Позорище

      На следующее утро я спустился к завтраку раньше обычного, по привычке ожидая увидеть пустой Большой зал и Авелин с её неизменным блокнотом. Но вместо тишины меня встретил гул голосов — за столами уже сидели первые студенты, которые могли добраться до замка без Хогвартс-экспресса.       Я замер на пороге, оглядывая зал. Стол Слизерина был заполнен наполовину — Малсибер, Эйвери, Розье, несколько младшекурсников. За столом Когтеврана тоже виднелись фигуры — кто-то из пятикурсников, пара девчонок, увлечённо болтающих над тарелками. Только Авелин среди них не было.       Я развернулся и вышел из Большого зала, так и не позавтракав. Какой-то глупый комок застрял в горле, и признавать, что всё это из‑за её отсутствия, не хотелось.       То, что ещё вчера казалось естественным — сидеть с Авелин за одним столом, проводить вечера в библиотеке, спорить о температуре и последовательности добавления ингредиентов, — превращалось во что-то неправильное и даже опасное. Лето тонко, почти незаметно, сдвинуло границы дозволенного, а теперь границы возвращались обратно — с грохотом, с чужими голосами, с чужими глазами.       Я шёл по коридору и мысленно твердил, что мне всё равно. Что я привык к одиночеству и даже предпочитаю его. Что всё вернулось на свои места, как и должно было. Но внутри поселилась тупая, ноющая грусть, от которой не получалось отмахнуться — как от навязчивого звука, который слышишь только ты.       Лили тоже приехала неожиданно рано, и я наткнулся на неё в библиотеке, где она перебирала стопку учебников для нового курса.       — Северус! — её лицо озарилось улыбкой, и на секунду всё стало как раньше — как в те времена, когда эта улыбка значила для меня всё. — Поможешь донести до башни?       Я кивнул, взяв половину книг, и мы направились по коридорам. Какое-то время шли молча, и я чувствовал её взгляд — изучающий, слегка обеспокоенный.       — И зачем ты и в этом году уехал на две недели раньше? — спросила она наконец с живым интересом, хотя прекрасно знала ответ. — Дома всё плохо, да?       — Хотел подготовиться к учебному году, — пробормотал неохотно, зная, что звучит как отговорка.       На самом деле после смерти отца два года назад мать стала ещё более унылой — молчаливой, отстранённой, словно её душа ушла вместе с ним, поэтому переодически забывала о моём существовании. Быть рядом с ней стало тяжело: эта гнетущая тишина, пропитанная горечью и сожалениями, давила сильнее любых слов. И даже если лето было единственным временем, когда я мог общаться с Лили вне школы, под конец августа становилось тошно настолько, что хотелось сбежать куда угодно — туда, где хотя бы кормят и не смотрят на тебя так, будто ты тоже часть мебели.       Лили пожала плечами и заговорила о своих планах на год — о новых заклинаниях, которые собирается изучить, о преподавателях, о расписании, — но я слушал вполуха. На втором этаже взгляд зацепился за окно, и я невольно замедлил шаг.       Во дворе, у фонтана, стояла Авелин. Она оживлённо что-то рассказывала Пандоре Маквэй и Ксенофилиусу Лавгуду, размахивая руками и изображая нечто масштабное. По жестам — широким, волнообразным — было очевидно: она пересказывает историю с русалками. Вернее, с кальмаром.       Я остановился, наблюдая за ней с непроизвольной усмешкой. Какая же она всё-таки… потешная. Аристократка, которая увлекается своими «приключенческими сагами» настолько, что забывает о любых рамках и приличиях. Готов поспорить, она преувеличила всё раза в два — исключительно чтобы впечатлить. Маквэй с такими же горящими глазами конспектировала все на пергамент, Лавгуд хватался за голову, заглядывая в её записи, а Авелин сияла — вся в своём рассказе, захваченная им целиком.       — Ты чего застыл? — голос Лили резко вернул меня в реальность. Я вздрогнул, повернув к ней голову.       — Да так, вспомнилось кое-что… — буркнул, отводя взгляд от окна.       Лили скользнула взглядом по двору, замолчала на мгновение, и когда заговорила снова, в голосе прозвучало плохо скрытое раздражение.       — Может, тебе пора выбросить её из головы? — слова прозвучали резче, чем она, видимо, хотела. Она сама это поняла, потому что сделала паузу и продолжила мягче. — Всё-таки она Малфой, Северус. Ты знал, что прислугу в их доме наказывают непростительными?       — К чему ты это? — внутри неожиданно вспыхнуло что-то холодное и злое. — И откуда вообще…       — Сириус сказал, — перебила она, и в зелёных глазах мелькнуло упрямство. Ну, конечно, кто же ещё? — И это вполне объясняет, почему она чуть не утопила в озере четверых человек.       — Они это заслужили, — оборвал я, сжимая учебники так, что костяшки побелели. — И я уже говорил, Авелин мой друг…       — Может быть и так, — Лили не отступала, голос становился настойчивее, — но как ты не видишь, что она жестока и безумна? Их поступок не давал ей права убивать… У тебя на глазах будто пелена какая-то, Северус. А после того бала ты вообще сам не свой…       На уровне сердца что-то оборвалось или даже треснуло, как еремеевит, сдерживающий нечто злое и одновременно с этим удручающее.       Она снова оправдывает Мародёров. Тех самых, кто едва не убил меня у Визжащей хижины, кто использовал против меня моё собственное заклинание, которое я показал ей, — и ведь даже толком не объяснила, почему так получилось. Лили встаёт на их сторону, но вновь оскорбляет Авелин, что заступилась за меня тогда, когда она сама стояла в стороне и просто смотрела.       — Тебе кажется, — процедил сквозь зубы, разворачиваясь. — Пойдём.       Мы продолжили путь молча, и с каждым шагом разочарование росло — тупое, горькое, разъедающее. Та самая Лили Эванс, ради которой я годами терпел издевательства Поттера и его банды, ради которой пытался стать лучше — выбрала их сторону.       И чем я снова оказался хуже этих бездарей? Тем, что не играю в квиддич, не учусь на «благородном» Гриффиндоре и не обладаю репутацией «харизматичного хулигана», которому можно всё простить за очередную победу в матче?       Но разве это так важно? Я же все эти годы был рядом с ней, не отказывал ни в чём, старательно разжевывая любую тему, помогая решить любые её проблемы, даже если она могла справиться сама. Выслушивал её переживания об их отношениях с Петуньей, что катятся в пропасть из-за зависти второй, старался отгородить от монстров в её окружении, хоть и пообещал Дамблдору молчать.       А Авелин… Авелин не просила меня быть рядом. Не требовала, не ожидала, не принимала это как должное. Она просто… появлялась. Врывалась в мой распорядок — как сквозняк в душную комнату, как неуместный смех посреди траурной тишины. И как бы я ни пытался закрыть окна, всё равно оставалась щель — потому что мне самому не хотелось её заделывать.       Лили привыкла, что я рядом. Привыкла, что я — фон. Постоянная величина. Тот, кто подаст учебник, объяснит заклинание, проводит до портрета, промолчит, когда надо промолчать. Я был её «безопасным». Её привычным. Её… удобным. И, Мерлин, это звучит отвратительно — даже в моей голове. Потому что я не хочу быть удобным. Я хочу быть… важным. Хоть для кого-то. Хоть раз.       Но вместо этого получаю то же, что и всегда: «Северус, не будь таким занудным», «Северус, ты слишком мрачный», «Северус, ты сам виноват». А теперь ещё и: «Выбрось её из головы». Как будто это грязная тряпка, которую можно скомкать и выбросить, не оставив следа.       