминая лёгкую дымку или утренний туман, застывший в ткани. Когда она двигалась, они колыхались, создавая впечатление, будто она парит над полом, а не идёт по нему. Волосы были собраны в пучок, закреплённый серебряной заколкой, что поблёскивала в свете люстр. На шее — колье из чистого серебра с вкраплениями каких-то редких камней, переливающихся холодным, почти ледяным блеском.       Но больше всего поражала маска — серебряная, усыпанная драгоценными камнями — сапфирами, бриллиантами, может, ещё чем-то, чего я даже не мог назвать. Она закрывала половину лица, оставляя открытыми только губы и подбородок. В прорезях сверкали её глаза — светлые, почти прозрачные, но в них мелькало что-то живое, что не вязалось со всей этой застывшей роскошью.       Она напомнила мне нимфу. Существо из древних легенд, что жило между мирами — слишком прекрасное, чтобы быть реальным, слишком хрупкое, чтобы выжить среди людей. И от этой мысли стало до смешного неловко. Я — с моими сальными волосами и вечно грязными ногтями, которые не отмываются даже после зельеварения — стою здесь и сравниваю её с мифическими созданиями, как какой-то жалкий поэт третьего сорта.       Щёки под маской загорелись, поэтому я отвернулся, чтобы не надумать себе лишнего. Вся моя решимость, что копилась по дороге сюда, испарилась в одно мгновение. Что я вообще собирался ей сказать? «Привет, как твои дела? Кстати, с днём рождения»? Идиотизм. Абсолютный, непростительный идиотизм.       Я отступил ещё дальше в тень, наблюдая, как к ней подходит парень в маске койота. Регулус Блэк склонился в изящном поклоне и взял её руку, поднося к губам. Поцелуй был театральным, показным — именно таким, каким должен быть на подобных мероприятиях.       Авелин улыбнулась, но даже отсюда было видно, как напряглись её плечи. Она пыталась надеть ту самую маску благожелательности, которую, видимо, носила годами, но что-то не срабатывало. Пальцы дрогнули, когда Регулус отпустил её руку. Неприятно. Ей очень неприятно.       Регулус что-то говорил, но Авелин лишь кивнула через силу, взгляд её блуждал где-то в стороне. А потом, словно спасение, к ней подлетела девушка в красном платье — таком вычурном и ослепительном, что на фоне остальных гостей она выглядела как пожар посреди снежного поля. Елена Ламберте. Я помнил её — она была из тех, кто всегда находился в центре внимания, не потому что хотела, а просто потому что не могла иначе. А ещё она, по слухам, уже давно помолвлена с Сириусом Блэком, хотя это не мешает ей встречаться с кем-то другим. Как и ему, собственно.       Она взяла Авелин за руку и буквально утащила в сторону, жестикулируя и что-то возбуждённо объясняя. Елена вела Авелин через зал, лавируя между группами гостей, пока не остановилась у дальней стены, где стоял молодой человек с большим, громоздким фотоаппаратом на треноге. Елена что-то быстро объяснила фотографу — тот кивнул, поправил треногу, посмотрел в объектив. Потом она буквально притянула Авелин к себе, обняла за талию и повернула лицом к камере. Авелин попыталась улыбнуться — той самой выученной, идеальной улыбкой — но даже отсюда я видел, как напряглись её плечи.       Вспышка озарила их обеих. Фотограф что-то проговорил, махнул рукой — видимо, просил их повернуться по-другому. Елена послушно развернулась, потянув Авелин за собой. Ещё одна вспышка. Ещё одна.       Наконец Елена отпустила её — видимо, потеряла интерес к парным фото. Авелин оглянулась по сторонам, как будто проверяя, не следит ли за ней кто-нибудь, а потом медленно двинулась вдоль стены.       Она начала наворачивать круги по залу — медленные, будто бесцельные, но я улавливал в этом отчаянную попытку не остановиться. Потому что стоит остановиться — окружат, и тогда придётся снова улыбаться, кивать, отвечать на вопросы, которые её совершенно не интересуют.       