Позорище

      Терпкое лето шло своим чередом. В потоке рутины июль быстро сменился августом, принося с собой тяжёлый запах нагретого камня и пыльных коридоров опустевшего Хогвартса. Я все ещё помогала Флитвику — перебирала свитки, переписывала выцветшие этикетки на склянках с ингредиентами, перебила учебники и учебные пособия. Монотонная работа, которая позволяла не думать о том, что скоро придётся вернуться в реальность с её Пожирателями смерти и родительскими ожиданиями.       Иногда, когда заканчивала с очередной стопкой домашних заданий первокурсников, я бралась за пергамент и пыталась набросать формулы для уничтожения крестражей. Точнее, для создания заклинания, которое могло бы их разрушить без всяких магических артефактов. Задачка из разряда невозможных, если честно. Тёмная магия, расщепление души, убийство как катализатор — всё это вызывало во мне брезгливость напополам с нездоровым любопытством. Словно я пыталась разгадать загадку, написанную на языке, которого не знаю.       Руны, перекрещенные линии, латинские формулировки складывались в красивую и логичную теорию. Но что толку от теории, если я понятия не имею, как её применить на практике? Проверять на диадеме я точно не буду — мало мне горя от астральной опухоли, так ещё и кусок тёмной души в башке поселится.       Поэтому я просто записывала свои мысли, утешая себя идеей, что у меня есть время. До сентября меньше месяца. До седьмого курса — целый год. До войны, которая разрушит всё, что мне дорого, — ещё больше. Времени достаточно. Главное — не умереть раньше срока от такой ерунды, как магическая болячка.       Эти мысли не давали покоя, особенно по ночам, когда я засиживалась в библиотеке допоздна. Сон приходил урывками — то я проваливалась в него прямо за столом, уткнувшись носом в пергамент, то ворочалась в постели, не в силах закрыть глаза. В голове крутились обрывки воспоминаний: Северус, его руки, сжимающие мои ладонь и талию, запах бадьяна и рябины, смешавшийся с цитрусовым парфюмом Люциуса, его тёмные глаза, смотрящие на меня так, будто я — единственная в этом зале. И этот поцелуй в щёку, от которого я до сих пор не могу отойти, словно это было только вчера. Интересно, а он думает об этом так же, как и я? Или ему было… неприятно? Может, мой прилив эндорфина был слишком эгоистичным? Так хочется узнать ответы на эти неловкие вопросы, хоть я и понимаю, что скорее всего не решусь их задать.       К середине августа поняла, что больше так продолжаться не может. Мой режим окончательно сбился: я просыпаюсь к обеду, ложусь за полночь, а иногда и вовсе не сплю. Флитвик, конечно, ничего не говорит, но я-то вижу его озабоченные взгляды, когда являюсь к нему в кабинет с синяками под глазами и растрепанными волосами.       «Пора брать себя в руки, Авелин», — сказала я себе однажды утром, глядя на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тусклые глаза, волосы, торчащие во все стороны. Да, точно городская сумасшедшая. Если бы Люци увидел, сказал бы пару «ласковых».       На следующий день я заставила себя встать в семь утра — это далось мне с таким боем, что я всерьёз подумывала послать всё к чертям и вернуться в кровать. Тело ныло, голова гудела, глаза отказывались открываться, точно кто-то налил в них свинца. Но я пересилила себя, умылась ледяной водой в ванной комнате факультета и поплелась вниз, на завтрак.       Большой зал встретил меня пустотой. Длинные столы тянулись вдоль стен, отражаясь в начищенном до блеска полу. Солнце уже пробивалось сквозь высокие окна, разливая по залу мягкий золотистый свет. Мои шаги отдавались эхом, напоминая, что сейчас я здесь одна. Флитвик и МакГонагалл завтракают ещё раньше, Слизнорт и другие преподаватели ещё не вернулись из отпусков, Дамблдор странствует, а призраки, кажется, спят после вчерашней попойки, что устроили в катакомбах замка. И даже не пригласили!       