Позорище

      Если у меня когда-нибудь спросят, какой я знаю синоним к слову «безрассудство», я не задумываясь отвечу: «Авелин Малфой». А потом припишу рядом и своё имя тоже, потому что молча согласился с этой идиотской прихотью про русалок.       Больничное крыло пахнет чистым бельём и травяными настойками. Я сижу на койке, уставившись в белую занавеску, которую Помфри задёрнула между нами, и слушаю приглушённые звуки лечения с той стороны — шуршание ткани, тихое шипение магии, иногда — короткий вздох, который Авелин пытается сдержать.       Помфри уже разделалась со мной — заживила царапины, затянула рану на ноге, куда гриндилоу вцепился особенно яростно, поэтому теперь я просто сижу здесь и злюсь. На себя, в основном, ибо я должен был отказать ещё вчера за ужином, когда она повернулась ко мне с этим своим невинным выражением лица. Тем самым, которое на самом деле означает: «Сейчас я предложу тебе безумие, и ты согласишься, потому у тебя нет выбора».       И я ведь реально согласился! Встал до рассвета, грёб на этой проклятой лодке, вёз её к русалкам, которых она даже не удосужилась нормально изучить, сидел и считал минуты, убеждая себя, что всё под контролем.       Но больше всего меня бесит не то, что она полезла в воду с пузырём на голове и надеждой на удачу, а то, что я позволил ей. Не остановил, не сказал «нет», не развернул лодку обратно. Просто сидел и ждал. Потому что когда Авелин загорается какой-то идеей, она светится так, что на неё невозможно смотреть и при этом отказывать — глаза горят, руки жестикулируют, голос становится оживлённым, и вся эта её безумная уверенность лишает меня любой рациональности.       Её энтузиазм заразителен и одновременно с эти смертельно опасен. Только вот это не изменит того, что я как будто бы физически не способен ей возразить.       — Мисс Малфой, — говорит Помфри за занавеской, и её голос звучит строго, — если вы продолжите в том же духе, я серьёзно подумаю о том, чтобы зарезервировать за вами постоянную койку.       — Не думаю, что это понадобится, — отвечает Авелин, и в её голосе звучит усмешка. Усмешка, чтоб её! После того, как чуть не утонула!       Я сжимаю край простыни, чтобы не сорваться и не рявкнуть что-то через занавеску. Что-то вроде: «Ты чуть не померла, Малфой!». Но Помфри опережает меня.       — Если вы оба решили «провести лето с пользой», — её голос становится громче, обращённым уже к нам обоим, — то объясните мне, почему эта польза заканчивается здесь.       — Это... совпадение, — бормочу я сквозь зубы, глядя в стену.       — Очень творческое совпадение, — тихо откликается Авелин.       Помфри фыркает и отходит. Я слышу, как её шаги удаляются куда-то в глубину крыла — за очередной заживляющей настойкой, наверное.       Дверь тихо хлопает, а затем повисает тишина — та самая неловкая и звенящая тишина, когда ты знаешь, что человек рядом, но не видишь его, только слышишь дыхание, которое кажется слишком ровным. Как будто она считает вдохи — один, два, три, — контролирует каждый, и боится потерять этот контроль снова. Боится выпустить то, что живёт у неё внутри и рвётся наружу.       Адреналин оседает в крови, и память подкидывает детали недавнего «приключения». Она точно превратилась в обскура — чёрное, бесформенное облако, которое схватило меня и вынесло на берег, от чего камни на её шее треснули, сдержав эту бешеную энергию. И это должно было пугать, должно было заставить меня бежать без оглядки, потому что нормальные люди так и делают.       Но когда я увидел её — мокрую, бледную, истекающую кровью, — внутри что-то оборвалось. Белая пижама, в которой она прыгнула в воду, постепенно становилась красной — сначала небольшое пятно у плеча, потом больше. Рукав пропитался кровью, стекающей по руке тонкими струйками, а она этого даже не заметила. Была слишком занята тем, что проверяла мою ногу.       И это испугало меня больше обскура, больше гриндилоу, больше всего этого проклятого озера — то, что она может умереть просто потому, что не обращает внимания на собственные раны… И то, как бешено колотилось моё сердце от осознания, что нас разделяли лишь несколько ничтожных сантиметров и что от серой бездны её обеспокоенного взгляда я забываю, как дышать.       — Думаю, — бормочу, чтобы заполнить эту гнетущую тишину и отогнать дурные мысли, — лучше уж нам сосредоточиться на изучении заживляющих заклинаний. Это, как минимум, безопаснее, чем твои походы в воду за русалками, которых ты так и не увидела.       