Позорище

      На следующее утро я спустился к завтраку раньше обычного, по привычке ожидая увидеть пустой Большой зал и Авелин с её неизменным блокнотом. Но вместо тишины меня встретил гул голосов: за столами уже сидели первые студенты, которые могли добраться до замка без Хогвартс-экспресса.       Я замер на пороге, оглядываясь. Стол Слизерина был заполнен наполовину: Малсибер, Эйвери, Розье, несколько младшекурсников. За столом Когтеврана тоже виднелись фигуры: кто-то из пятикурсников, пара девчонок, увлечённо болтающих над тарелками. Только Авелин среди них не было.       Я развернулся и вышел из Большого зала, так и не позавтракав. Какой-то глупый комок застрял в горле, и признавать, что всё это из‑за её отсутствия, не хотелось.       То, что ещё вчера казалось естественным — сидеть с Авелин за одним столом, проводить вечера в библиотеке, спорить о температуре и последовательности добавления ингредиентов, — превращалось во что-то неправильное. Лето тонко, почти незаметно, сдвинуло границы дозволенного, а теперь границы возвращались обратно с чужими голосами и глазами.       Я шёл по коридору и мысленно твердил, что мне всё равно. Что я привык к одиночеству и даже предпочитаю его и что всё вернулось на свои места, как и должно было. Но внутри поселилась тупая, ноющая грусть, от которой не получалось отмахнуться.       Лили тоже приехала неожиданно рано. Я наткнулся на неё в библиотеке, где она перебирала стопку учебников для нового курса.       — Северус! — её лицо озарилось улыбкой, и на секунду всё стало как в те времена, когда эта улыбка значила для меня всё. — Поможешь донести до башни?       Я кивнул, взяв половину книг, и мы направились по коридорам. Какое-то время шли молча, и я чувствовал её изучающий взгляд.       — И зачем ты и в этом году уехал на две недели раньше? — спросила она наконец с живым интересом, хотя прекрасно знала ответ. — Дома всё плохо, да?       — Хотел подготовиться к учебному году, — пробормотал неохотно, хотя прозвучало как отговорка.       На самом деле после смерти отца два года назад мать стала ещё более унылой, словно её душа ушла вместе с ним, поэтому переодически забывала о моём существовании. Быть рядом с ней стало тяжело: гнетущая тишина, пропитанная горечью и сожалениями, давила сильнее любых слов. И даже если лето было единственным временем, когда я мог общаться с Лили вне школы, под конец августа становилось тошно настолько, что хотелось сбежать куда угодно — туда, где хотя бы кормят и не смотрят на тебя так, будто ты тоже часть мебели.       Лили пожала плечами и заговорила о своих планах на год: о новых заклинаниях, которые собирается изучить, о преподавателях, о расписании, но я слушал вполуха. На втором этаже взгляд зацепился за окно, и я невольно замедлил шаг.       Во дворе, у фонтана, Авелин что-то оживлённо рассказывала Пандоре Маквэй и Ксенофилиусу Лавгуду, размахивая руками и изображая нечто масштабное. По широким и волнообразным жестам стало очевидно, что она пересказывает историю с русалками. Вернее, с кальмаром.       Я остановился, наблюдая за ней с непроизвольной усмешкой. Какая же она всё-таки… потешная. Аристократка, которая увлекается своими «приключенческими сагами» настолько, что забывает о любых рамках и приличиях. Готов поспорить, она преувеличила всё раза в два, исключительно чтобы впечатлить. Маквэй с такими же горящими глазами конспектировала все на пергамент, Лавгуд хватался за голову, заглядывая в её записи, а Авелин сияла — вся в своём рассказе, захваченная им целиком.       — Ты чего застыл? — голос Лили резко вернул меня в реальность. Я вздрогнул, повернув к ней голову.       — Да так, вспомнилось кое-что…       Лили скользнула взглядом по двору, замолчала на мгновение, а когда заговорила вновь, не смогла скрыть раздражения.       — Может, тебе пора выбросить её из головы? — слова прозвучали резче, чем она, видимо, хотела. Она сама это поняла, поэтому сделала паузу и продолжила уже мягче. — Всё-таки она Малфой, Северус. Ты знал, что прислугу в их доме наказывают непростительными?       — К чему ты это? — внутри неожиданно вспыхнуло что-то холодное и злое. — И откуда вообще…       — Сириус сказал, — перебила она, и в зелёных глазах мелькнуло упрямство. Ну, конечно, кто же ещё? — И это вполне объясняет, почему она чуть не утопила в озере четверых человек.       — Они это заслужили, — оборвал я, сжимая учебники. — И я уже говорил, Авелин мой друг…       — Может быть и так, — не отступала Лили, становясь настойчивее, — но как ты не видишь, что она жестока и безумна? Их поступок не давал ей права убивать… У тебя на глазах будто пелена какая-то, Северус. А после того бала ты вообще сам не свой…       На уровне сердца что-то оборвалось или даже треснуло, как еремеевит, сдерживающий нечто злое и одновременно с этим удручающее. Она снова оправдывает Мародёров, которые едва не убил меня у Визжащей хижины, использовали против меня моё собственное заклинание, что я показал ей, — и ведь даже толком не объяснила, почему так получилось. Лили встаёт на их сторону, но вновь оскорбляет Авелин, что заступилась за меня тогда, когда она сама стояла в стороне и просто смотрела.       — Тебе кажется, — процедил сквозь зубы, разворачиваясь. — Пойдём.       Мы продолжили путь молча, и с каждым шагом тупое разочарование только росло. Лили Эванс, ради которой я годами терпел издевательства Поттера и его банды, ради которой пытался стать лучше — выбрала их сторону.       И чем я снова оказался хуже этих бездарей? Тем, что не играю в квиддич, не учусь на «благородном» Гриффиндоре и не обладаю репутацией «харизматичного хулигана», которому можно всё простить за очередную победу в матче?       Но разве это так важно? Я же все эти годы был рядом с ней, не отказывал ни в чём, старательно разжевывая любую тему, помогая решить любые её проблемы, даже если она могла справиться сама. Выслушивал её переживания об их отношениях с Петуньей, что катятся в пропасть из-за зависти второй, старался отгородить от монстров в её окружении, хоть и пообещал Дамблдору молчать.       А Авелин… Авелин не просила меня быть рядом. Она просто… врывалась в мой распорядок, как сквозняк в душную комнату. И как бы я ни пытался закрыть окна, всё равно оставалась щель, потому что мне самому не хотелось её заделывать.       Лили привыкла, что я рядом. Привыкла, что я — фон. Постоянная величина. Тот, кто подаст учебник, объяснит заклинание, проводит до портрета, промолчит, когда надо промолчать. Я был её «безопасным». Её привычным и… удобным. И, Мерлин, это звучит отвратительно даже в моей голове. Потому что я не хочу быть удобным. Я хочу быть… важным. Хоть для кого-то. Хоть раз.       Но вместо этого получаю то же, что и всегда: «Северус, не будь таким занудным», «Северус, ты слишком мрачный», «Северус, ты сам виноват». А теперь ещё и: «Выбрось её из головы». Как будто это грязная тряпка, которую можно скомкать и выбросить, не оставив следа.       Лили говорит: «Она Малфой», и это должно поставить точку в нашем странном общении. Ведь никто и никогда не примет даже дружбы людей из таких разных миров, как огромный особняк с владениями в Уилтшире и небольшой дом с облезлыми стенами в Спиннерс-Энде.       Но Авелин не такая, как Люциус, и не такая, как все те «важные шишки», что собрались в их поместье на балу. Да, у неё в доме скорее всего и правда творятся вещи, о которых Лили даже не должна знать. Да, её семья могла делать то, о чём шепчутся в коридорах — и, честно говоря, я не удивлюсь. Но Авелин — не её семья и уж точно не те слухи, которые пересказывает Блэк, лишь бы уколоть меня.       