Позорище

      Как не сложно догадаться, по головке меня за эту выходку никто не погладил.       — Дрянь! — визжит мама во всё горло, хватая меня за растрепанные волосы и бросая на ковёр моей комнаты. — Ты хоть понимаешь, что натворила?!       Я не отвечаю, ведь любые мои извинения или объяснения не вызовут в её обезумевших от ярости глазах ни капли понимания или жалости. Ковёр пахнет пылью и пудрой — видимо, домовые эльфы не успели его почистить после моих приготовлений к балу.       Мой затылок ноет от удара, а волосы — точная копия материнских, — рассыпались по плечам, уже давно вырвавшись из аккуратной причёски. Интересно, где же я обронила заколку?       — Кто он? — голос матери становится обжигающе холодным, что куда страшнее визга. Она присаживается передо мной на корточки, впиваясь взглядом в моё лицо. Её пальцы — длинные, изящные, с безупречным маникюром — сжимаются в кулаки. — Кто тот мальчишка, с которым ты танцевала вместо своего жениха?       Жениха. Слово повисает в воздухе, словно смертный приговор, который не успели привести в исполнение.       — Без понятия, — моя ложь прозвучала на удивление флегматично. Даже не дрогнул голос, хотя где-то глубоко внутри что-то сжалось в комок. — Я выбрала из толпы незнакомца, лишь бы это был не Регулус.       Конечно, это неправда. Я прекрасно знала, кто он. Знала, как пахнет его мантия — смесью бадьяна, рябины и чего-то горьковатого, похожего на полынь. Помнила, как его длинные пальцы сжали мою ладонь — не больно, но крепко, словно боялся, что если отпустит, то его съест это зверье, обычно называемое «аристократией». И не могла забыть, как его тёмные глаза смотрели на меня — не с жалостью, а с чем-то другим, чего я не могла сейчас дать себе воли назвать, но отчаянно хотела сохранить.       Северус. Его имя эхом отдаётся в груди, но я не произнесу его вслух. Ни за что.       — Без понятия? — мама медленно поднимается на ноги, и я чувствую, как воздух сгущается. — Ты думаешь, я идиотка, Авелин?       Её рука взлетает так быстро, что я не успеваю увернуться. Звук удара — хлёсткий, резкий — режет тишину комнаты. Щека вспыхивает огнём, а во рту появляется привкус меди. Что-то тёплое и липкое стекает по коже — кровь. Её идеально отполированные ногти оставили царапины, словно когти разъярённого зверя.       Это было больно, но тоже вполне ожидаемо. Точнее, я была готова к тому, что так все и будет, поэтому не могла выдавить из себя хотя бы слезинку. Хотя быть может, я слишком счастлива, чтобы плакать?       — Ты опозорила нас! — голос матери дрожит не от горя, а от ярости. — Опозорила меня, своего отца, Люциуса! Мы обо всём уже договорились с Блэками, а ты…!       Она не может подобрать слов, и это почему-то забавно. Кейтлайн Малфой, женщина, способная часами вести светские беседы на любую тему, не может найти достаточно оскорбительных эпитетов для собственной дочери.       — Позорище, — наконец выплёвывает она, и я чувствую, как что-то внутри меня холодеет, но не от обиды. От осознания того, насколько предсказуемой она стала. — Мерзкое, отвратительное позорище, которое посмело перечить своей семье!       — Я... — начинаю, хотя даже не знаю, что ей возразить. Однако ей всё ещё не интересно моё мнение.       — Молчать! — её голос срывается на крик. — Ты не смеешь оправдываться! Ты... ты...       Мама резко вытаскивает из кармана своего бального платья волшебную палочку. Лакированное дерево блестит в свете люстры, и я понимаю, что сейчас произойдёт. Её губы начинают складываться в знакомую форму, и моё тело инстинктивно сжимается, готовясь к боли. Кажется, в этот раз я действительно сильно облажалась, если дошло до этого.       — Cruci...       — Мама, стой! — голос Люциуса врывается в комнату, как ледяной ветер.       Он появляется на пороге, всё ещё в своём строгом костюме, но бабочки уже нет, а первые пуговицы расстегнуты. Его волосы слегка растрепаны, словно он бежал сюда. Его серые глаза — холодные, непроницаемые — устремлены на мать, и в них читается что-то, чего я не видела уже достаточно давно.       — Люциус, это не твоё дело, — шипит она, не опуская палочку. — Твоя сестра должна быть наказана за...       — Нет, постой, — его голос становится тише, но от этого ещё более угрожающим. Он медленно заходит в комнату, становясь между мной и матерью. — Ты не применишь к ней Непростительное. Это слишком.       — Она опозорила нас! — мама практически кричит, и в её голосе появляются истерические нотки. — Ты видел, что она вытворяла? Все видели! Все обсуждали!       — Я знаю, — отвечает брат, и в его тоне звучит странная усталость. — И я знаю, что ты сделаешь только хуже, если накажешь её так.       Моё сердце колотится где-то в горле. Люциус... защищает меня? Тот самый Люциус, который каждые полгода сжигает мои дневники с заклинаниями? Который называл меня «позорищем» практически так же часто, как мать, если не больше?       — Кейтлайн.       Низкий, властный голос отца заставляет всех замереть. Абраксас стоит в дверях, его фигура отбрасывает длинную тень на ковёр. Он всё ещё в своём безупречном костюме, ни одна складка не нарушена, ни один волос не выбился из причёски. Его лицо — маска абсолютного спокойствия, но я знаю это выражение. Видела его слишком много раз.       — Абраксас, ты не понимаешь... — начинает мать, но отец поднимает руку, и она замолкает.       — Я всё понимаю, — его взгляд скользит по мне — по растрепанным волосам, по кровоточащей щеке, по моей скрюченной фигуре на ковре — и что-то в его глазах на мгновение дрогнуло. Но лишь на мгновение. — Идём. Тебе нужно успокоиться.       — Но она...       — Я сказал, идём, — его тон как всегда не терпит возражений.       Мать колеблется, её пальцы всё ещё сжимают палочку, но затем она резко разворачивается и выходит из комнаты. Её шаги — гулкие, яростные — отдаются по коридору, пока не затихают вдали. Отец задерживается на пороге, бросая на меня последний взгляд.       — Веди себя прилично, Авелин, — говорит он негромко. — Ты и так причинила достаточно хлопот.       И он уходит, закрывая за собой дверь. Комнату заполняет оглушающая, давящая тишина. Я всё ещё сижу на ковре, прижимая ладонь к кровоточащей щеке. Пальцы становятся липкими и тёплыми от крови.       Люциус стоит надо мной, и я не решаюсь поднять на него глаза. Боюсь увидеть там презрение или, что ещё хуже, жалость.       — Ты идиотка, — наконец говорит он, и в его голосе нет ни капли тепла. — Невероятная, безнадёжная идиотка.       — Знаю, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. А с чьей вообще подачи был этот «праздник жизни» он уже позабыл? — Спасибо, что напомнил, братишка.       Но Люци не уходит, не хлопает дверью и даже не закатывает глаза. Просто стоит, глядя на меня сверху вниз, и в этой тишине я слышу, как он тяжело вздыхает.       — Вставай, — говорит он наконец, протянув мне руку. — И дай мне посмотреть на твою щёку.       Я кладу свою ладонь в его и медленно поднимаюсь, чувствуя, как всё тело ноет от напряжения. Когда наконец встречаюсь с его взглядом, вижу там не обыденное презрение, а то, чего не было уже лет пять — братское беспокойство.       Он ведёт меня к кровати и усаживает на край, сам присаживаясь рядом. Из внутреннего кармана пиджака достаёт белоснежный платок — конечно же, идеально выглаженный — и осторожно прикладывает к моей щеке. Ткань мгновенно окрашивается в алый цвет, и я морщусь, не от боли, а от того, как нелепо это выглядит. Люциус Малфой, идеальный наследник, безупречный староста Слизерина, прикладывает платок к окровавленному лицу своей сестры-неудачницы — точно феномен, аномалия, в которую со слов никто не поверит. Что греха таить, я и сама не верю, что это происходит.       — Я думал, что ты просто откажешься танцевать, как и раньше, — его голос звучит тихо, почти задумчиво. Он не смотрит мне в глаза, сосредоточившись на ране. — Но ты... твоя склонность к эпатажу неисправима.       