За занавеской раздаётся ещё одна тихая усмешка.       — Справедливо, — соглашается Авелин, хотя в её голосе звучит усталость. — Я... правда их не увидела. Но зато кальмар оказался удивительным!       — Удивительным, — я закатываю глаза, хотя она этого не видит. И какой ответ я вообще ожидал услышать? — Как по мне, отдать жизнь за возможность поплавать с огромным морепродуктом — это неравноценный обмен.       — Ты преувеличиваешь, — возражает она почти мягко. Я смотрю на белую занавеску и вспоминаю, какой ужас испытал, увидев как вода у лодки приобретает бордовый оттенок, как целая стая гриндилоу облепляет её, так и норовя сожрать. Преувеличиваю? Да как же.       Где-то далеко скрипят половицы, напоминания о том, что домовые эльфы готовятся к новому учебному году — через несколько дней замок наполнится шумом и людьми.       Сознание пронзает мысль, что скоро всё это закончится: мы снова станем «странной Малфой» с Когтеврана и «нелюдимым Снейпом» со Слизерина, не сможем сидеть за одним столом в Большом зале и проводить время в компании друг друга, обсуждая мои зелья и её магические формулы. И даже если мы сможем видеться, это общение обрастёт чужими осуждающими взглядами, шепотками и условностями, которые скорее всего никогда не исчезнут.       Но сейчас всего этого нет. Только белая занавеска и её размеренное дыхание, еле заметно нарушающее молчание.       — Авелин, — зову я тихо, сам не зная, что хочу сказать.       — Что? — голос звучит удивлённо.       Я замолкаю, подбирая слова, но они не идут — застревают где-то там, откуда я не могу позволить им выйти наружу. «Не делай так больше. Не рискуй собой ради какой-то авантюры. Не заставляй меня прыгать за тобой в воду или куда-то ещё, потому что я не смогу не прыгнуть».       — Неважно, — вместо этого я только качаю головой, прикрыв глаза ладонью и потерев переносицу.       Снова повисает тишина, в которой она, должно быть, в свойственной ей манере вскидывает брови, как делает всегда, если её не удовлетворяют мои сухие ответы. Нет, в следующий раз я откажу, если она предложит что-то подобное. Обязательно откажу, даже на секундочку не задумаюсь…       — Так, — начинает Авелин вкрадчиво, и её больничная койка издаёт характерный скрип, как если бы она была готова подняться на ноги, — а когда начнем изучать заживляющие заклинания? Может, придумаем своё, универсальное?       — Ты вообще можешь посидеть на месте хотя бы час? — вопрос срывается с губ незлым упрёком, которым я пытаюсь скрыть предательскую усмешку. — Вечером… можем обсудить это на ужине.       За занавеской на секунду снова воцаряется тишина, а потом я слышу тихое, едва различимое «ура!». И это произнесено так, будто она старается удержать восторг, но он всё равно прорывается — коротким, радостным выдохом, который заставляет меня закрыть глаза и покачать головой.       — Только без экспериментов на себе, — добавляю строго, хотя знаю, что это пустая угроза. — Никаких «а давай покалечимся и посмотрим, как оно работает». Слышишь меня, Малфой?       — Слышу, слышу, — отзывается она с плохо скрытым смехом в голосе. Я вздыхаю, откидываясь на подушку и глядя в потолок Больничного крыла. В следующий раз точно откажу. Непременно.       Но авантюризм оказывается заразительным. И, кажется, я уже инфицирован.       Тридцатого августа я сидел в библиотеке со своим учебником по расширенному курсу по зельеварению, который раздражал меня уже третий час подряд. Авелин за соседним столом что-то записывала в свой блокнот, периодически постукивая пером по губам — привычка, которую я уже успел заметить.       — Это не имеет смысла, — пробормотал я себе под нос, в очередной раз перечитывая один и тот же абзац.       — Что именно? — Авелин оторвалась от записей, поворачивая голову ко мне с любопытством.       Я постучал пальцем по странице учебника, не сразу решаясь озвучить то, что меня беспокоило последние пару часов.       — Напиток живой смерти, — наконец признаюсь, глядя на её заинтересованное лицо, которое почему-то вызывает непроизвольное смущение, что я уже неделю пытаюсь перебороть. — В рецепте указано, что нужно использовать настойку полыни, корень асфоделя, сок дремоносных бобов и корень валерианы. Но эти ингредиенты... они не должны так сочетаться.       — Что ты имеешь в виду? — Авелин придвинула свой стул ближе, заглядывая мне через плечо в учебник.       — Я пытался варить подобные зелья раньше, — объясняю, стараясь не звучать слишком самовлюбленно. — Полынь и асфодель обычно нейтрализуют друг друга при неправильной пропорции. А валериана с соком дремоносных бобов создаёт нестабильную реакцию, если их не добавлять в строгой последовательности. Но здесь в учебнике написано так, будто это элементарно — просто смешай и вари. Это не работает так на практике, я это точно знаю.       Она молча пробежалась глазами по тексту, её брови слегка приподнялись — то самое выражение лица, когда она начинает что-то обдумывать, а шестерики в её голове разгоняются так, что за ними не угнаться.       — А что, если посмотреть на сами ингредиенты? — предлагает Авелин после паузы. — Изучить их структуру, понять, как они взаимодействуют на молекулярном уровне. Может, тогда станет понятно, в чём дело.       — У меня их нет, — хмурюсь, ведь признавать то, что у меня элементарно нет денег на дорогостоящие ингредиенты, неприятно.       — Но они есть в кабинете Зельеварения, верно? — в её голосе звучит уверенность, которая одновременно внушает надежду и настораживает.       — Верно. Только вот туда нет доступа до приезда Слизнорта, — отвечаю скептически, уже предчувствуя, к чему она клонит.       — И всё? — она разводит руками с такой лёгкостью, будто это мелочь. — Давай попросим Флитвика дать ключ.       Я посмотрел на неё так, будто если она не сошла с ума, то двигается куда-то в эту сторону. Да с её самоуверенностью может соревноваться если только Люциус! Хотя они же всё-таки родня, чего я вообще сравниваю?       — Ты думаешь, он даст доступ к опасным реактивам? — делаю паузу для пущего эффекта. — Тебе? Да ещё и после истории с гриндилоу? Смешно.       — А что не так? — Малфой расплывается в той самой улыбке, от которой я понимаю, что возражать бесполезно. Снова. — Если скажу, что мы хотим изучить структуру ингредиентов теоретически, он разрешит. Конечно, придётся написать ещё одну расписку, но всё же…       Я откидываюсь на спинку стула, уже чувствуя, как сопротивление тает, а мысль начинает казаться здравой.       — Проверить теоретически, не так ли? — уточняю, просто чтобы самому быть в этом уверенным.       — Естественно, — она встаёт, её глаза вновь горят азартом и практически детским озорством. — Скоро вернусь.       Кажется, не я один не могу отказать горящим глазам Авелин Малфой, и уже через пол часа мы стояли в кабинете Зельеварения, раскладывая на столе ингредиенты, что она старательно пересчитывала и записывала на пергамент, исполняя наказ Флитвика отчитаться после.       — Начнём с асфоделя, — предлагаю я, доставая из кармана небольшое увеличительное стекло, которое всегда ношу с собой. — Если присмотреться к структуре волокон...       Авелин наклонилась ближе, её плечо почти касалось моего, и я старался не обращать внимания на то, как от неё пахнет чем-то цветочным — наверное, тем самым мылом с лавандой и гвоздикой, которое она использует.       — Видишь? — показываю на тонкие светлые нити в разрезе корня. — Они идут по спирали. Это означает, что активные вещества высвобождаются постепенно, а не сразу.       — А полынь? — она уже тянется к пузырьку, откупоривая его и принюхиваясь. — Настойка должна быть концентрированной, судя по цвету.       — Именно, — киваю, наблюдая, как она аккуратно капает одну каплю на чистый пергамент и наклоняется, изучая растекающийся след. — Но если соединить их в неправильной пропорции...       Мы работали слаженно. Она записывала наблюдения — я комментировал. Я показывал структуру ингредиента — она уже тянулась за увеличительным стеклом, предвосхищая мою мысль. Где-то между объяснением свойств валерианы и её вопросом о температуре кипения я поймал себя на том, что перестал замечать, как быстро летит время.       Она задаёт вопрос — и я понимаю, что уже начал отвечать, ещё не дослушав до конца, потому что знаю, к чему она клонит. Я начинаю фразу — и она подхватывает, заканчивая мысль так точно, будто мы репетировали это заранее. И это… странно. Обычно работа с кем-то в паре вызывала у меня только глухое раздражение — необходимость подстраиваться, ждать, объяснять очевидное. Но с ней всё иначе. Всегда иначе.       