И самое мерзкое то, что Лили не спрашивает, правда ли это. Она просто приносит мне это как приговор: вот факты, Северус, вот тебе причина, чтобы перестать останавливаться в коридоре и просто смотреть на неё. Но даже тот факт, что в чём-то Лили права, ведь Авелин обскур — «чудовище», способное в бессознательном состоянии уничтожить целый город, нисколько меня не отталкивает. Потому что она смотрит только на меня. Ей важны моё мнение и увлечения, моё время и присутствие в её жизни.       Потому что рядом с ней я не чувствую себя обязанным быть кем-то другим. Я не должен быть «достаточно хорошим», чтобы заслужить одобрение. Не должен быть «правильным», «сдержанным», «удобным». Я могу говорить о зельях — и она слушает так, словно я рассказываю ей что-то бесценное. Я могу быть язвительным — и она не обижается, а смеётся и отвечает тем же. Я могу молчать — и она не пытается заполнить тишину жалостью или снисходительностью.       Потому что она «хотела потанцевать со мной, не смотря на глупые традиции». Даже если для всех это как бельмо на глазу, нарушение устоев, что строились столетиями. И в этом какая-то пугающая честность, к которой я не привык.       Лили же… Лили всегда была моим оправданием, моим «если». Если я буду лучше, если стану достойным, если вытерплю ещё один год, ещё один укол Поттера, ещё одну насмешку — то, может быть, однажды она посмотрит на меня иначе. Я строил на этом своё будущее, как идиот строит дом на зыбучих песках, убеждая себя, что фундамент крепкий, потому что иначе признать бессмысленность было бы слишком больно.       А теперь этот дом трещит и не от удара извне, а от того, что внутри поселился несносный обитатель, который не может сидеть без дела. Настолько несносный, что это кажется уже чем-то… обаятельным.       Мы дошли до портрета Полной Дамы в полном молчании, хотя от всех этих мыслей в моей голове было невероятно шумно. Когда Лили остановилась и повернулась ко мне, её лицо показалось слишком взрослым, словно за лето она тоже изменилась, только в сторону, которая мне больше не понятна.       — Северус… — начала она, но мне не хотелось слышать её очередной упрёк.       — Вот книги, — сказал я сухо, протягивая стопку. — Не урони… увидимся.       Она моргнула, взяла учебники, и в этот миг мне стало странно… не больно даже. Пусто. Как будто я всё-таки потерял что-то важное, но не могу решить — жаль ли мне или просто непривычно. Я развернулся и пошёл прочь, пока она не успела сказать ещё что-нибудь «разумное».       В гостиной Слизерина царил привычный холодок, который пропитал эти стены за столетия. Зеленоватый свет из окон, выходящих в Чёрное озеро, разливался по комнате неровными пятнами, и где-то на периферии зрения мелькали силуэты рыб или водорослей — не разберёшь.       Я опустился в дальнее кресло у окна, подальше от камина, где уже собралась первая порция вернувшихся слизеринцев. Голоса звучали достаточно громко, чтобы раздражать. Малсибер что-то обсуждал с Уилксом. Кто-то из младшекурсников хихикал над свежим номером «Пророка».       Но я не слушал и смотрел в окно на то, как свет ломается о толщу озера и превращается в нечто странное, почти нереальное.       Было тошно, но не от голода. Тот вообще не подступал, хотя я так и не позавтракал и даже не пообедал. Скорее от того липкого, тягучего ощущения, когда не знаешь, как себя вести. С Лили, которая смотрела на меня так, будто я совершил предательство, хотя я ничего не сделал. С Авелин, которая, вероятно, даже не заметила, что что-то изменилось. С Люциусом, который был слишком откровенен в июле. Настолько, что я почти разглядел в нём живого человека под всей этой наслоённой аристократической маской.       — …а потом она ещё и танцевала с этим… с кем-то в маске ворона! — голос Беллатрисы прорезал гостиную. Я застыл, пальцы сжались на подлокотнике кресла.       — Серьёзно, Белла, кому это вообще интересно? — лениво протянул Эйвери с усмешкой. — Это её очередной трюк, чтобы отшить Регулуса. Его лицо в этот момент надо было видеть!       — Ой ли? — бросила Беллатриса, и её хохот прокатился по комнате. — Мне вот очень интересно, потому что так опозориться могла только она. Помойная тряпка устраивает цирк на глазах у всего высшего света. Танцует с каким-то никем в маске, объявляет о «помолвке», которой не существует… Это просто жалко. Забавно, что именно из-за этого её выгнали из дома…       — Следи за языком, Беллатриса, — голос Люциуса прозвучал почти безразлично, но со стальной ноткой.       Белла медленно обернулась к нему. Глаза сузились, губы растянулись в улыбке, в которой не было ничего весёлого.       — Ты не в том положении, Малфой, чтобы указывать мне, — произнесла она, смакуя каждое слово. — Даже если моя милая сестрёнка без ума от тебя, ты всё ещё Малфой, а я — Блэк.       Её взгляд скользнул по гостиной и остановился на мне. Я не отвёл глаз, и её улыбка стала шире. Хищнее.       — А этому мистеру Ворону, — протянула она, наклонив голову набок, — нужно лучше знать своё место. — Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Потому что играть в принцев все могут. Только вот такого «женишка», без роду и племени, не одобрит ни один отец. А Абраксас Малфой просто казнит.       Тишина. Розье прикрыл рот рукой, пряча усмешку. Эйвери откинулся на спинку дивана, скрестив руки на груди. Даже Малсибер замолчал, с плохо скрытым интересом глядя то на Беллатрису, то на меня.       Я продолжал сидеть молча, ведь мне нечего было ей на это возразить. Но больше меня беспокоили не её якобы «скрытые» уколы, а слова. В смысле, выгнали из дома? Нет, её ранний приезд в школу действительно выглядел странно, но неужели всё настолько плохо? Из-за вальса?       Беллатриса подождала ещё секунду, давая мне шанс оправдаться, чтобы потом растоптать окончательно. Но когда я не ответил, лишь довольно усмехнулась.       — Пойдёмте, здесь душно, — бросила она и, развернувшись, направилась к выходу.       Розье и Эйвери поднялись следом. Младшекурсники заспешили за ними, как послушные щенки. Малсибер задержался на мгновение, бросив взгляд на меня и тоже ушёл.       Дверь закрылась, и гостиная стала слишком большой. Я сидел, сжимая подлокотник так, что побелели костяшки пальцев. Внутри клокотала смесь бессилия, стыда и злости на самого себя, ведь я даже не могу сказать им, что они не имеют права так говорить об Авелин.       — Какая она всё-таки гадина, — произнёс Люциус негромко. — И как они с Нарциссой могут быть такими разными?       Я вздрогнул и обернулся. Он всё ещё стоял у камина, глядя в огонь. Лицо бесстрастное, руки сложены за спиной.       — Она сказала, что Авелин… выгнали из дома, — выдавил я наконец, не в силах больше молчать. — Это правда?       — Никто её не выгонял, — ответил Люциус резко. — Она сама попросила отца отправить её в школу раньше.       — Но почему? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Люциус посмотрел на меня, и его лицо опять скрылось за маской подчеркнутого безразличия.       — Ты думаешь, я буду рассказывать дела своей семьи? — произнёс он, расчерчивая дистанцию. — Если так интересно, Снейп, спроси у неё сам. Раз вы так… близки.       — Ты говоришь это так, как будто тебя это устраивает, — бросил я ему в ответ с какой-то неожиданной горечью, на что Малфой нахмурился и быстро оглядел меня от школьных туфель до волос и обратно.       — Даже не знаю, что тебе ответить, — Люциус вздохнул, повернувшись к окну. — Но ты не сбежал, узнав секрет Авелин и увидев её… «тёмную сторону». А если прознают младший Блэк или Эйвери, то сложно сказать, кто погибнет первым.       И как его вообще понимать? Может, он всё-таки на самом деле потакает Авелин, хотя усилено делает вид, что нет?       — Что ты… — начал я, но закончить не успел.       Дверь гостиной распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнул. В проём ввалился растрёпанный Родольфус Лестрейндж.       — Люциус! — выпалил он с плохо скрываемым весельем, даже не обращая на меня внимания. — Твоя сестрица опять отличилась.       Малфой мгновенно напрягся. Спина выпрямилась, руки разжались, челюсть сжалась так, что стали видны желваки.       — Что на этот раз? — спросил он с ледяной вежливостью. — Когда же она перестанет идиотничать…       — Да там девчонки из-за Блэка подрались в пабе, — Родольфус махнул рукой, словно это была сущая мелочь. — Твоя Авелин с Ламберте под горячую руку попали… — Он сделал паузу, и усмешка стала ещё шире, — И Нарцисса, кажется, тоже.       Люциус изменился в лице так быстро, словно что-то внутри него щёлкнуло и переключилось. Маска безразличия слетела, и на её месте осталось только напряжение. Он развернулся и направился к выходу.       — Где они? — Люциус почти приказывал дать ему ответ.       — Из Хогсмида идут, я полагаю, — протянул Род, завалившись на диван. — А ты Беллу не видел? Вот ей потеха будет…       Сердце колотилось где-то в горле, когда я бросился следом за Люциусом. Коридоры мелькали. Малфой шёл быстро, почти бежал, и я едва поспевал за ним, чувствуя, как адреналин разливается по венам, смешиваясь с тошнотворным страхом. Ведь если они разозлили её и довели, то еремеевит мог снова треснуть и она могла пострадать…       Мы вылетели из замка через главный вход и замерли на пороге. Впереди, на дорожке, ведущей от ворот Хогвартса, двигалась небольшая группа. Но даже в сумерках их силуэты были узнаваемы: Нарцисса, Елена Ламберте, братья Блэк… и Авелин.       Она шла чуть поодаль, держа платок у лица, а Регулус демонстративно держался рядом с ней так, как будто хотел показать всему миру, что имеет на это право. Авелин же явно была этим раздражена, что было видно даже отсюда.       А чуть впереди шла Елена, и её громкий голос разносился по вечернему воздуху:       — …какого хрена ты вообще сказал о нашей помолвке?! Ты понимаешь, что натворил, Блэк?! Натравил на меня тупых девиц, которые решили, что я украла у них «принца»!       — Уитта, я же не специально… — попытался возразить Сириус, но она перебила его с такой яростью, что он осёкся.       — Не специально?! Ты вообще когда-нибудь думаешь, прежде чем открыть свой дрянной рот?!       Люциус спустился по ступеням и направился прямо к ним. Я шёл следом, стараясь не отставать, и одновременно пытаясь разглядеть Авелин и понять, насколько всё плохо.       Когда мы приблизились, Малфой даже не посмотрел на сестру. Он сразу подошёл к Нарциссе, взяв её за плечи и внимательно оглядывая лицо.       — Ты в порядке? — голос был низким и встревоженным — таким, каким я его никогда не слышал. — Тебя задели?       — Нет, Люциус, я… — Нарцисса начала оправдываться, но он уже проводил пальцами по её щеке, проверяя сохранность кожи. — Люци, всё в порядке, я не участвовала в драке, просто рядом была…       Она замолчала, когда он обнял её за плечи и повёл к замку, бормоча что-то себе под нос. Авелин стояла в стороне, наблюдая за братом с каким-то странным выражением лица — смесью облегчения и лёгкого недоумения.       А я смотрел на неё: на рассечённую губу, царапину на скуле и на то, как она держалась, хотя в глазах читалась усталость. Это даже радовало, ведь она не обратилась обскуром и, кажется, даже не собиралась.       — Эй, Нюниус, — голос Сириуса вырвал меня из ступора. Он усмехался, глядя на меня с наглой улыбкой, которую я ненавидел всей душой. — Ты что это, тоже переживаешь о своей девушке?       Кровь ударила в виски, но прежде чем я успел ответить, Елена Ламберте резко развернулась и схватила Сириуса за ухо так, что он вскрикнул.       — Заткнись, просто уже заткнись! — прошипела она, дёргая его за собой. — Сказал, что отведёшь меня в Больничное крыло, так веди молча! Святой Мерлин, уродился же идиот!       — Уитта, ну хватит! Я же уже извинился! — попытался возмутиться Блэк, но она только сильнее дёрнула его за ухо. — Уитта!       — Я сказала заткнись, придурок, — она потащила его к замку, и он, охая и ругаясь, поплёлся следом. Я проводил их взглядом, всё ещё чувствуя, как внутри клокочет злость от его слов.       Остались только мы трое: Регулус, Авелин и я. Малфой убрала платок от губы и усмехнулась.       — Я всё же надеюсь на их договорной брак, — произнесла она негромко, глядя вслед удаляющимся фигурам. — Просто чтобы Сириус подвергался домашнему насилию на регулярной основе.       Я не сдержал усмешки и прикрыл рот рукой, чтобы она не видела, но было уже поздно. Регулус же сделал шаг вперёд, его лицо было серьёзным.       — Авелин, — он пытался звучать бесстрастно, но глаза выдавали его беспокойство. — Правда, прости за брата. И насчет того, что я говорил ранее…       — Иди куда шёл, Регулус, — отрезала она холодно, тут же переменившись в лице. — Я не хочу более поднимать этот вопрос.       — Но, Авелин… — он попытался возразить, протягивая руку, но она отступила.       — Не надо, — произнесла Малфой чётко, и в голосе не осталось ни капли тепла, с которым она шутила. — Всего доброго, Регулус.       Блэк опустил ладонь, сжав её в кулак. Он развернулся, скользнул по мне ледяным взглядом и прошел мимо к замку, демонстративно задев меня плечом, но мне было всё равно.       Мы снова были вдвоём. Авелин всё ещё стояла на дорожке, и ветер трепал её волосы, разбрасывая светлые пряди по плечам. В свете заходящего солнца царапина на скуле казалась темнее, а рассечённая губа всё ещё кровоточила тонкой струйкой, которую она то и дело вытирала окровавленным платком.       — Почему ты опять влезаешь в неприятности? — мой голос звучит резче, чем я планировал, и она вздрагивает. — Тебе нельзя злиться! А тут целая драка!       Я сжимаю пальцы так сильно, что ногти впиваются в ладонь, потому что внутри трепещет что-то, с чем я не могу справиться: страх, злость, облегчение, всё вместе, всё одновременно. Авелин моргает, не ожидала такой реакции, и виновато усмехается.       — Ты думаешь, парочка озлобленных девиц могут так просто вывести меня из себя? — она пожимает плечами с лёгкостью, которая кажется наигранной. — Вот уж нет. Если ты не заметил, меня вообще-то трудно спровоцировать…       Я смотрю на неё и не знаю, смеяться или швырнуть что-то тяжелое. «Трудно спровоцировать» её, что чуть не утопила четверых в озере?       — Если бы это действительно было так, — говорю медленно, сдерживая то, что рвётся наружу, — ты бы не пыталась убить Сириуса и его придурков.       Она замирает, и фальшивая улыбка сползает с её лица.       — Это другое, — отвечает нехотя, отводя взгляд. — Просто… у меня есть определённые триггеры.       — Это какие? — допытываюсь, хотя уже догадываюсь, что она может сказать.       Авелин молчит, пристально глядя на меня так, словно более очевидного ответа на вопрос и быть не может. Её пальцы сжимают край мантии сильнее. И ей не нужно произносить вслух, чтобы очередной пазл сложился в моей голове.       — Когда тебе причиняют боль, — всё-таки произносит она с невероятной серьёзностью, что не вяжется с былой бравадой.       От её слов что-то на уровне сердца делает сальто, а горло сжимается. Я отворачиваюсь, потому что не могу на неё смотреть и не могу видеть это выражение лица, когда она говорит вещи, что переворачивают во мне всё привычное, меняют это «всё» местами.       — Но почему… — вопрос вырывается, просто потому что я не могу его сдержать.       — Потому что в твоём сердце для меня есть «уголок», — перебивает Авелин с улыбкой, которая должна быть лёгкой и игривой, но я почему-то улавливаю в ней странную горечь. — И я хочу там жить.       Она опять это делает. Говорит несуразные вещи с серьёзным лицом, проверяя на прочность моё самообладание, которое и так трещит по швам. Настолько, что я даже не могу взглянуть ей в глаза, ведь мои щёки пылают сильнее, чем угли в любом камине.       