Его слова повисают в воздухе, и я понимаю — это не упрёк. Это констатация факта. Может быть, даже с толикой горькой иронии.       — Видимо, я неправильно расценила твои намёки, — ответила я, и в моём голосе прозвучало что-то похожее на извинение. Хотя за что я извиняюсь? За то, что выбрала Северуса вместо Регулуса? За то, что посмела быть счастливой хотя бы три минуты? Нет, мне уже сожалеть не о чем.       Люциус молчит, продолжая прижимать платок к моей щеке. Его пальцы — удивительно тёплые — слегка дрожат, и это меня пугает больше, чем материнская ярость. Люциус Малфой никогда не дрожит. Он — воплощение контроля и самообладания, человек, который в одиннадцать лет научился скрывать эмоции за маской безразличия. Но сейчас мой брат был сам на самого себя не похож, словно его подменили оборотным зельем.       — Твой нос прямой, — неожиданно говорит Люци, и я моргаю от неожиданности. А какой он должен быть? — Хорошо, что она не сломала его. Было бы... жаль.       Это самое нежное, что он сказал мне за последние пять лет. Может быть, за всю жизнь.       Мы молчим. Тишина в комнате становится не давящей, а какой-то другой — будто между нами натягивается невидимая струна, которую неловко оборвать. Я слышу его дыхание и тиканье старинных часов на стене. Где-то далеко в поместье хлопает дверь, и я вздрагиваю.       Люциус наконец убирает платок и критически осматривает царапины. Три полосы — от скулы до подбородка, неглубокие, но достаточно длинные, чтобы оставить следы. Его губы сжимаются в тонкую линию.       — Придётся залечить, — бормочет он, доставая палочку из кармана.       Я смотрю, как он проводит кончиком по моей щеке, и кожа начинает покалывать — странное, но не неприятное ощущение, словно тысячи крошечных иголок впиваются и тут же растворяются. Кровь перестаёт течь, царапины бледнеют, превращаясь сначала в тонкие розовые линии, а затем исчезая совсем. Через минуту на щеке не остаётся ничего, кроме лёгкого покраснения.       — Почему ты так добр, Люци? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться. Это старое обращение — из тех времён, когда мы были детьми и ещё не знали, что значит быть «первым» и «ненужным». И если обычно мне нравилось злить его, обращаясь подобным образом, то сейчас это показалось очень… уместным, почти по-семейному тёплым. — Почему ты...       Я не могу закончить фразу. Не знаю, как её закончить. «Почему ты защитил меня от матери?» «Почему ты позвал Северуса?» «Почему ты изменил своё решение?». Слишком уж много этих «почему» роилось в моей голове в этот момент, не давая подобрать самый точный вопрос.       Люциус прячет палочку обратно в карман пиджака и поворачивается ко мне. Его серые глаза — точная копия моих, — смотрят прямо, и в них я вижу усталость. Не физическую, а какую-то более глубокую. Усталость от постоянного притворства, от необходимости быть идеальным, от бесконечной игры в «достойного наследника».       — Потому что я твой старший брат, — говорит он просто.       Мне бы как обычно нахмуриться и съязвить, но эти слова разбивают что-то внутри на тысячи осколков. Я чувствую, как к горлу подкатывает комок, а глаза предательски щиплет. И как бы ни старалась подавить этот поток, слеза всё равно скатывается по щеке — той самой, которую он только что залечил. Но только одна.       Люциус смотрит на меня долгим взглядом, а затем — совершенно неожиданно — кладет ладонь на макушку, приглаживая растрепавшиеся волосы. Неловко, угловато, словно забыл, как это делается, хотя именно так успокаивал меня тогда, после похода в лавку Олливандера.       — Ты такая бестолковая, Авелин, — произносит он с почти мягкой усмешкой, которая не вяжется с его идеально зализанными назад волосами. — Но ты моя семья и единственная сестра. И… я не могу отказаться от тебя.       Я сидела на кровати, не в силах собрать все мысли в кучу, словно меня облили ледяной водой — нет, скорее утопили зимой в пруду. В горле неожиданно пересохло.       — Спасибо, — единственное, что получается выговорить и не расплакаться окончательно.       — А твоя благодарность вмещает отказ от безумных выходок? — спрашивает Люци одновременно строго и насмешливо, хотя такое сочетание кажется невозможным.       — Нет, — я отвернулась, как будто бы смахивая ещё одну слезу. Да, братско-сестринский момент испорчен, но зато честно.       — И на что я рассчитывал? — шепчет он сам себе, убирая ладонь с моей головы. И я тоже не знаю, как он связал моё пристрастие к магической науке с тем, что мне приятна его забота. — Ладно, ложись спать… Завтра будет трудный день.       Правильнее было бы сказать «отвратительный», но Люци всегда предпочитал сдержанные формулировки. Но он был прав — мать устроит мне травлю, запрёт в комнате и будет кормить по часам, запрещая выходить даже в сад. Потом, к середине августа, у отца что-то переклинит, и он «великодушно» простит меня, взяв обещание «больше не разочаровывать маму», которое я не смогу исполнить.       Однако, раз брат начал проявлять ко мне благосклонность, надо брать от этого всё. Возможно, больше такого в моей жизни уже не будет.       — Люци, — окликаю его я уже у самой двери. — А ты можешь… уговорить отца отправить меня на лето в школу?       — В школу? — недоуменно переспрашивает он, сводя брови в кучку. — Ты хочешь провести остаток лета в Хогвартсе? Это больше похоже на блажь, а не на наказание.       — Ну… скажи, что я хочу обдумать своё поведение именно там. И что Флитвик заставит меня помогать ему перебирать свитки с заклинаниями и домашними заданиями для младших курсов, — на ходу сочиняю я. — А ещё Слизнорту нужна помощь с новыми этикетками и ингредиентами… В общем, никакой радости, только тяжкий труд.       Он тяжело вздыхает, явно пожалев о своей «минуте сострадания», но поделать ничего не может — мне реально лучше бежать из поместья как можно дальше, пока у матери не случился ещё один нервный срыв.       — Я подумаю об этом, — только и сказал он, захлопнув за собой дверь.       После ухода брата я ещё долго не могла успокоиться и отойти ко сну, переваривая в голове этот странный, но удивительный день. И скорее даже не день, а то, что позволила себе на балконе второго этажа и раскрасневшееся от танцев и «пробежки» лицо Северуса.       Пока на нём была маска ворона я ещё не до конца осознавала, что это действительно он, а не чья-то злая шутка. Но когда взглянула ему в глаза, увидела его мимику без каких-либо декоративных преград, просто не смогла себя сдержать.       Да, конечно есть это дурацкое «мы с Лили», которое скорее всего никогда не исчезнет. Однако в этот вечер он был со мной, как будто бы только моим. И даже его тёмные глаза, подобные глади Чёрного озера, сегодня смотрели только на меня одну. И это… было опьяняюще приятно — настолько, что я как будто бы впервые ощутила себя по-настоящему живой, а не отрепетированной версией Авелин Каллисты Малфой.

***

      Ко сну я не отошла, а провалилась в его глубины, хотя не увидела ни одного сновидения. А утро началось с тихого хлопка — Ларк материализовался у кровати так внезапно, что я вздрогнула, уронив подушку на пол.       — Мисс Авелин должна собирать вещи, — прохрипел Ларк, его огромные глаза поблёскивали в полумраке комнаты. — Хозяин приказал Ларку помочь мисс собраться в школу. Сегодня. Сейчас.       Я моргнула, пытаясь продрать сознание сквозь остатки сна. Солнце едва пробивалось сквозь тяжёлые шторы — значит, не больше семи утра. Слишком рано для воскресенья, слишком поспешно для «великодушного прощения».       — Отец сказал «сегодня»? — переспросила я, садясь на кровати. Простыня скомкалась под пальцами — влажная от ночного пота.       — Да-да, мисс, — Ларк уже метался по комнате, выдёргивая из шкафа мантии и складывая их в чемодан с такой скоростью, будто боялся, что я передумаю. — Хозяин сказал: Авелин уедет в Хогвартс до обеда.       Значит, Люциус сдержал слово, а отец — решил, что моё присутствие в доме портит воздух. Однако моя им благодарность в этот момент не знала границ.       