И я шёл следом, словно привязанный невидимой нитью. Держался на расстоянии, прячась за колоннами из черного мрамора, за широкими спинами мужчин в дорогих фраках, за кем угодно. Она проходила мимо столов с угощениями — даже не бросив взгляда на пирамиды из пирожных и фруктов, покрытых сахарной глазурью. Мимо танцующих пар, что уже начали кружиться под неспешную, почти колыбельную мелодию. Мимо групп гостей, что оживлённо обсуждали что-то, жестикулируя бокалами с игристым вином.       Кто-то окликал её — пожилая дама в коралловом платье протянула руку, улыбаясь слишком широко, чтобы это можно было назвать искренним. Авелин кивнула на ходу, едва замедлив шаг, и тут же ускорилась, будто спасаясь бегством от чего-то невидимого. Только вот бежать ей было некуда — это её дом, её праздник, её позолоченная клетка.       Что я вообще делаю? Преследую её по собственному дому, как какой-то недоумок, типа Эйвери? Но я не мог оторваться, не мог уйти, будто какая-то невидимая сила тянула меня следом — туда, где она, туда, где я мог хотя бы издалека видеть её силуэт среди толпы незнакомых лиц.       На очередном повороте я замешкался. Слишком увлёкся тем, чтобы не потерять её из виду в этой мешанине цветных платьев и масок, и не заметил, как она внезапно остановилась — резко, будто споткнулась о невидимое препятствие.       Я врезался в неё. Её ладонь инстинктивно легла мне на грудь, чтобы удержать равновесие. Тёплая, лёгкая, и через плотную ткань пиджака я почувствовал каждый её палец, каждое лёгкое надавливание.       Мне кажется, на мгновение я перестал дышать — только смотрел на неё сквозь прорези маски, молясь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы она не узнала меня. Маска же на лице, дорогой костюм, чужой парфюм на шее — я должен был раствориться среди всех этих павлинов, змей и волков, стать просто ещё одним безликим гостем …       — Северус? — её голос прозвучал удивлённо, почти недоверчиво, будто она сама не могла поверить в то, что произнесла это имя вслух. Кровь мгновенно отхлынула от лица, оставляя холодную пустоту. Всё внутри сжалось в ледяной, колючий комок. Как? Как она узнала меня?       Она схватила мою руку — холодную, вспотевшую — и не отпускала, разглядывая пальцы с каким-то пристальным вниманием. Длинные, непропорционально длинные для моего роста и телосложения, с выступающими костяшками и следами чернил под ногтями, которые я так и не смог до конца отмыть. Попытался одёрнуть руку, но она держала крепко, как будто боялась, что я сейчас растаю в воздухе, как мираж.       — Как… как ты здесь оказался? — спросила она, и в её глазах — светлых, почти прозрачных в прорезях серебряной маски — мелькнуло что-то, чего я совершенно не ожидал увидеть. Радость? Облегчение?       Горло пересохло настолько, что стало больно сглатывать. Слова застревали где-то на полпути между мозгом и языком, отказываясь выходить наружу.       — Как ты узнала меня? — наконец выдавил я, чувствуя, как щёки под маской начинают гореть предательским жаром. Голос прозвучал глухо, приглушённо, будто кто-то другой говорил моими губами.       Она улыбнулась — и эта улыбка была совершенно не похожа на те, что она дарила другим гостям весь вечер. Не приторная, не выученная, не отточенная до автоматизма. А настоящая, живая, мягкая, от которой что-то болезненно и сладко сжалось в груди, не давая вдохнуть полной грудью.       Я отвёл взгляд, глядя куда угодно — на узорчатый паркет под ногами, на расписанные фресками стены, на хрустальную люстру над головой — только не на неё.       — Люциус пригласил меня, — наконец выговорил, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы относительно ровно, без этого предательского дрожания. — Сказал, что это ваш день рождения…       — Я рада, что ты пришёл, — её голос звучал настолько искренне, что от этого стало ещё более неловко, будто я не заслуживал этих слов.       Она наконец отпустила мою руку, и я почувствовал одновременно облегчение и странное, необъяснимое разочарование, которое тут же попытался подавить. Пальцы ещё хранили тепло её прикосновения, и мне захотелось спрятать руку в карман, сжать в кулак, чтобы сохранить это ощущение хоть на минуту дольше. Нужно что-то сказать, что-то сделать, а не стоять просто столбом, как полный идиот!       — Я не знал, что тебе подарить… — начал я, судорожно запуская руку в карман пиджака. Пальцы нащупали знакомый мешочек — мягкий, слегка бугристый от сушёных трав внутри. — Но вот.       Достал и протянул ей, стараясь не смотреть в глаза. Авелин взяла мешочек, осторожно перехватив его обеими ладонями, и начала разглядывать ткань, проводя большим пальцем по жёлтой ленточке, которую я привязал вчера вечером после бесчисленных попыток. Долго возился с этой проклятой ленточкой — перевязывал раз пять, а может и больше, пока она наконец не легла ровно, аккуратно, презентабельно. Теперь всё это казалось таким глупым и бессмысленным.       — Ты говорила, что вы с Пандорой пили отвар для укрепления костей… — объяснял я, чувствуя, как щёки горят всё сильнее, и благодаря Мерлина за то, что маска скрывает это от её взгляда. — Я собрал нужные травы, нужно только кипятком залить. Можешь пить перед сном, он ещё очень успокаивает нервы.       Она молчала, продолжая смотреть на мешочек, поворачивая его в руках. Молчала слишком долго, и с каждой секундой этой тишины внутри меня нарастала паника. Всё, испортил — она подумает, что это какой-то жалкий, дешёвый подарок, недостойный даже внимания. У неё на шее колье из серебра и редких камней, что стоит, наверное, больше, чем весь наш дом с его облезлыми обоями и скрипучими половицами…       — День рождения был в апреле, — вдруг говорит она, и её голос звучит странно — не обвиняюще, не насмешливо, а будто шокировано.       Моя рука дёрнулась непроизвольно, пальцы сжались в кулак. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самый живот. Отлично, теперь она думает, что я даже дату не запомнил, что мне всё равно, что я просто пришёл сюда ради собственной выгоды… что, отчасти, было правдой.       Но Авелин прижала мешочек к груди — осторожно, бережно, будто это был не мешочек с сушёными травами, а какая-то древняя реликвия.       — Спасибо, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал сквозь музыку и гул голосов. — Я… я обязательно буду заваривать его перед сном.       В груди что-то тёплое разлилось волной, прогоняя тот холодный ком тревоги и неуверенности. Я неловко потёр затылок, совершенно не зная, что ещё сказать, куда деть руки, куда смотреть, как вообще себя вести.       А она вдруг опустила голову, и пряди волос, выбившиеся из строгого пучка, упали на лицо, закрывая глаза. Пальцы её сжали мой подарок ещё сильнее.       За что-то извинилась, и я не сразу понял, что именно она имеет в виду. Тот день всплыл в голове яркой вспышкой вместе с её фразой, брошенной будто бы кому-то назло. «Это же было моим признанием в любви». Потом мой более нелепый ответ про «уголок», который вызвал на её лице странную помесь радости и негодования, и… это неловкое расставание в коридоре, когда нас окружили её друзья, брат со свитой и Лили, как будто всем им претила сама мысль, что мы можем стоять рядом.       Когда Маквэй увела её в Большой Зал, я хотел остановить их и нормально попрощаться, но снова не нашел в себе смелости сказать что-то внятное. А может, она извиняется за то, что прервала моё объяснение перед Лили? Ей действительно это так важно?       — Ничего страшного, — отмахнулся я автоматически, слишком быстро, не подумав. — Не понимаю, за что ты извиняешься… мы с Лили потом поговорили и помирились, так что…       «Мы с Лили». Эти три слова слетели с языка раньше, чем я успел их обдумать, раньше, чем понял, что именно говорю и к чему это может привести. И только когда я увидел, как изменилось её лицо — как будто кто-то резко задул последнюю свечу в тёмной комнате, оставив только дым и пустоту — понял, что сказал не то, совсем, абсолютно не то, что нужно было.       — В-вот как, — её голос дрогнул, и этот короткий, почти незаметный надлом пронзил меня острее любого заклинания. Она тут же попыталась скрыть это, натягивая на лицо фальшивую улыбку, от которой я бегал весь вечер. — Я рада, что всё разрешилось.       Нет, она не рада — и это было написано на каждой чёрточке её лица, в каждом напряжённом изгибе губ, в том, как она поспешно отвела взгляд в сторону, будто не в силах больше смотреть на меня. Но я не знал, как это исправить, что сказать, какими словами объяснить, что Лили — это совсем другое, что я вообще сейчас не о том думал и говорил…       Внезапно музыка стихла — резко, будто кто-то разом оборвал все струны. Зал замер в одно мгновение, будто кто-то нажал на невидимую паузу, останавливая время. Разговоры оборвались на полуслове, смех затих, даже звон бокалов прекратился. Гости начали расступаться к стенам, медленно, почти торжественно освобождая центр зала — большой, пустой участок паркета, выложенного белым мрамором с золотыми прожилками, что отражал свет хрустальных люстр, превращая его в ледяное, сверкающее озеро.       Авелин напряглась — всем телом, каждой мышцей. Плечи её поднялись и застыли в этом неестественном положении, пальцы сжали мешочек так сильно, что я увидел, как побелели костяшки, как ткань сморщилась под давлением. Она глядела куда-то в сторону — туда, где стояли её родители, Люциус, вся эта аристократическая верхушка со своими масками, улыбками и холодными, оценивающими взглядами.       — Северус, ты знаешь, что сегодня за день? — спросила она, и в её голосе не осталось ни капли того тепла, что было всего минуту назад. Только бесконечная, выжигающая усталость.       — Запоздалый день рождения? — отвечаю неуверенно, уже зная, что это не совсем правильный ответ, или вообще мимо.       — Почти, — она тяжело вздыхает, и на мгновение закрывает глаза, будто собираясь с силами для того, что должна была сказать дальше. Потом аккуратно спрятала мешочек куда-то во внутренний карман платья, где обычно хранится палочка. — В этот день год назад Люциус официально заявил, что хочет связать свою жизнь с Нарциссой Блэк. И скорее всего так и будет, стоит ей закончить школу. А сегодня… моя очередь.       Она наконец посмотрела на меня — прямо, не отводя взгляда. Сквозь прорези обеих масок наши глаза встретились, и я увидел в её взгляде что-то такое, от чего захотелось отвернуться.       — Мы с Регулусом… мы как бы… почти помолвлены, — слова ударили меня с такой силой, будто кто-то применил Круциатус, выжигая что-то важное внутри. Хотя я уже знал, что так и будет и что мне должно быть абсолютно всё равно.       Но почему-то признание ею этого факта подняло во мне волну раздражения. Это тот самый Блэк, что целовал ей руку час назад с такой показной театральностью. Тот самый, от чьего присутствия её плечи напрягались, а улыбка становилась ещё более фальшивой и вымученной.       Я должен был что-то сказать или сделать — поздравить, пожелать счастья, но голос пропал, исчез куда-то, оставив только пустоту в горле. Маска вдруг стала невыносимо тесной — давила на переносицу, сжимала виски, душила, не давала вдохнуть. Наконец что-то внутри сорвалось — словно лопнула туго натянутая струна.       — Ты не обязана… — слова вырвались сами, помимо моей воли, хрипло, неровно, будто кто-то вырвал их из самых глубин, откуда я обычно не позволял им выходить. Я сделал шаг вперёд, не осознавая до конца, что делаю. — Выходить замуж за человека, который даже не может заставить тебя улыбнуться.       Авелин замерла на месте, словно время остановилось вокруг неё. Губы её приоткрылись в немом удивлении, глаза расширились, и она смотрела на меня так, будто я только что сказал что-то совершенно невероятное, невозможное, чего она не ожидала услышать. А я продолжил, уже не в силах контролировать поток слов, что рвался наружу, ломая все выстроенные годами барьеры:       — Ты… так удивительна, что достойна намного большего.       