Я опустилась за стол Когтеврана, и на нём тут же материализовалась тарелка с кашей. Овсянка. Снова эта проклятая овсянка, которую подают по вторникам, четвергам и субботам. Если бы было можно заменить её на что-то другое, я бы давно это сделала, но нет — пока в школе только я да несколько учителей с завхозом, домовые эльфы отказываются работать в полную силу, не накрывая шведские столы.       Ложка механически двигается от тарелки ко рту. Вязкая каша ровно такая, какой должна быть овсянка в августовское утро. Я жевала, не чувствуя вкуса, и уже почти задремала прямо за столом, когда ощутила… присутствие. Что я больше не одна в этих залах, в которых летом затухает жизнь.       Я медленно подняла голову, продираясь сквозь туман сонливости, и встретилась взглядом со знакомыми тёмными глазами, которые так часто представляла перед сном или просто от скуки. Они же так же удивленно взирали на меня, словно перед ними был восставший мертвец.       И как будто бы кто-то поставил время на паузу. Северус сидит наискосок от меня, за столом Слизерина, ближе к выходу. Его ложка замирает в воздухе на полпути ко рту, пальцы белеют от напряжения, а плечи инстинктивно подаются назад, словно он готов в любой момент сорваться с места и убежать, как кот, которого застали за воровством рыбы.       Внутри меня что-то щёлкает… Нет, взрывается салютом осознания. Северус. Здесь. В Хогвартсе. Прямо сейчас. Это что, мне подарок от Всевышнего за трудолюбие и желание спасти мир от Тома Реддла?       Не помню, как поднялась со скамьи и как схватила свою тарелку с остывающей кашей. Помню только, как пролезла под столом Когтеврана — да-да, именно пролезла, потому что обходить было слишком долго, и он реально мог сбежать, я его знаю, есть за ним такой «грешок» — и плюхнулась на скамью напротив него, едва не расплескав кашу на стол.       Северус вздрагивает, и по его лицу пробегает тень смятения. Он определено знал, что так и будет, но не успел примириться с этой мыслью.       — Северус! — выпаливаю я, и мой голос звучит слишком воодушевлённо для человека, который полчаса назад едва разлепил глаза. — Ты тоже решил приехать в школу пораньше?       Северус моргает. Один раз. Потом второй. Его губы приоткрываются, но слова застревают где-то на полпути, как будто он хочет меня осадить или в чём-то упрекнуть, но моё лицо сияет, наверное, так ярко, что он не находит едких аргументов.       — Да… — наконец выдавливает Северус, отводя взгляд. Его пальцы нервно сжали ложку, мышцы на шее напряглись. — Я всегда приезжаю в это время. А что ты здесь делаешь?       — Я? — я театрально махнула рукой с небрежностью, которая совершенно не соответствовала убогой действительности. — Да так… помогаю Флитвику с мелкими делами для младших курсов. Сортирую свитки, переписываю этикетки на склянках, проверяю домашние задания… Знаешь, обычная летняя рутина.       Он кивает, продолжая избегать моего взгляда. Я наклонилась вперёд, всматриваясь в его лицо.       — А ты чего такой хмурый? — спрашиваю легко, словно это самая обычная встреча, а не череда невероятных совпадений. — Я что, так страшно выгляжу с утра?       Северус замер, его челюсти сжались, а в глазах мелькнуло что-то похожее на внутреннюю борьбу. Он открыл рот, явно хотел что-то сказать, но вновь не решился озвучить то, что думает. Потом тяжело вздохнул, и его плечи медленно опустились. Кажется он понял, что я не отстану.       — Нет, ничего такого… — наконец произносит он, глядя куда-то мимо меня. — Просто… недавно вышла статья в Пророке про ваш бал… И я не рассчитывал, что мы свидимся так… скоро.       — И что за статья? — осторожно спрашиваю, хотя уже догадываюсь об ответе. От этого живот делает неприятное сальто. — Всё так плохо? Неудачные фото?       — Нет, но… — он замолчал, подбирая корректные и гибкие формулировки. — Я не был до конца осведомлен, что подразумевал тот… танец.       Вот оно что. Видимо, Пророк во всех красках расписал, что Авелин Каллиста Малфой объявила о «помолвке» с неизвестным юношей в маске ворона. И теперь высший свет гадает, что это было — ошибка, перформанс или громкое заявление?       Внутри меня всё похолодело, но я заставила себя улыбнуться так, как следует, говоря о глупых семейных традициях, которым уже больше двух сотен лет.       — А, ты об этом… — протягиваю, подпирая подбородок ладонями. — Забей, это всё глупый флёр, чтобы добавить мероприятию важности. Наша семья любит пафос и преувеличения, ты же знаешь. Это ничего не…       Я осеклась. Его глаза наконец встретились с моими. Они были полны чего-то среднего между смущением и негодованием, хотя и здесь я не могу быть до конца точной. Всё-таки его душа для меня — самые настоящие потёмки.       — Северус, — говорю я тише, чуть наклоняясь вперёд. — Мне просто хотелось… потанцевать с тобой. Не смотря на глупые традиции.       Он одарил меня долгим взглядом, и по его щекам медленно разлился румянец — едва заметный, но такой настоящий, что мне захотелось протянуть руку и коснуться его лица, чтобы просто ощутить это тепло под подушечками своих пальцев. Но в этот раз я решила не давать воли своей бестактности.       — Понятно, — пробормотал Северус, опуская взгляд в тарелку. Мы сидели в тишине ещё несколько мгновений, пока он не нашёл действительно непринужденные темы для беседы. — Как экзамены? Ты получила результаты?       — А… да, — я не сразу подхватила эту смену настроения, уж слишком засмотревшись на его лицо. — У меня «Превосходно» по всем предметам кроме Заклинаний.       Его лицо тут же вытягивается от изумления, а ложка слишком громко ударяется об тарелку, что вызывает у меня… мягко говоря, удивление.       — А как… такое возможно? — неожиданно спрашивает он, и я не сразу понимаю суть вопроса. Нет, это правда, что моя репутация на Слизерине колеблется между «дурой» и «бестолочью», но не настолько же всё должно быть плохо. По крайней мере, он-то должен знать, что я готовилась! — То есть… как у тебя могут не получаться заклинания? Ты же колдуешь постоянно, взять хоть тот мыльный пузырь…       — Ах… ты об этом, — я отвела взгляд, нервно постучав пальцами по дереву стола. Откровение в вопросах собственной неполноценности давалось… с трудном. Хотя что-то мне подсказывает, о чём-то он уже скорее всего догадывается. Вряд ли вообще есть то, до чего не смог бы догадаться его пытливый ум. — Моя палочка меня иногда подводит, поэтому я… много практикуюсь сама, чтобы она слушалась. И на практической части экзамена моя мышь не смогла поменять цвет, поэтому… как-то так.       Он умолк, обдумывая мои слова, и я прямо почувствовала его взгляд на своём лице, от чего невольно потеплели щёки.       — Прости, я… не должен был задавать этот вопрос, — говорит он, чем вводит меня уже в ступор. Я повернулась к нему, чтобы понять хоть что-то, но встретила на его лице нечто ужасное — жалость.       — Нет, это меня не беспокоит, — отвечаю я то ли полуправдой, то ли полуложью. Мне действительно уже как-то плевать на эту дурацкую палочку, потому что в одиночестве я колдую без неё. Или делаю вид, что использую её. — А как твои экзамены? Всё хорошо?       — Превосходно, — отвечает он коротко, будто это не имеет особого значения. — По всем предметам.       Моё лицо расплывается в такой улыбке, что щёки начинают ныть от напряжения.       — Северус, это же потрясающе! — выпаливаю я, и в голосе прорывается неподдельный восторг. — Хотя зачем я вообще спрашивала? Честно говоря, не ожидала от тебя чего-то меньшего.       Он вздрагивает от моей реакции, и румянец на его щеках становится ярче. Северус отворачивается, делая вид, что рассматривает что-то на стене, но я замечаю, как дрожат уголки его губ, словно он пытается подавить улыбку.       — Это… не так уж сложно, — бормочет он. — Просто нужно было как следует подготовиться.       — Не скромничай, — я ткнула пальцем в его сторону. — Ведь ты готовился намного больше, чем кто либо ещё.       Он пожимает плечами, и в его глазах мелькает что-то похожее на удовольствие. Приятно, когда тебя хвалят, правда? Даже если притворяешься, что тебе всё равно.       Мы замолкаем. Тишина Большого зала обволакивает нас, как тёплое одеяло. Я слышу, как тикают часы на стене, как где-то далеко в замке скрипнула дверь, как шуршит ткань мантии в руках Северуса, которую он перебирает. И зачем он её вообще надел? Летом же можно не носить школьную форму.       