Лили говорит: «Она Малфой». И это должно всё объяснить, поставить точку в нашем странном общении. Ведь никто и никогда не примет даже дружбы людей из таких разных миров, как огромный особняк с владениями в Уилтшире и небольшой дом с облезлыми стенами в Спиннерс-Энде.       Но Авелин не такая, как Люциус, не такая, как все те «важные шишки», что собрались в их поместье на балу. Да, у неё в доме скорее всего и правда творятся вещи, о которых Лили даже не должна знать. Да, её семья могла делать то, о чём шепчутся в коридорах — и, честно говоря, я не удивлюсь. Но Авелин — не её дом. Не её семья. И уж точно не те слухи, которые пересказывает Блэк, лишь бы уколоть меня.       Самое мерзкое — то, что Лили не спрашивает, правда ли это. Она просто приносит мне это как приговор: вот факты, Северус, вот тебе причина, чтобы перестать останавливаться в коридоре и просто смотреть на неё.       Но даже тот факт, что в чём-то Лили права, ведь Авелин обскур — «чудовище», способное в бессознательном состоянии уничтожить целый город, нисколько меня не отталкивает. Потому что она… смотрит только на меня. Ей важны моё мнение и увлечения, моё время и присутствие в её жизни.       Потому что рядом с ней я не чувствую себя обязанным быть кем-то другим. Я не должен быть «достаточно хорошим», чтобы заслужить одобрение. Не должен быть «правильным», «сдержанным», «удобным». Я могу говорить о зельях — и она слушает так, будто я рассказываю ей что-то бесценное. Я могу быть язвительным — и она не обижается, а смеётся и отвечает тем же. Я могу молчать — и она не пытается заполнить тишину жалостью или снисходительностью.       Потому что она «хотела потанцевать со мной, не смотря на глупые традиции». Даже если для всех это как бельмо на глазу, нарушение устоев, что строились столетиями. И в этом — какая-то пугающая честность, к которой я не привык.       Лили же… Лили всегда была светом, моим оправданием, моим «если». Если я буду лучше, если стану достойным, если вытерплю ещё один год, ещё один укол Поттера, ещё одну насмешку — то, может быть, однажды она посмотрит на меня иначе. Я строил на этом своё будущее, как идиот строит дом на зыбучих песках, убеждая себя, что фундамент крепкий, потому что иначе признать бессмысленность было бы слишком больно.       А теперь этот дом трещит — не от удара извне, а от того, что внутри поселился несносный обитатель, который не может сидеть без дела. Настолько несносный, что это кажется уже чем-то… обаятельным.       Мы дошли до портрета Полной Дамы в полном молчании, хотя от всех этих мыслей в моей голове было невероятно шумно. Лили остановилась, повернулась ко мне, и её лицо было слишком серьёзным, слишком взрослым — словно за лето она тоже изменилась, только в сторону, которая мне больше не понятна.       — Северус… — начала она, но мне не хотелось слышать её очередной упрёк.       — Вот книги, — сказал я сухо, протягивая стопку, будто это могло заменить разговор. — Не урони… увидимся.       Она моргнула, взяла учебники, и в этот миг мне стало странно… не больно даже. Скорее пусто. Как будто я всё-таки потерял что-то важное, но не могу решить — жаль ли мне или просто непривычно. Я развернулся и пошёл прочь, пока она не успела сказать ещё что-нибудь «разумное».       Гостиная Слизерина встретила меня привычным холодком — не физическим, а тем самым, который пропитал эти стены за столетия. Зеленоватый свет из окон, выходящих в Чёрное озеро, разливался по комнате неровными пятнами, и где-то на периферии зрения мелькали силуэты рыб или водорослей — не разберёшь.       