На мгновение — всего на одно короткое мгновение, на один прерывистый вдох — в её глазах мелькнуло что-то яркое и живое, похожее на надежду. То, что я не видел весь вечер среди этих масок и фальшивых улыбок. Её губы дрогнули, приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, спросить в ответ…       — Авелин, — холодный, отстранённый голос разрезал воздух между нами, как острое лезвие, мгновенно разрушая этот хрупкий момент.       Люциус материализовался словно из ниоткуда — высокий, идеально выглаженный, со строгой маской на лице, что делала его ещё более отстранённым и недосягаемым. Он даже не удостоил меня взглядом, будто я был просто пустым местом, воздухом, которого не существовало в его мире.       На его слова Авелин молча взяла его под руку — покорно, будто кукла, у которой дёрнули за нитки, лишая её собственной воли. Она обернулась через плечо, и наши взгляды встретились ещё раз в этом переполненном зале.       Но я уже отступал назад, чтобы спрятаться от накатившего стыда за собственное откровение, хотя носил в себе эти слова так долго, что и позабыл уже, когда мне стало совсем неспокойно в её присутствии.       Они сняли маски и музыка началась снова — торжественная, медленная, отточенная до совершенства. Абраксас Малфой вывел дочь на центр, и они начали танцевать. Его движения были аккуратными, просчитанными, будто он боялся, что она оступится и опозорит его перед всеми этими людьми. Авелин следовала за ним безукоризненно — каждый шаг, каждый поворот выверены до секунды, отрепетированы до автоматизма. Даже дыхание её казалось контролируемым.       Рядом с ними кружились Люциус и его мать — ещё одна идеальная пара, ещё одна картинка благополучной аристократической семьи. Всё выглядело настолько отточенным, настолько безупречным, что от этого становилось не по себе. Будто я смотрел не на людей, а на манекены, зачарованные на выполнение одних и тех же движений.       Потом они поменялись — Авелин начала танцевать с Люциусом, а Абраксас — со своей женой. И снова всё было идеально, безукоризненно, мертво.       Вальс закончился. Гости заапплодировали — вежливо, сдержанно, как и полагается на таких мероприятиях. Люциус вывел вперёд девушку в светлом платье — Нарцисса Блэк, хрупкая блондинка с идеальной осанкой и ещё более идеальной улыбкой.       Теперь очередь Авелин позвать своего партнёра. Я видел Регулуса Блэка — он стоял ближе всех к центру зала, уже без маски, самодовольный и уверенный в том, что именно его она выберет. Рядом с ним маячил Эйвери — тоже выжидающе смотрящий на неё, явно надеясь на свой шанс. Авелин повернулась к Люциусу, будто ища в нём поддержку или разрешение, но тот лишь молча смотрел на неё, не подавая никаких знаков.       Она глубоко вдохнула — я видел, как поднялись и опустились её плечи. И пошла, но не к Регулусу или Эйвери, а ко мне.       Зал замер в напряжённом ожидании. Я почувствовал, как десятки, нет, сотни взглядов впились в мою спину, сжигая, оценивая, осуждая. Авелин шла через зал уверенно, и в её глазах читалась та самая решимость, граничащая с отчаянием, с безрассудством, что было ей вполне свойственно. Она протянула руку, останавливаясь прямо передо мной.       — Подари мне танец, — прошептала так тихо, что я едва расслышал сквозь оглушающую тишину зала.       — Но я плохо танцую, — выдавил я, оглядываясь по сторонам, чувствуя на себе все эти взгляды. Родители Авелин смотрели с таким выражением лица, что хотелось провалиться сквозь землю. Регулус стоял с перекошенной гримасой. Люциус как будто бы удовлетворенно усмехнулся. Десятки незнакомых лиц, десятки пар глаз…       — Делай это так, как умеешь, — её улыбка была такой мягкой и невозможно искренней в этом море фальши, что во рту мгновенно пересохло.       Она взяла мою вторую руку и потянула за собой к центру зала. Я не сопротивлялся — ноги двигались сами, несли меня следом за ней, хотя каждая клетка тела кричала, требуя развернуться и бежать отсюда как можно дальше. Это катастрофа, полная, абсолютная катастрофа.       