Я встала, пошатнувшись — ноги всё ещё ныли после вчерашнего танца, а в висках стучало, будто кто-то методично долбил по черепу изнутри. Ларк уже запихивал в чемодан книги, не разбирая, с какого они курса и будут ли нужны мне на шестом году обучения.       — Мисс должна надеть что-то приличное, — заключает эльф, оглядывая меня критически. — Профессора не должны видеть мисс… в таком виде.       Я глянула на себя в зеркало. Ночная рубашка измята, волосы растрепаны — светлые пряди торчат во все стороны, как у чучела. Ну, точно городская сумасшедшая, а не потомок «чистейшего магического рода». На щеке, той самой, что Люциус вчера залечил, всё ещё читалось слабое покраснение. Не след от ногтей, но намёк на то, что что-то было. Эта удручающая картина вызывает только такой же удрученный вздох.       — Ларк прав, — смиренно соглашаюсь и тянусь к шкафу. Но эльф дает мне простое серое платье — не бальное, не вычурное, но приличное.       Натянула его через голову, застёгивая пуговицы на спине наощупь. Ларк тем временем уже закрывал чемодан, подпрыгивая, чтобы защёлкнуть замки.       — А мама? — спросила я, поправляя воротник. Не из вежливости, нет — скорее из любопытства. Кейтлайн реально дала своё разрешение на мой отъезд? — Она в курсе?       Ларк замер, его уши дёрнулись.       — Хозяйка спит, — тихо отвечает он, не поднимая глаз. — Ларк не должен будить хозяйку.       Значит, это действительно побег. Хотя… оно к лучшему. У матушки очень резкий характер, а Непростительные заклинания стали… чем-то вроде нового хобби, особенно если прислуга становилась слишком некомпетентной. И об этом, к сожалению, никогда не напишут в Пророке.       Моё прощание с поместьем было скромным, просто потому что никто не пришёл. А камин в гостиной был уже подготовлен — зелёное пламя плясало в очаге, отбрасывая на стены причудливые тени.       — Хогвартс, кабинет профессора Флитвика, — выговорила я чётко, хватая горсть летучего пороха.       Пламя взметнулось, обволокло меня, и мир закрутился в зелёном вихре. Знакомое головокружение, тошнота, ощущение, будто тело выворачивают наизнанку — а потом жёсткое приземление на каменный пол.       Я выкатилась из камина, едва удержавшись на ногах, и первое, что увидела — невысокую фигуру профессора Флитвика, стоящую у письменного стола. Он обернулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на понимание — быстрое, почти незаметное, но я успела поймать. Скорее всего его уведомили о моём раннем возвращении.       — Мисс Малфой, — его голос звучит ровно, без лишних вопросов. — Рад видеть вас. Полагаю, вы здесь, чтобы помочь мне с подготовкой к новому учебному году?       Киваю, стряхивая с мантии пепел. Ларк уже материализовался следом, аккуратно поставив чемодан рядом.       — Именно, профессор, — мой голос слишком бодрый для человека, что сбежал из дома, но Флитвик лишь хмыкает. — Отец решил, что мне будет полезно… поработать над собой.       Он посмотрел на меня долгим взглядом — не осуждающим, не жалостливым, просто… внимательным. Потом кивнул.       — Превосходно. У меня как раз накопилось множество дел, — он взмахивает палочкой, и несколько свитков с домашними заданиями младших курсов послушно взлетают со стола, выстроившись в воздухе ровной стопкой. — Эти работы нужно рассортировать по курсам и факультетам. Потом — проверить правильность формулировок заклинаний в каждой. Ошибки отметить красными чернилами, но не исправлять. Студенты должны сами найти, где промахнулись.       Смиренно кивнув, приняла свитки и уложила на свободный стол у окна.       — Ещё, — продолжает Флитвик, подходя к огромному шкафу в углу кабинета, — мне нужно переписать этикетки на всех этих склянках с ингредиентами для демонстрационных заклинаний. Старые выцвели, почерк стал нечитаемым. Хорошо владеете каллиграфией?       — Да, профессор, — отвечаю я, вспоминая бесконечные уроки с гувернанткой, которая била линейкой по пальцам за каждую кривую букву.       — Отлично. И последнее — профессор МакГонагалл попросила отобрать книги по трансфигурации для четвёртого курса. Список на моём столе. Мадам Пинс уже в курсе, она пустит вас в закрытую секцию. Управитесь до сентября?       Я бросила беглый взгляд на список и так же покорно кивнула, ни издав даже вздоха, потому что до сентября действительно был целый вагон времени, за которое можно было переделать все эти мелкие поручения по несколько раз.       В принципе, этим я и занималась, а когда заканчивала — то появлялись какие-то новые дела, от которых иногда ломило спину. Но мне грех жаловаться — в опустевшем на лето Хогвартсе всё равно намного лучше, чем в бездушном поместье.       К концу июля пришли результаты за СОВ и, к огромной радости Флитвика, я получила «Превосходно» по всем предметам, кроме Заклинаний, где красовалось строгое «Выше ожидаемого». Да, дурацкая стеклянная палочка всё-таки подвела меня и смену оттенка шерсти у мыши никто не оценил по достоинству, но всё равно приятно. Я отправила лист с оценками в поместье, чтобы хоть немного удовлетворить перфекционизм отца, на что получила скупое и однозначное: «Сносно». И это тоже было приятно, ведь он мог не отвечать.       Однако были вещи, которые доставляли мне некоторый дискомфорт. Во-первых, громоздкое колье, которое приходилось постоянно носить под одеждой, как гарант «долгой жизни». Серебро с еремеевитом — редкие сине-голубые камни, что переливались даже в тусклом свете ламп. Чертовки красиво и дорого, однако абсолютно неуместно для повседневной носки даже под одеждой, где оно неумолимо царапало кожу.       Поэтому в свободное от дел время я начала разработку нового заклинания преобразования формы с фиксацией магической структуры, что, к слову, заняло не так много времени, как хотелось бы. Опробовав его на старой брошке, которую нашла в ящике стола Флитвика — пыльная вещица с потускневшим гранатом, явно забытая кем-то из студентов лет десять назад, — я убедилась, что базовая формула работает.       Брошка послушно сжалась в простое кольцо, гранат уменьшился до размера ногтя, но магическая аура — слабенькая, защитная, против сглаза или что там вплели когда-то, — осталась нетронутой. Я проверила трижды, водя палочкой по кольцу и считывая остаточные вибрации. Структура держалась, что даровало уверенность в своих способностях.       Потом я испытала заклинание на амулете, что Флитвик разрешил взять из старой коробки забытых вещей, потому что сразу переходить к колье было страшно — если испорчу что-то настолько важное, то отец мне больше никогда не купит ничего полезнее сережек да колечек. Но заклинание и здесь подчинилось моей воле, сделав из слабого амулета на удачу простенький браслет и обратно.       Так, роскошное колье с еремеевитом превратилось в ожерелье — серебряная нить, камни размером с горошину, равномерно распределённые по её длине. Довольная результатом, я записала заклинание в дневник, отметив как «особо полезное».       Однако это не отменяло наличие второй, более глобальной проблемы. А именно то, что я знаю как убить Тома Реддла и спасти своих родных от той участи, что последует за вхождением в его круг.       Но отец уже был там. Это я поняла ещё в июне, когда заметила на его левом предплечье что-то черное — слишком ровное, слишком симметричное, чтобы быть случайностью. Он прикрыл рукав мантии, когда я вошла в кабинет, но я успела увидеть край чёрной метки и сразу всё поняла.       Даже если война уже началась, то Малфои наблюдали со стороны, не предпринимая никаких прямых действий. И, видимо, время этого слабого подобия нейтралитета подошло к концу. Отец, пока я ещё была дома, часто отлучался, выглядел то слишком довольным, то, наоборот, изнемождённым, словно его что-то тяготило даже под холодной маской безразличия. В Пророке всё чаще начали появляться некрологи о гибели нечистокровных семей или тех, кто игнорировал чистоту своей крови, и брат отбирал у меня эти выпуски за завтраком, веля Ларку отнести их в его комнату.       