Я опустился в дальнее кресло у окна, подальше от камина, где уже собралась первая порция вернувшихся слизеринцев. Голоса звучали приглушённо, но достаточно громко, чтобы раздражать. Малсибер что-то обсуждал с Уилксом. Кто-то из младшекурсников хихикал над свежим номером «Пророка».       Но я не слушал. Просто смотрел в окно — на тёмную воду, на скользящие тени, на то, как свет ломается о толщу озера и превращается в нечто странное, почти нереальное.       Было тошно. Не от голода — голод вообще не подступал, хотя я так и не позавтракал и даже не пообедал. Скорее от того липкого, тягучего ощущения, когда не знаешь, как себя вести. С Лили — которая смотрела на меня так, будто я совершил предательство, хотя я ничего не сделал. С Авелин — которая, вероятно, даже не заметила, что что-то изменилось. С Люциусом — который был слишком откровенен в июле. Настолько, что я почти разглядел в нём живого человека под всей этой наслоённой аристократической маской.       — …а потом она ещё и танцевала с этим… с кем-то в маске ворона! — голос Беллатрисы прорезал гостиную, как нож по стеклу. Я застыл, пальцы сжались на подлокотнике кресла.       — Серьёзно, Белла, кому это вообще интересно? — лениво протянул Эйвери, но в его голосе была усмешка. — Это её очередной трюк, чтобы отшить Регулуса. Его лицо в этот момент надо было видеть!       — Ой ли? — бросила Беллатриса, и её хохот — резкий, почти истеричный — прокатился по комнате. — Мне вот очень интересно, потому что так опозориться могла только она. Помойная тряпка устраивает цирк на глазах у всего высшего света. Танцует с каким-то никем в маске, объявляет о «помолвке», которой не существует… Это просто жалко. Забавно, что именно из-за этого её выгнали из дома…       — Следи за языком, Беллатриса, — голос Люциуса прозвучал ровно, почти безразлично, но со стальной ноткой, словно она задела его лично.       Белла медленно обернулась к нему. Глаза сузились, губы растянулись в улыбке, в которой не было ничего весёлого.       — Ты не в том положении, Малфой, чтобы указывать мне, — произнесла она, смакуя каждое слово. — Даже если моя милая сестрёнка без ума от тебя, ты всё ещё Малфой, а я — Блэк.       Потом её взгляд скользнул по гостиной — медленно, оценивающе — и остановился на мне. Я не отвёл глаз, и её улыбка стала шире. Хищнее.       — А этому мистеру Ворону, — протянула она, наклонив голову набок, — нужно лучше знать своё место. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Потому что играть в принцев все могут. Только вот такого «женишка», без роду и племени, не одобрит ни один отец. А Абраксас Малфой просто казнит.       Тишина. Розье прикрыл рот рукой, пряча усмешку. Эйвери откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Даже Малсибер замолчал, с плохо скрытым интересом глядя то на Беллатрису, то на меня.       Я продолжал сидеть молча, ведь мне нечего было ей на это возразить. Но больше меня беспокоили не её якобы «скрытые» уколы, а слова. В смысле, выгнали из дома? Нет, её ранний приезд в школу действительно выглядел странно, но неужели всё настолько плохо? Из-за вальса?       Беллатриса подождала ещё секунду — словно давая мне шанс оправдаться, чтобы потом растоптать меня окончательно. Но когда я не ответил, она довольно усмехнулась.       — Пойдёмте, здесь душно, — бросила она и, развернувшись, направилась к выходу.       Розье и Эйвери поднялись следом. Младшекурсники заспешили за ними, как послушные щенки. Малсибер задержался на мгновение, бросив на меня оценивающий взгляд, но тоже ушёл.       Дверь закрылась. И вдруг гостиная стала слишком большой, тихой и пустой. Я всё ещё сидел, сжимая подлокотник так, что побелели костяшки пальцев. Внутри клокотало что-то мерзкое — смесь бессилия, стыда и злости на самого себя, ведь я даже не могу сказать им, что они не имеют права так говорить об Авелин.       — Какая она всё-таки гадина, — произнёс Люциус негромко. — И как они с Нарциссой могут быть такими разными?       Я вздрогнул и обернулся. Он всё ещё стоял у камина, глядя в огонь. Лицо бесстрастное, руки сложены за спиной. Словно ничего не произошло, и его это никак не касается.       — Она сказала, что Авелин… выгнали из дома, — выдавил я наконец, не в силах больше молчать. — Это правда?       — Никто её не выгонял, — ответил Люциус резче и быстрее, чем мог бы. — Она сама попросила отца отправить её в школу раньше.       — Но почему? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Люциус посмотрел на меня — долго, пристально — и его лицо снова скрылось за маской подчеркнутого безразличия.       — Ты думаешь, я буду рассказывать дела своей семьи? — произнёс он ровно, расчерчивая дистанцию. — Если так интересно, Снейп, спроси у неё сам. Раз вы так… близки.       — Ты говоришь это так, как будто тебя это устраивает, — бросил я ему в ответ с какой-то неожиданной горечью, на что Малфой нахмурился и быстро оглядел меня — от школьных туфель до волос и обратно, как будто мои слова его шокировали.       — Даже не знаю, что тебе ответить, — Люциус вздохнул, повернувшись к окну. — Но ты не сбежал, узнав секрет Авелин и увидев её… «тёмную сторону». А если прознают младший Блэк или Эйвери, то сложно сказать, кто погибнет первым.       Слова повисли в воздухе, и от того, как легко Люциус сказал об этом, хмурился уже я. И как его вообще понимать? Может, он всё-таки на самом деле потакает Авелин, хотя усилено делает вид, что нет?       — Что ты… — начал я, но закончить мысль не успел.       Дверь гостиной распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнул. В проём ввалился Родольфус Лестрейндж — растрёпанный, с усмешкой на лице и явно в приподнятом настроении.       — Люциус! — выпалил он с плохо скрываемым весельем, даже не обращая внимания на меня. — Твоя сестрица опять отличилась.       Малфой мгновенно напрягся. Спина выпрямилась, руки разжались, челюсть сжалась так, что стали видны желваки.       — Что на этот раз? — спросил он с той самой ледяной вежливостью, которая предвещала бурю. — Когда же она перестанет идиотничать…       — Да там девчонки из-за Блэка подрались в пабе, — Родольфус махнул рукой, словно это была сущая мелочь. — Твоя Авелин с Ламберте под горячую руку попали… — Он сделал паузу, и усмешка стала ещё шире, когда он добавил почти небрежно: — И Нарцисса, кажется, тоже.       Люциус изменился в лице так резко, будто что-то внутри него щёлкнуло и переключилось. Маска безразличия слетела, и на её месте осталось только напряжение — острое, почти животное. Он развернулся и направился к выходу, даже не бросив взгляд в мою сторону.       — Где они? — Люциус не спрашивал, он почти приказывал дать ему ответ.       — Из Хогсмида идут, я полагаю, — ответил Род, завалившись на диван. — А ты Беллу не видел? Вот ей потеха будет…       Сердце колотилось где-то в горле, когда я бросился следом за Люциусом — мимо Родольфуса, мимо портретов, которые поворачивали головы нам вслед, мимо факелов, от которых тени метались по стенам.       Коридоры мелькали — каменные арки, узкие проходы, лестницы. Люциус шёл быстро, почти бежал, и я едва поспевал за ним, чувствуя, как адреналин разливается по венам, смешиваясь с тошнотворным страхом. Ведь если они разозлили её, если довели, то еремеевит мог снова треснуть и она могла пострадать…       Мы вылетели из замка через главный вход — и замерли на пороге. Впереди, на дорожке, ведущей от ворот Хогвартса, двигалась небольшая группа. Даже в сумерках их силуэты были узнаваемы — Нарцисса, Елена Ламберте, братья Блэк… и Авелин.       