Мы остановились рядом с Люциусом и Нарциссой. Авелин осторожно взяла мою руку и положила себе на талию — я ощутил через ткань платья её тепло, как она дышит. Вторую руку она взяла в свою, переплетая пальцы. Её ладонь была мягкой, но уверенной, совсем не дрожала — в отличие от моей, что предательски тряслась.       Музыка началась — та же мелодия, что и до этого. И я понял с ужасающей ясностью, что не помню ни одного шага вальса. Вообще ни одного.       Авелин сделала первый шаг — лёгкий, плавный. Я попытался повторить, но споткнулся, наступив ей на ногу. Она вздрогнула, но не отстранилась, не отпустила мою руку.       — Извини, — прошептал я, чувствуя, как щёки горят под маской. — Я же говорил…       — Всё хорошо, — прервала она мягко, сжимая мою ладонь чуть сильнее. — Просто следуй за мной. Не думай о них, только о музыке.       Она снова сделала шаг, и на этот раз я смог повторить. Неловко, неуклюже, совсем не так изящно, как это делали Люциус с Нарциссой, что всё ещё кружились рядом в безупречном танце. Их движения были синхронизированы, отточены, идеальны. Мы же… мы спотыкались, я наступал ей на ноги, сбивался с ритма, не попадал в такт музыке.       Но Авелин продолжала вести меня, терпеливо, мягко подсказывая направление лёгким нажатием руки, поворотом корпуса. И постепенно я начал улавливать ритм. Далеко не идеально, но хотя бы перестал наступать ей на ноги с такой катастрофической регулярностью.       — Видишь? Получается, — прошептала она, и я поднял взгляд от пола, где всё это время упорно изучал узоры мраморного куска посреди паркета.       Она улыбалась. Её глаза сияли, и в них появилось то самое выражение, что я видел, когда она рассказывала об их с Пандорой экспериментах, о новых заклинаниях, о каких-то безумных идеях, которые приходили ей в голову посреди ночи.       Она ожила прямо на моих глазах — из застывшей фарфоровой куклы превратилась в живого человека. Движения её стали более свободными, менее выверенными и правильными. Она чуть сильнее сжимала мою руку, когда я сбивался с ритма, чуть откидывала голову назад на поворотах, и полупрозрачные рукава её платья развевались, создавая впечатление, будто она парит над полом.       — Ты действительно ужасно танцуешь, — шепчет она с лёгкой усмешкой, но в её голосе нет ни капли яда — только какая-то странная нежность.       — Предупреждал же, — сказал я, и сам удивился, что смог воспроизвести хоть какой-то более менее естественный ответ.       Мы продолжали кружиться, и я уже почти перестал думать о десятках глаз, что следили за каждым нашим движением. Почти перестал замечать осуждающие взгляды, шёпот, что наверняка поднялся за нашими спинами. В этот момент существовали только мы двое, музыка и это странное, невозможное ощущение — будто даже от этого мероприятия можно получить удовольствие, если она рядом.       Авелин смотрела, и в её глазах я видел благодарность, облегчение, что-то ещё, что не мог до конца понять и назвать. Её пальцы сжимали мою ладонь с такой силой, словно она боялась, что я в любой могу убежать.       — Спасибо, — прошептала она вполголоса.       — За что? — не понял я, чуть не споткнувшись на очередном повороте.       — За то, что пришёл. За то, что… — она замолкает, подбирая слова, и я вижу, как её глаза заблестели подозрительно ярко. — За то, что ты здесь.       В груди что-то болезненно сжалось. Я хотел сказать ей столько всего — что она не обязана выходить замуж за Блэка или за кого-то ещё, что заслуживает намного большего, чем эта позолоченная клетка, что Люциусу не безразлична её судьба, что я… что я не знаю что, но точно что-то важное. Но слова вновь застряли в горле, отказываясь выходить наружу, словно были чем-то неправильным и неуместным.       Музыка подходила к концу. Последние аккорды плыли по залу, и я почувствовал, как Авелин замедлила движения, готовясь к финальному па. Мы остановились — неловко, не синхронно с Люциусом и Нарциссой, что замерли в идеальных, отточенных позах. Но она не отпускала мою руку.       