Страшнее было за Люциуса, который уже не скрывал того, что готовится вступить в их ряды. Это сквозило в его странных высказываниях а-ля «они это заслужили» или «нужно было думать прежде, чем связываться с грязнокровками». Кажется, слово «грязнокровка» я слышала от него чаще, чем «доброе утро» или «приятного аппетита».       И во мне не было решимость встать и сказать ему: «Хватит, одумайся!» или хоть как-то возразить, потому что это сделает пропасть между нами только больше. Поэтому мне ничего не остается, кроме как начать вести игру на опережение. Да, я, как «позорище», не имею права встретиться с Реддлом лично, дабы Малфои не упали в его глазах из-за «дефектного» отпрыска. Однако это не умаляет моей ненависти к нему за то, что он делает с моей семьей.       Может, если бы он никогда не рождался, если бы был нормальным, мы бы тоже… были чуточку терпимее не только к окружающим, но друг к другу. Может, мама бы не угрожала мне Круциатусом по всякому поводу и не издевалась бы над прислугой и Ларком или брат бы не смотрел на Пандору и Ксено, как на пыль под его ногами… Даже то, что он нормально общается с Северусом и позволил мне «выбрать его» было сродни чуду, ведь иногда его заносит настолько, что попадает даже полукровкам.       И в моём случае «играть» придётся не только на опережение, но и в долгую, ведь я практически ничего не помню о крестражах. Единственное, что один из них — диадема Кандиды Когтевран — хранится в некой Выручай-комнате, которую мне предстояло найти.       Но эти поиски заняли меньше времени, чем я рассчитывала. В ходе обхода верхних этажей замка я наткнулась на коридор с гобеленом, на котором Варнава Вздрюченный пытается обучить троллей балету, что отозвалось во мне узнаванием. Прошла мимо него трижды, мысленно повторяя одно и то же: «Мне нужна комната, где прячут вещи». И — о чудо! — дверь! А внутри… бесконечные горы хлама, от которых хотелось взвыть. Сломанные парты, старые учебники, треснувшие котлы, манекены в истлевших мантиях, гнилая мебель. Запах пыли, плесени и чего-то едко-металлического бил в нос, вызывая неконтролируемые приступы чихания. Среди завалов нашелся даже череп — к счастью не человеческий, о чём говорил штамп «Принадлежит университету Глазго, кабинет номер 46».       Спустя несколько часов блужданий я добралась до большого шкафа с кучей трещин, напротив которого обнаружила массивную коробку. Уже ничего не ожидая, открыла её, и сердце ухнуло вниз. На серой подушке лежала та самая диадема с сапфиром и выгравированной надписью: «Ум безграничен — величайшее сокровище человека».       Но прикасаться голыми руками не решилась — мало мне горя, что ли, от астральной опухоли? Достала из кармана платок и острожно извлекла диадему. Металл был холодным, тяжёлым. Сапфир тускло блеснул в свете факелов. И почти сразу я почувствовала лёгкое, липкое прикосновение к сознанию, будто кто-то попытался проникнуть в голову, от чего чуть не выронила злосчастный артефакт.       Тошнота накатила волной, но я не опустила руки, разглядывая эту мерзость. И как этот выродок Реддл посмел испоганить такую вещь куском своей души? Были бы силы, сломала бы его прямо сейчас… но обстоятельства оказались куда прозаичней.       Уничтожить её я не могу. Нет ни василискового яда, ни меча Гриффиндора, ни адского пламени — я не настолько безумна, чтобы сжигать целый замок, где можно спрятаться от матери. Да и не уверена, что у меня получится… Хотя нет, без палочки точно получится, только вот за результат я не ручаюсь.       Хранить у себя — тоже не вариант. Если кто-то найдёт, вопросов не оберусь. А если крестраж начнёт влиять на меня, то вероятность стать обскури перейдёт из теоретической плоскости в практическую.       Оставалось только одно — перепрятать. Какова вероятность, что сын Поттера найдет её? Какова вероятность, что он вообще существует, если… Лили простила Северуса? Мы вообще, как я понимаю, живём не в том мире, о котором я когда-то знала. Но если всё-таки она будет ему нужна, то я самолично вручу её ему или Дамблдору — там буду смотреть по ситуации.       