Она шла чуть поодаль, держа платок у лица, и Регулус демонстративно держался рядом с ней — слишком близко, слишком подчёркнуто, как будто хотел показать всему миру, что имеет на это право. Авелин же явно была этим раздражена — видно было даже отсюда по тому, как она отодвигалась, пытаясь увеличить дистанцию.       А чуть впереди шла Елена, и её голос — громкий, яростный — разносился по вечернему воздуху:       — …какого хрена ты вообще сказал о нашей помолвке?! Ты понимаешь, что натворил, Блэк?! Натравил на меня тупых девиц, которые решили, что я украла у них «принца»!       — Уитта, я же не специально… — попытался возразить Сириус, но Елена перебила его с такой яростью, что он осёкся.       — Не специально?! Ты вообще когда-нибудь думаешь, прежде чем открыть свой дрянной рот?!       Люциус спустился по ступеням и направился прямо к группе. Я шёл следом, стараясь не отставать, и одновременно пытаясь разглядеть Авелин — понять, насколько всё плохо.       Когда мы приблизились, Люциус даже не посмотрел на сестру. Он сразу подошёл к Нарциссе, взяв её за плечи и внимательно оглядывая лицо.       — Ты в порядке? — голос был низким, встревоженным — таким, каким я его никогда не слышал. — Тебя задели?       — Нет, Люциус, я… — Нарцисса начала оправдываться, но он уже проводил пальцами по её щеке, проверяя сохранность кожи. — Люци, всё в порядке, я не участвовала в драке, просто рядом была…       Она замолчала, когда он обнял её за плечи и повёл к замку, бормоча что-то себе под нос. Авелин стояла в стороне, наблюдая за братом с каким-то странным выражением лица — смесью облегчения и лёгкого недоумения. Люциус даже не взглянул в её сторону, полностью поглощённый Нарциссой.       А я смотрел на неё. На рассечённую губу, на царапину на скуле, на смятую мантию. На то, как она держалась — прямо, почти вызывающе, — хотя в глазах читалась усталость, что даже радовало, ведь она не обратилась обскуром и, кажется, даже не собиралась.       — Эй, Нюниус, — голос Сириуса вырвал меня из ступора. Он усмехался, глядя на меня с той самой наглой улыбкой, которую я ненавидел всей душой. — Ты что это, тоже переживаешь о своей девушке?       Кровь ударила в виски, но прежде чем я успел ответить, Елена Ламберте резко развернулась и схватила Сириуса за ухо — так, что он вскрикнул.       — Заткнись, просто уже заткнись! — прошипела она, дёргая его за собой. — Сказал, что отведёшь меня в Больничное крыло, так веди молча! Святой Мерлин, уродился же идиот!       — Уитта, ну хватит! Я же уже извинился! — попытался возмутиться Блэк, но она только сильнее дёрнула его за ухо. — Уитта!       — Я сказала заткнись, придурок, — она потащила его к замку, и он, охая и ругаясь, поплёлся следом. Я проводил их взглядом, всё ещё чувствуя, как внутри клокочет злость от его слов.       Остались только мы трое: Регулус, Авелин и я. Малфой убрала платок от губы и усмехнулась — устало, но с искренним весельем.       — Я всё же надеюсь на их договорной брак, — произнесла она негромко, глядя вслед удаляющимся фигурам. — Просто чтобы Сириус подвергался домашнему насилию на регулярной основе.       Я не сдержал усмешки и прикрыл рот рукой, чтобы она не видела, но было уже поздно — уголок её губ дрогнул, и она тоже улыбнулась.       Регулус же сделал шаг вперёд, его лицо было серьёзным, почти напряжённым.       — Авелин, — он пытался звучать бесстрастно, но глаза выдавали его беспокойство. — Правда, прости за брата. И насчет того, что я говорил ранее…       — Иди куда шёл, Регулус, — отрезала она холодно, тут же переменившись в лице. — Я не хочу более поднимать этот вопрос.       — Но, Авелин… — он попытался возразить, протягивая руку, но она отступила.       — Не надо, — произнесла Малфой чётко, и в голосе не осталось ни капли тепла, с которым она шутила. — Всего доброго, Регулус.       Блэк опустил ладонь, сжав её в кулак. Он развернулся, скользнул по мне ледяным взглядом и прошел мимо к замку, демонстративно задев меня плечом, но мне было всё равно.       Мы снова были вдвоём. Авелин всё ещё стояла на дорожке, и ветер трепал её волосы, разбрасывая светлые пряди по плечам. В свете заходящего солнца царапина на скуле казалась темнее, а рассечённая губа всё ещё кровоточила — медленно, тонкой струйкой, которую она то и дело вытирала окровавленным платком.       — Почему ты опять влезаешь в неприятности? — мой голос звучит резче, чем я планировал, и она вздрагивает. — Тебе нельзя злиться! А тут целая драка!       Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладонь. Потому что внутри трепещет что-то, с чем я не могу справиться — страх, злость, облегчение, всё вместе, всё одновременно.       Авелин моргает, словно не ожидала такой реакции. Потом усмехается — слабо, почти виновато.       — Ты думаешь, парочка озлобленных девиц могут так просто вывести меня из себя? — она пожимает плечами, и в голосе звучит лёгкость, которая кажется наигранной. — Вот уж нет. Если ты не заметил, меня вообще-то трудно спровоцировать…       Я смотрю на неё и не знаю, смеяться или швырнуть что-то тяжелое. «Трудно спровоцировать» её, что чуть не утопила четверых в озере?       — Если бы это действительно было так, — говорю медленно, сдерживая то, что рвётся наружу, — ты бы не пыталась убить Сириуса и его придурков.       Она замирает, и фальшивая улыбка сползает с её лица.       — Это другое, — отвечает нехотя, отводя взгляд. — Просто… у меня есть определённые триггеры.       — Это какие? — допытываюсь, хотя уже догадываюсь, что она может сказать.       Авелин молчит, смотрит на меня слишком пристально, как будто более очевидного ответа на вопрос и быть не может. Её пальцы сжимают край мантии сильнее.       И ей не нужно произносить вслух, чтобы очередной пазл сложился в моей голове.       — Когда тебе причиняют боль, — всё-таки произносит она с невероятной серьёзностью, что не вяжется с былой бравадой.       От её слов что-то на уровне сердца делает сальто, а горло сжимается. Я отворачиваюсь, потому что не могу на неё смотреть. Не могу видеть это выражение лица — серьёзное, почти уязвимое, — когда она говорит вещи, которые переворачивают во мне всё привычное, меняют это «всё» местами.       — Но почему… — вопрос вырывается раньше, чем я успеваю его остановить. Но не из любопытства, а просто потому что я не могу его сдержать.       — Потому что в твоём сердце для меня есть «уголок», — перебивает Авелин с улыбкой, которая должна быть лёгкой и игривой, но я почему-то улавливаю в ней странную горечь. — И я хочу там жить.       Она опять это делает. Говорит несуразные вещи с серьёзным лицом, проверяя на прочность моё самообладание, которое и так трещит по швам. Настолько, что я даже не могу взглянуть ей в глаза, ведь мои щёки пылают сильнее, чем угли в любом камине.       И снова этот «уголок», про который я сказал в каком-то полубреду, просто потому что её «признание» выбило тогда у меня почву из-под ног. А правда в том, что «уголок» давно перестал быть просто уголком, и это пугает сильнее любого обскура.       — Так… живи там, не влезая в передряги, — бормочу я себе под нос, всё ещё не в силах на неё посмотреть.       — Постараюсь, — отзывается она уже довольно, и я чувствую, как она наклоняет голову набок, изучая меня своими серыми глазами.       