Гости заапплодировали — бурно, но я слышал в этих аплодисментах что-то ещё. Удивление, смешанное с недоумением, лёгкий шок, а где-то в глубине — осуждение.       Я украдкой оглянулся на толпу, пытаясь понять, насколько ужасны последствия того, что мы только что сделали. И тут мой взгляд наткнулся на Беллатрису Блэк. Она стояла чуть поодаль, сняв свою маску с чёрными перьями, и смотрела на нас с таким выражением лица, будто только что разгадала сложнейшую загадку. Её губы изогнулись в хищной усмешке, глаза сузились, и она резко повернулась к Регулусу, стоявшему рядом.       Я не слышал, что именно она ему сказала, но видел, как лицо младшего Блэка мгновенно залилось багровым цветом. Сначала шея, потом щёки, потом даже уши. Он что-то резко ответил Белле, но та только рассмеялась, привлекая внимание окружающих. Регулус сжал кулаки и отвернулся, явно пытаясь взять себя в руки, но его челюсть всё ещё напряжённо ходила ходуном.       Потом мой взгляд скользнул дальше и наткнулся на Кейтлайн Малфой. Мать Авелин стояла рядом с мужем, и её лицо… Я не мог понять, что именно читалось в её выражении. Не гнев — это было бы слишком просто и ожидаемо. Что-то другое и странное. Она смотрела на дочь так, будто видела её впервые в жизни или не могла поверить, что это её ребёнок. Её губы были плотно сжаты, словно она всеми силами пыталась подавить эти эмоции, чтобы маска на её лице не треснула.       Авелин тяжело дышала рядом со мной — я слышал её прерывистые вдохи, чувствовал, как её рука всё ещё дрожала в моей. Но когда я посмотрел на неё, то увидел, что она сияет — глаза горят, на щеках румянец, губы растянуты в широкой, почти детской улыбке. Пучок на её голове почти полностью расстрепался — несколько прядей выбились и спутанно падали на лицо, серебряная заколка еле держалась, грозя вот-вот упасть.       Она резко повернулась ко мне, всё ещё не отпуская мою руку, и её глаза встретились с моими.       — Побежали! — практически приказала Авелин.       — Что? — хотел возразить, но она уже дёргала меня за руку, практически вытаскивая из центра зала.       Мы побежали — неприлично быстро для такого мероприятия. Толпа расступалась перед нами, явно не ожидая подобного поворота событий. Я слышал, как за спиной поднялись охи и ахи, чьи-то возмущённые возгласы, но Авелин только ускорилась, почти утаскивая меня за собой.       Она смеялась на бегу — звонко, свободно, так, будто только что сбросила с плеч непосильный груз. Её полупрозрачные рукава развевались за спиной, пучок окончательно распался, и волосы рассыпались по плечам.       Мы выскочили из зала в коридор, и она не замедлялась. Мы бежали по мраморному полу, мимо портретов Малфоев, что смотрели на нас с недоумением и осуждением, мимо старинных доспехов и ваз. Я споткнулся раз, потом второй, но Авелин крепко держала мою руку, не давая упасть.       Наконец она остановилась у высоких стеклянных дверей и распахнула их одним движением руки. Мы вышли на большой балкон с мраморными перилами, увитыми виноградной лозой. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и я жадно вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются после той духоты зала.       Балкон выходил прямо в сад. Внизу простирались аккуратно подстриженные кусты, дорожки из белого гравия, фонтаны, что мерцали в темноте. А над головой раскинулось огромное ночное небо — чёрное, бездонное, усыпанное тысячами звёзд. Большая полная луна висела низко над горизонтом, заливая всё вокруг серебристым светом. И пока мы стояли, переводя дыхание, я увидел, как одна звезда сорвалась с неба и прочертила яркую линию, исчезая где-то за деревьями.       — Наконец-то этот ад закончился… — выдохнула Авелин, прислоняясь спиной к перилам. Она всё ещё тяжело дышала, прижимая ладонь к груди, пока не взглянула на меня. — Сними уже эту маску!       — Нет… не надо, — пробормотал я, чувствуя, как щёки начинают гореть. Под маской можно было хоть как-то скрыть это проклятое смущение. Но Авелин уже шагнула ближе, протягивая руки к моему затылку.       — Не упрямься, — шепчет она, и я чувствую, как её пальцы коснулись моих волос, нащупывая завязки.       Я замер на месте, не смея пошевелиться, не смея даже дышать. Она стояла так близко, что я ощущал жар её тела, слышал её дыхание, видел, как в лунном свете поблёскивает серебряное колье на её шее. Её пальцы аккуратно развязали узел, и маска соскользнула с моего лица.       Холодный воздух обжёг разгорячённую кожу. Я знал, что выгляжу ужасно — красное, вспотевшее лицо, растрёпанные волосы, прилипшие ко лбу, запыхавшийся и совершенно не владеющий собой.       Авелин отступила на шаг, разглядывая меня с лёгкой улыбкой. В лунном свете её лицо казалось почти неземным — бледная кожа, светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, глаза, что мерцали отражёнными звёздами.       — Танцы утомляют, да? — спрашивает она с лёгкой усмешкой.       — У меня было… не так много практики, — неловко признаюсь, отводя взгляд в сторону сада.       — Не страшно, — она прислонилась к перилам, глядя на небо, где продолжали падать звёзды. — Мне… понравилось. Обычно я тоже не танцую на балах.       Мы помолчали, слушая ночную тишину. Где-то внизу стрекотали сверчки, шелестели листья под лёгким ветерком. А из зала доносились приглушённые звуки музыки — видимо, бал продолжался без нас.       Потом Авелин вздрогнула и резко выпрямилась. Внизу, в саду, поднялся какой-то шум — голоса, быстрые шаги по гравию, чьи-то возмущённые крики.       — Я боюсь, тебе лучше уйти пораньше… — быстро говорит Авелин, поворачиваясь ко мне. В её глазах заиграла неожиданная тревога.       — Почему? — не понял я, нахмурившись.       — Вряд ли ты готов познакомиться с моим отцом, — она усмехается, но без веселья. — Особенно после того, что мы устроили.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и быстро скользнула обратно в коридор. Внизу шум становился громче — явно кто-то искал нас. Через минуту Авелин вернулась, держа в руках позолоченную тарелку. Круглую, плоскую, украшенную по краям гербами и узорами. Портал.       — Вот, — она протянула мне тарелку, и я неловко взял её обеими руками. — Представь место, куда хочешь попасть, и надави на края, где расположены гербы.       — Но я… — начал я, вспоминая, что все мои вещи остались у Люциуса в гардеробной…       Но Авелин не дала мне договорить. Она шагнула ближе, протянула руки и осторожно взяла моё лицо в свои мягкие ладони, от прикосновения которых по коже побежали мурашки. Я застыл, не в силах пошевелиться и даже моргнуть.       И она поцеловала меня в щёку. Быстро, легко, почти невесомо — но я почувствовал это прикосновение каждой клеткой своего тела. Мозг отключился, руки онемели, чуть не выронив тарелку. Сердце бешено заколотилось, готовое вырваться из груди.       Авелин отстранилась, и на её губах заиграла лёгкая, чуть неловкая усмешка.       — Увидимся в школе, Северус, — прошептала она, не отводя взгляда. Мне кажется, впервые я смог увидеть на её лице не вызов, а такое же вполне человеческое смущение. — Спасибо, что пришёл.       Потом, словно боясь показать мне как меняется выражение её лица, развернулась и побежала обратно в коридор. Её синее платье мелькнуло в дверном проёме и исчезло. Я слышал стук её каблуков по мраморному полу, слышал, как звук постепенно затихал, растворяясь в ночи.       А я всё ещё стоял на балконе, держа в руках позолоченную тарелку, с горящей щекой и абсолютно пустой головой. Внизу шум становился всё громче — голоса приближались.       Наконец придя в себя, и я судорожно надавил на гербы по краям тарелки, представляя свою комнату. Спиннерс-Энд, старый дом с облезлыми обоями и мою узкую кровать у окна.       Портал активировался, и мир вокруг закружился в вихре цветов и звуков, утаскивая меня прочь из поместья Малфоев, прочь от этого безумного вечера, от бала, от всего. Но я всё ещё чувствовал тепло её губ на своей щеке.