Вместо привычного напряжения я чувствовал что-то вроде лёгкости — как будто мы уже сто лет работаем вместе, хотя это только второй раз и тогда, в март, это вызвало только раздражение. И азарт, который обычно живёт во мне один, теперь словно удваивается, отражаясь в её горящих глазах и быстрых движениях рук. Это не просто увлечённость зельеварением, а что-то большее — ощущение, что я не один в этом безумии, что кто-то идёт рядом и понимает без слов.       — Подожди, — Авелин хмурится, глядя на свои записи минут через двадцать. — Если структура асфоделя такая, как ты говоришь, и полынь высвобождает вещества при нагреве, то почему в рецепте указано добавлять их одновременно?       Я перечитываю строчку в учебнике, потом смотрю на ингредиенты.       — Не знаю, — признаюсь честно, без бравады. — Снова что-то не сходится.       — А что, если дело в температуре варки? — предлагает она. — Может, при определённой температуре реакция идёт иначе? Что, если всё-таки не сто тридцать градусов?       Я смотрю на неё, потом на котёл, который стоит у дальней стены кабинета. Разве мы можем остановиться сейчас, когда всё так хорошо идёт?       — Всё ещё теоретически, да? — уточняю с долей скепсиса, хотя сам уже мысленно прикидываю, какую температуру нужно поддерживать.       — Теоретически, — кивает она с невинным видом, который меня уже не обманывает. — Просто посмотрим, как ингредиенты реагируют при нагреве. Без полноценной варки. Так сказать, экспериментальная демонстрация.       Я знаю, что это плохая идея и что мы не должны этого делать, но моя рука уже тянется к котлу.       — Ладно, — вздыхаю театрально обреченно, словно всё, что последует за этим, только её инициатива. Хотя мы оба понимаем, что это не так. — Но только наблюдение. Никакого полноценного зелья.       Она улыбается — победно, как всегда — и мы принимаемся за работу. И сначала всё действительно было теоретически. Мы нагрели воду, добавили асфодель — аккуратно, по маленькому кусочку, наблюдая, как меняется цвет жидкости с прозрачного на бледно-серый. Потом полынь — семь капель против часовой стрелки, как указано в учебнике.       — Смотри, — Авелин наклонилась над котлом, её лицо освещено мягким сиянием зелья. — Оно начинает мерцать.       — Это нормальная реакция, — бормочу я, помешивая против часовой стрелки. — Значит, полынь вступает в связь с асфоделем. И всё-таки нужно нагревать до ста двадцати градусов.       Но потом азарт берёт верх. Авелин предлагает попробовать добавить валериану чуть раньше — и я соглашаюсь. Потом сок дремоносных бобов — медленно, по капле, считая вслух. Она подаёт ингредиенты, я мешаю, корректирую температуру. Мы работаем как единый механизм, и где-то в процессе я перестаю думать о том, что мы делаем что-то запрещённое. А затем увлекаюсь настолько — не только процессом, но и её компанией, её смехом, когда очередная гипотеза оказывается верной, блеском в глазах, когда зелье меняет цвет на идеальный лиловый оттенок — что полностью теряю контроль над ситуацией.       — Северус, — говорит Авелин тихо, глядя в котёл. — Это же оно самое, да?       Жидкость в котле переливается мягким серебристо-лиловым сиянием, от неё исходит лёгкий сладковатый аромат — характерный признак правильно сваренного Напитка живой смерти.       — Да, — выдыхаю я, осознание накрывает меня как ледяная волна. — И это катастрофа.       Я смотрю на котёл. Потом на Авелин. Потом снова на котёл, будто надеясь, что зелье вдруг исчезнет или окажется чем-то безобидным — скажем, тыквенным соком. Но нет, оно всё ещё там, переливается этим предательским серебристо-лиловым сиянием и мирно булькает, совершенно не осознавая, какую проблему создало своим существованием.       Авелин тоже молчит, и по её лицу видно, что она явно не планировала такой поворот событий. Мы оба стоим как заколдованные, глядя на результат нашего «теоретического эксперимента», который каким-то образом превратился в вполне себе практическое зелье шестого курса.       — Мы действительно это сделали, — наконец произносит она, и в её голосе звучит смесь изумления и слабого подобия гордости. — Мы... сварили Напиток живой смерти. Случайно.       — Случайно, — повторяю я, и моя рука непроизвольно тянется к переносице. — Мы случайно приготовили одно из самых сложных зелий курса. То, которое запрещено варить без присмотра. То, за которое нас могут...       Я замолкаю, потому что договаривать вслух не хочется. Авелин переводит взгляд с котла на меня, и я вижу, как она прикусывает нижнюю губу — верный признак того, что её мозг лихорадочно ищет выход из ситуации. А это тоже сама по себе катастрофа, ведь она не умеет решать проблемы, она их только создаёт.       — Нас отругают, — бормочу я, больше себе, чем ей, проводя рукой по волосам. — Флитвик отругает. Слизнорт взбесится. Мерлин, даже Дамблдор...       — Может, выльем в озеро? — говорит Авелин, явно пытаясь сохранить оптимизм, а я смотрю на неё так, будто она предложила поджечь замок вместе с этим чёртовым зельем.       — Нет. Тогда твои русалки уснут и не проснутся. Да и кальмар тоже.       — Тогда в туалет Плаксы Миртл? — она явно перебирает варианты на ходу. — Всё равно он не работает.       — Тебе вообще местная экосистема не дорога? — не выдерживаю я. — Нет. Оно попадёт в водопровод, а потом кто знает куда.       Авелин прикусывает губу, думая, и я вижу, как в её глазах загорается опасный огонёк.       — А давай дадим тому, кто нас бесит? — предлагает Малфой с улыбкой, от которой почему-то становится не по себе. — Например, Эйвери или старшему Блэку…       На секунду — всего на одну предательскую секунду — я представляю, как Блэк падает в глубокий сон прямо посреди Большого зала, и это кажется вполне заманчивым, ведь туда же можно отправить и Поттера… но здравый смысл берёт верх.       — Нет! — качаю головой решительно, пытаясь скрыть свою заинтересованность. — Это незаконно и вообще...       — Тогда… — начинает Авелин, но её прерывает голос из дверного проёма.       — Какие интересные ароматы витают в воздухе в преддверии нового учебного года.       Мы оба резко оборачиваемся. В дверях стоит Дамблдор, его глаза блестят за очками-половинками с тем самым выражением, которое невозможно интерпретировать — то ли он доволен, то ли разочарован, то ли просто любопытен.       — Профессор, мы… — начинаю я, чувствуя, как горло пересыхает.       — Приготовили Напиток живой смерти? — Дамблдор подходит к котлу, заглядывая внутрь с видом знатока. — Я заметил. Превосходная работа, должен признать. Цвет идеальный, аромат правильный.       Он выдерживает паузу, и я готов провалиться сквозь пол. Бросаю взгляд на Малфой, которая от его слов ухмыляется сама себе. Как же она падка на похвалу!       — Вот видите, как легко увлечься делом в хорошей компании? — продолжает директор, и в его голосе звучит что-то вроде мягкой назидательности, смешанной с искренним одобрением. — Любопытство и сотрудничество — величайшие двигатели прогресса. Хотя, полагаю, профессор Флитвик ожидал несколько иного толкования слова «теоретически».       Мы переглядываемся, и Авелин усмехается уже по-другому — слишком довольно для человека, которого могут отчислить. И что-то в выражении её лица заставляет меня чувствовать странную неловкость, будто она тоже уловила смысл слов Дамблдора. В хорошей компании. Словно она тоже подумала о том, что зелье получилось именно потому, что это были мы. Вместе.       Я отвожу взгляд, притворяясь, что изучаю носки своих ботинок, потому что смотреть на эту улыбку почему-то становится невыносимо. Ведь именно эту улыбку я так старательно гнал из своих мыслей после того вальса и поцелуя на балконе их поместья.       — Однако, — Дамблдор вынимает палочку и одним взмахом разливает зелье по нескольким склянкам, которые тут же запечатываются, — было бы расточительством уничтожать столь качественный образец. Не волнуйтесь, я найду ему вполне здравое применение.       Он поворачивается к нам, и его взгляд становится чуть строже.       — Но в следующий раз, мистер Снейп, мисс Малфой, постарайтесь удержать свой энтузиазм в рамках того, что действительно безопасно делать без надзора. Хотя, признаюсь, видеть студентов, столь увлечённых своим делом, — редкость, которая радует старика вроде меня, — он направился к выходу, но на пороге обернулся, как будто что-то вспомнил. — Ах да, лимонные дольки будете?       Мы молча качаем головами, наблюдая за его движениями. Когда дверь наконец захлопнулась, Авелин облегченно выдохнула.       — Ну, — говорит она, и в её голосе звучит смех, который она еле сдерживает, — я считаю, это успех. Нас даже не наказали!       — В следующий раз, — смотрю на пустой котёл, потом на неё, — только «теоретически». И я буду требовать письменные гарантии.       Она смеётся — искренне, звонко — и я не могу сдержать усмешку, принимаясь за грязные доски и ножи.       Но лето заканчивалось, а вместе с ним — время, когда мы могли притворяться, что остальной мир не существует.