Я делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание, и наконец поворачиваюсь к ней.       — Пойдём в больничное крыло, — говорю как можно ровнее. — Тебя нужно подлатать.       Авелин качает головой, и на её лице появляется то самое выражение — азартное, слегка безумное, — от которого внутри всё сжимается в предчувствии очередной авантюры.       — А давай испытаем то заклинание, что изучали недавно? — предлагает она, и глаза загораются. — Ну, знаешь, заживляющее.       Я замираю. Смотрю на неё. Потом на рассечённую губу. Потом снова на неё.       — Только не говори, что подралась только ради этого… — выдавливаю медленно, чувствуя, как накатывает смесь негодования и какого-то извращённого восхищения.       — Что? Конечно нет! — она всплескивает руками, и в голосе звучит искреннее возмущение. — Но раз подвернулась возможность, почему бы и нет?       Я закрываю глаза. Досчитываю до трёх. Открываю. Она всё ещё стоит передо мной с этим невинным выражением лица, как будто только что не предложила использовать себя как подопытного кролика для заклинания, которое мы изучали всего пару дней.       — Малфой, — начинаю я, но она перебивает.       — Северус, ну же! — и её уже не остановить. — Мы столько времени потратили на теорию, а практика — это совсем другое дело. И лучше попробовать на мне сейчас, чем потом в критической ситуации обнаружить, что что-то не так.       Она права. К сожалению. И именно поэтому я ненавижу, когда она права.       — Если что-то пойдёт не так… — я вздыхаю — долго, обречённо — и достаю палочку.       — Ты точно справишься, — перебивает она с такой уверенностью, что у меня не остаётся выбора.       Авелин подходит, чтобы я лучше видел рану, и закрывает глаза. Кровь на губе уже начала подсыхать, но рассечение всё ещё выглядит неприятно. Царапина на скуле тоже неглубокая, но требует внимания.       Она опять оказывается слишком близко — так близко, что вижу, как дрожат её ресницы, как она нервно прикусывает здоровую часть губы. Слышу её дыхание — чуть учащённое, но ровное.       — Не двигайся, — предупреждаю тихо и поднимаю палочку, направляя её на лицо. Она кивает — едва заметно. — Vulnera Sanentur, — произношу негромко, ведя палочкой вдоль раны.       Магия вспыхивает — тёплая, мягкая, почти осязаемая. Золотистый свет обволакивает рассечения, и я вижу, как края раны начинают медленно стягиваться. Кожа срастается, кровь исчезает, и через несколько секунд от этого недоразумения не остаётся и следа.       — Получилось? — спрашивает Авелин и открывает глаза.       — Похоже на то, — отвечаю, осматривая её лицо, которое вполне себе цело… не считая прядей волос, что прилипли ко лбу и пахнут сливочным пивом. — Определённо, лучше.       Авелин проводит пальцами по щеке, потом по губе, и на её лице расцветает улыбка — широкая, восторженная, такая, что хочется отпрянуть и прикрыть лицо рукой.       — Северус, это же невероятно! — выдыхает она. — Ты справился! Идеально справился!       — Мы справились, — поправляю я, хотя внутри разливается что-то тёплое от её слов. — Мы изучали теорию вместе.       — Но ты произнёс заклинание, — настаивает она, и её глаза горят так ярко, что я не могу отвести взгляд. — Ты понимаешь, что это значит? Мы можем теперь…       — Не влезать в неприятности? — подсказываю сухо, но уголок рта предательски дрожит.       — Влезать в неприятности и выходить из них целыми, — исправляет она с усмешкой.       — Ты безнадёжна, Малфой, — я качаю головой, но не могу сдержать ответной улыбки.       — Возможно, — соглашается она легко. — Но ты всё равно пришёл.       Она права, и я не знаю, что меня больше пугает — сам этот факт или то, что я больше не хочу это отрицать.