И снова этот «уголок», про который я сказал в каком-то полубреду, просто потому что её «признание» выбило тогда у меня почву из-под ног. А правда в том, что «уголок» давно перестал быть просто уголком, и это пугает сильнее любого обскура.       — Так… живи там, не влезая в передряги, — бормочу я себе под нос, всё ещё не в силах на неё посмотреть.       — Постараюсь, — отзывается она уже довольно, и наклоняет голову набок, изучая меня своими серыми глазами.       Я делаю глубокий вдох, пытаясь вернуть себе бесстрастие на лице, и наконец поворачиваюсь к ней.       — Пойдём в больничное крыло, — говорю как можно ровнее. — Тебя нужно подлатать.       Авелин качает головой, и на её лице появляется выражение, от которого внутри всё сжимается в предчувствии очередной авантюры.       — А давай испытаем то заклинание, что изучали недавно? — предлагает она, и серые глаза загораются. — Ну, знаешь, заживляющее.       Я замираю. Смотрю то на неё, то на рассечённую губу. И снова на неё.       — Только не говори, что подралась только ради этого…       — Что? Конечно нет! — она всплескивает руками с искреннем возмущением в голосе. — Но раз подвернулась возможность, почему бы и нет?       Я закрываю глаза, досчитываю до трёх и открываю. Она всё ещё стоит передо мной с этим своим невинным выражением лица, словно не предлагала использовать себя как подопытного кролика для заклинания, которое мы изучали всего пару дней.       — Малфой, — начинаю я, но она перебивает.       — Северус, ну же! — и её уже не остановить. — Мы столько времени потратили на теорию, а практика — это совсем другое дело. И лучше попробовать на мне сейчас, чем потом в критической ситуации обнаружить, что что-то не так.       Она права. К сожалению. И именно поэтому я ненавижу, когда она права.       — Если что-то пойдёт не так… — я обречённо вздыхаю и достаю палочку.       — Ты точно справишься, — перебивает она с такой уверенностью, что у меня не остаётся выбора.       Авелин подходит, чтобы я лучше видел рану, и закрывает глаза. Кровь на губе уже начала подсыхать, но рассечение всё ещё выглядит неприятно. Царапина на скуле тоже неглубокая, но требует внимания.       Она опять оказывается слишком так близко, что вижу, как дрожат её ресницы, и как она нервно прикусывает здоровую часть губы. Слышу её чуть учащённое, но ровное дыхание.       — Не двигайся, — предупреждаю я и поднимаю палочку, направляя её на лицо. Она осторожно кивает. — Vulnera Sanentur, — произношу негромко, ведя палочкой вдоль раны.       Магия вспыхивает, золотистый свет обволакивает рассечения, и края раны начинают медленно стягиваться. Кожа срастается, кровь исчезает, и через несколько секунд от этого недоразумения не остаётся и следа.       — Получилось? — спрашивает Авелин, открывая глаза.       — Похоже на то, — отвечаю, осматривая её лицо, которое вполне себе цело… не считая прядей волос, что прилипли ко лбу и пахнут сливочным пивом. — Определённо, лучше.       Авелин проводит пальцами по щеке, затем по губе, и на её лице расцветает улыбка, от которой хочется отпрянуть и прикрыть лицо рукой.       — Северус, это же невероятно! — выдыхает она. — Ты справился! Идеально справился!       — Мы справились, — поправляю я, хотя внутри разливается что-то тёплое от её слов. — Мы изучали теорию вместе.       — Но ты произнёс заклинание, — настаивает она, и её глаза горят так ярко, что я не могу отвести взгляд. — Ты понимаешь, что это значит? Мы можем теперь…       — Не влезать в неприятности? — подсказываю сухо, но уголок рта предательски дрожит.       — Влезать в неприятности и выходить из них целыми.       — Ты безнадёжна, Малфой, — я качаю головой, но не могу сдержать ответной улыбки.       — Возможно, — соглашается она легко. — Но ты всё равно пришёл.       Она права, и я не знаю, что меня больше пугает: сам этот факт или то, что я больше не хочу это отрицать.