Неловкая пауза, но… не неприятная. Словно мы оба пытаемся найти слова, но не знаем, с чего начать. Я смотрю на свою тарелку с кашей, которая окончательно остыла, и думаю о том, что могла бы сказать что-то умное или смешное, но в голове — пустота. Может спросить, как прошли его каникулы?…       — Мне нужно в библиотеку, — наконец произносит Северус, поднимаясь из-за стола. Его голос звучит слишком официально, как будто он отрепетировал эту фразу. — Хочу подготовиться к новому учебному году. Повторить кое-какие темы, перечитать свои записи.       — Понимаю, — отвечаю я, стараясь, чтобы разочарование не проявилось в голосе. Мы же сможем пересечься за обедом или ужином? Надо только подгадать время… или провести в Большом зале несколько часов.       Северус делает шаг в сторону выхода, но потом останавливается. Его спина напряжена, он сжимает и разжимает пальцы, взвешивая что-то в голове. Затем медленно оборачивается. Смотрит на меня — но не в глаза, а куда-то в район моего плеча — и открывает рот. Закрывает. Снова открывает.       — Ты… — начинает он, и голос звучит неуверенно. От этого непривычного зрелища мои брови невольно взмывают вверх. — Ты не хочешь… пойти со мной?       Я моргаю так, словно он сделал мне самое настоящее предложение. Моё сознание пытается обработать то, что я только что услышала, но внутри всё переворачивается от счастья. Он приглашает меня. В библиотеку. Вместе! Сегодня что, и правда Рождество?       — Я… да! — выпаливаю слишком быстро, и от этого щёки вспыхивают. Святой Мерлин, ну почему голос сбивается именно сейчас? — То есть… я бы с радостью, но мне нужно… сначала у Флитвика спросить. Вдруг ему нужна моя помощь с чем-то срочным. Ну, знаешь, он всё-таки рассчитывает на меня, и я не могу просто так… взять и уйти, потому что это будет…       Осекаюсь, осознавая, что несу какую-то чушь. Северус смотрит на меня с лёгким удивлением, и один из уголков его губ приподнялся — то ли от смешка, то ли от такого же смущения.       — В общем, — выдыхаю, пытаясь собрать остатки самообладания. — Я спрошу у Флитвика, не нужна ли ему помощь, и… если всё в порядке, то приду. В библиотеку. К тебе. Ну, то есть… в библиотеку, где ты будешь.       О Мерлин, почему же ты такая неловкая, Авелин?! Куда делся весь твой запал, которым ты терроризировала его прошлой весной?!       Северус медленно кивает и отводит взгляд, как будто за окном неожиданно появилось что-то интересное.       — Хорошо, — говорит он тихо. — Я… буду ждать. На том же месте.       Звучит так неуверенно, но так искренне, что внутри меня разливается что-то тёплое, похожее на парное молоко. Он будет ждать. Меня. На том же месте! На том самом месте, где мы сидели с ним в марте! Только вот тогда Северус никогда не звал меня сам — скорее уж я абсолютно бесцеремонно нарушала его личные границы.       — Отлично, — выдавливаю с улыбкой, которую уже не могу контролировать. — Тогда… увидимся?       — Увидимся, — эхом отзывается Северус и быстрым шагом направляется к выходу.       Смотрю ему вслед, наблюдая, как его фигура скрывается за дверьми, и только тогда позволяю себе выдохнуть. Руки дрожат от волнения, а сердце колотится так, будто я снова покоряю потолки Хогвартса.       Я осталась сидеть за столом Слизерина — одна, с уже совсем несъедобной овсянкой и идиотской улыбкой на лице, которую не могу стереть даже если очень постараюсь. Внутри всё переворачивается от странной смеси счастья, тревоги и предвкушения.       Он же не проявляет так ко мне жалость? Или может мы теперь и правда друзья? Ну, хотя бы приятели? За мной же всё ещё забронирован «уголок» в его сердце, правда же? И тот мой порыв на балконе ничего не испортил?       Я вскакиваю из-за стола, абсолютно наплевав на завтрак, и практически бегу к выходу. Нужно найти Флитвика и попросить его не давать мне больше поручений. Ну, или давать, но совсем немного. Потому что Северус Снейп будет ждать меня в библиотеке. И я ни за что не опоздаю.