Я спустилась в гостиную Когтеврана — пустую, тихую, освещённую только светом луны, что пробивался сквозь высокие окна. И когда успело стемнеть? Подошла к главному камину, над которым висел портрет Кандиды Когтевран. Она спала, склонив голову на руку, её лицо выглядело умиротворённым.       Постучала по раме, от чего Кандида дёрнулась, открыла глаза — тёмные, проницательные — и посмотрела на меня с лёгким недовольством.       — Простите, что потревожила, — шепчу я, стараясь говорить тихо, хотя кроме нас в гостиной и башне никого нет. — Мне нужна ваша помощь.       Кандида выпрямилась, оглядев меня с любопытством.       — Что за помощь, дитя?       — Мне нужно спрятать кое-что за вашим портретом, — объясняю, разворачивая платок и показывая диадему. — Это… очень важно. И очень опасно. Никто не должен знать, что она здесь.       Кандида прищурилась, рассматривая крестраж. С каждой секундой в её глазах становилось больше понимания.       — Это моя диадема, — произносит она медленно, с лёгким удивлением. — Та самая, что была украдена моей дочерью столетия назад. Как она оказалась у тебя?       — Длинная история, — уклоняюсь от ответа, ведь портрету всего знать не обязательно. — Скажем так, она должна остаться здесь, пока я не найду способ… решить одну проблему.       Кандида замолчала, изучая меня долгим взглядом, но потом сдержано кивнула. Повезло, что она у нас очень умная женщина.       — Хорошо. Я буду охранять её. Но ты должна пообещать мне, что вернёшься за ней.       — Обещаю, — ответила я честно, словно от этого и правда зависела моя жизнь.       Я сняла портрет и, не доставая палочки, очертила на стене несколько перекрещенных линий. Dissimulo spatium. Заклинание скрытого пространства — не самое сложное, но всё-таки требующее точности, поэтому моя палочка в этот момент могла всё испортить.       Стена дрогнула, камень будто стал очень мягким, похожим на водную гладь, образовав небольшую полость. Я осторожно положила туда диадему и повесила портрет Кандиды на место.       — Никому ни слова, — попросила я её. — Даже если кто-то будет спрашивать. Но если за ней придёт мальчик со шрамом на лбу, то… не знаю, кивните ему?       Она нахмурилась, словно я прошу слишком много, после чего смиренно вздохнула.       — Хорошо, — она улыбнулась с неожиданной мягкостью. — Спасибо, что вернула её мне. Теперь она там, где и должна быть.       Её слова не вызвали во мне какого-то отклика радости — всё-таки я прячу чистейшее зло в гостиной своего факультета. Однако, насколько мне известно, портреты основателей школы должны быть пропитаны светлой магией, что может сдержать негативную энергию крестража. По крайней мере, мне очень сильно хотелось в это верить.       Несколько дней я была очень довольна собой, пока не задумалась о том, а доживу ли я до момента, когда смогу уничтожить эту дрянь? Нет, хотелось бы прожить и дольше, но надо всё-таки быть реалисткой — моя опухоль беспощадна, и Шульте тогда вздыхал намного чаще и обреченнее обычного, поэтому нужен запасной план — точнее, небольшая подстраховка.       С этой мыслью я вернулась в Выручай-комнату, нашла всё тот же убогий шкаф и спрятала в коробке подле него один из четырёх своих дневников, предварительно закончив последующее автоматическое копирование записей легким заклинанием и крестиком. Но нужно придумать что-то ещё… что-то такое, о чём можно догадаться, но что-то не очень очевидное. Может, загадку? А не слишком ли это пафосно?       — «Диадема вернулась к своим истокам», — проговорила я каждое слово, пока выводила эту фразу пером на пустой страничке. — Думаю, более очевидного намёка быть не может.       Перевязала дневник верёвочкой, что валялась рядом со шкафом, и очень довольная собой положила в сломанную тумбу, что стояла неподалёку, оставив её приоткрытой. Ну вот, один есть, осталось ещё шесть… жалко только, что я понятия не имею, где их искать.