Позорище

      Дора и Ксено встречаются. Я заметила это ещё первого сентября, когда они сидели в гостиной слишком близко друг к другу — так близко, что их плечи соприкасались, хотя места было достаточно. Или когда Дора вдруг стала защищать Ксено от моих невинных подколок, хотя раньше всегда смеялась вместе со мной. Или когда она густо покраснела, услышав его комплимент про новую причёску.       Они пытаются скрыть это от меня. Вот же наивные! Я вижу, как они переглядываются украдкой, когда думают, что я не смотрю. Как Ксено подаёт ей чай именно так, как она любит — с мёдом и мятой. Как Дора поправляет ему воротник мантии, касаясь его шеи кончиками пальцев чуть дольше, чем необходимо.       Но их наигранная «скрытность» меня совершенно не обижает. Наоборот. Внутри разливается какое-то тёплое чувство — что-то похожее на облегчение с перемешку с радостью. Они подходят друг другу. Дора с её организованностью и стремлением всё зафиксировать на пергаменте. Ксено с его мечтательностью и теориями про существ, которых никто никогда не видел. Они как два пазла, которые идеально складываются в одну картину.       Я рада за них, потому что если кто-то в этом мире заслуживает быть счастливым, то это точно они. А я заслуживаю ещё племянников!       К тому же, сейчас у меня есть другая причина для беспокойства. И эта причина сидит напротив на дальней лавке в полу заброшенном, заросшем дворике Хогвартса, окружённый стопкой медицинских книг, которые он явно таскал из библиотеки.       Северус изучает мою болезнь. Нет, не просто изучает. Он как будто одержим этим.       Перед ним разложены как минимум семь томов — старые, потрёпанные, с закладками на каждой второй странице. Он водит пальцем по строчкам, хмурится, что-то шепчет себе под нос, делает пометки на отдельном пергаменте. Его волосы растрёпаны так, будто он провёл рукой по ним уже раз двадцать за последний час.       Я смотрю на него и не знаю, что чувствовать. Обезуметь от счастья или начать переживать? Ведь если он узнает слишком много, то может поставить на мне крест.       — Северус, — я прерываю его очередное бормотание. — Почему мы сидим здесь, а не в библиотеке?       Он поднимает взгляд, и в его тёмных глазах мелькает что-то настороженное. Секунду он молчит, словно взвешивает, стоит ли отвечать честно.       — В библиотеке нас могут подслушать, — говорит он наконец, возвращаясь к книге. — Или отругать за разговоры.       Его голос звучит слишком ровно, как будто это самое логичное объяснение в мире. Но я знаю, что это не вся правда.       Северус не из тех, кто боится замечаний Пинс, ведь за август привык получать от неё за нашу болтовню. Он из тех, кто может просидеть в библиотеке до полуночи, не произнеся ни слова, полностью погружённый в свои книги.       Но он не хочет, чтобы кто-то знал, что он изучает обскурность. Не хочет, чтобы кто-то связал это со мной.       Я сжимаю еремеевит на шее с тремя потускневшими камнями. Северус замечает это движение, и его взгляд на мгновение задерживается на ожерелье, прежде чем вернуться к книге.       — Ты нашёл что-то новое? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Да, — он кивает, переворачивая страницу. — Много чего. Но… — он хмурится, — это не совсем то, что я ожидал.       Северус выкладывает передо мной одну из книг — толстый том в потёртом кожаном переплёте с золотыми буквами на корешке: «Тёмные проявления магии».       — Здесь везде написано одно и то же, — он водит пальцем по абзацам, и я замечаю, как он уже успел подчеркнуть некоторые фразы. — Обскурность возникает как следствие подавления магических способностей. Внешнее давление, психологический запрет, страх перед собственной силой. Но…       Он замолкает, смотрит на меня изучающе, и в его взгляде столько внимания, что мне становится не по себе.       — Твою магию подавляли в детстве? — спрашивает он осторожно, но в голосе слышна напряжённость.       — Нет, там… дело не совсем в этом, — я качаю головой, подбирая слова, и замолкаю, хотя и произносила перед ним слово «опухоль» уже несколько.       Северус вновь смотрит на меня чересчур пристально — так, что немного сбивается дыхание, и я сдаюсь.       — У меня астральная опухоль.       — Астральная опухоль? Значит, я не так понял… — переспрашивает он, уже перебирая другую книгу — ту, что лежит справа, с закладками на медицинских разделах. — Генетическое, получается?       Его пальцы быстро листают страницы, пока он не находит нужный раздел.       — То есть это не чистая обскурность? — уточняет он, не отрывая взгляда от текста.       — Да, так и есть, — я киваю и протягиваю руку, беря книгу из его ладоней.       Наши пальцы соприкасаются на мгновение — мимолётное, почти незаметное прикосновение, но я чувствую его теплоту.       — Вот, здесь более-менее описано, — говорю, указывая на раздел про магические опухоли.       Северус склоняется над книгой так близко, что я чувствую запах пергамента и зелий, который всегда окружает его. Он читает молча, водя пальцем по строчкам, и я наблюдаю за тем, как меняется выражение его лица — от сосредоточенности к напряжению, от напряжения к чему-то похожему на тревогу.       Он читает про кардиальную форму. Про опухоль, которая обволакивает сердце. Про триггеры и стадии. Про обскуроподобные срывы. И с каждым абзацем его лицо становится всё мрачнее.       — Получается, все Малфои… — начинает он, но я перебиваю, потому что знаю, к чему он клонит.       — Нет, это болезнь со стороны матери, — объясняю быстро, чувствуя, как горло пересыхает, хотя надо вернуть своему тону лёгкость. — Она проявляется через поколение, может два… Если рождается двойня или близнецы.       Северус поднимает взгляд, и в его глазах читается вопрос, который он боится задать вслух.       — У нашей матери так умер брат, — продолжаю, отводя взгляд. — Но рано… ещё до пяти лет.       Повисает молчание. Я слышу, как шелестят страницы под его пальцами, как где-то вдали кричит птица, как ветер шуршит листвой в старых деревьях вокруг дворика.       Северус смотрит на меня так, будто пытается что-то прочитать в моём лице, но я не хочу обнажать перед ним то, что может снова вызвать его жалость.       — Ясно, — произносит он наконец, и голос звучит слишком сдержанно. Он снова смотрит в книгу, указывая на короткий абзац про сдерживание приступов. — Здесь написано, что приступы можно притупить через другие сильные эмоции, помимо гнева. То есть, всё не так… плохо, да?       — В принципе да, — пожимаю плечами, стараясь говорить непринужденно, будто мы обсуждаем какую-то абстрактную теорию, а не мою жизнь. Его внимание приятно, но я бы предпочла, если бы он спросил, какие я люблю конфеты или цветы. — Я же говорю, это не беспокоит меня так сильно, как может показаться.       Он смотрит на меня долго — так пристально, что мне хочется отвернуться. Я вижу, как работает его ум, как он взвешивает мои слова, сопоставляет их с тем, что прочитал. И я знаю, что он не до конца мне верит.       — Я ещё хотел спросить… — начинает он, опуская взгляд, и в голосе появляется какая-то осторожность, будто он ступает по тонкому льду. — Почему ты приехала в школу так рано? Просто Белла сказала всем в гостиной, что после бала тебя выгнали из дома…       — Не выгнали! — слова вырываются резче, чем я планировала, и Северус вздрагивает. — Я сама попросила Люциуса уговорить отца отпустить меня. Просто… мама после бала взъелась и… у неё характер бывает резковат, ну и… не хотелось там оставаться.       «Резковат» — это, наверное, самое дипломатичное слово для описания того, как она впала в истерику и чуть не применила заклинание, которое могло бы меня убить. Но Северус не должен знать и этого.       — Я… понимаю, — кивает он, и в его голосе звучит что-то похожее на сочувствие и как будто понимание. Видимо, у него тоже были более личные причины приехать в школу раньше, но, думаю, я пока что не могу об этом спрашивать.       Неловкое молчание снова повисает между нами. Я смотрю на книги, разложенные на лавке, на его исписанный пергамент с пометками. Столько усилий… Столько времени, потраченного на изучение моей проблемы.       — А насчёт опухоли… — я переключаю тему, потому что больше не могу выносить этой напряжённости. — Всё в порядке. Не понимаю, чего ты резко решил так досконально изучить вопрос…       Северус поднимает взгляд, и на секунду я вижу в его глазах что-то обнажённое, незащищённое. Что-то, что заставляет моё сердце замереть.       — Потому что меня это беспокоит, — произносит он просто, без обиняков, и его слова падают между нами как камень в тихую воду.       Не «это интересная тема». Не «я хотел расширить знания». А «меня это беспокоит». Как будто моя болезнь — это его проблема тоже.       Внутри что-то переворачивается — тёплое, практически жгучее, но при этом не обжигающее. Я чувствую, как краснеют щёки, и быстро отворачиваюсь, делая вид, что разглядываю что-то в дальнем углу дворика.       Где-то вдали звонит колокол — глухой, протяжный звук, разносящийся по всему Хогвартсу. Точно, Зельеварение! У нас Зельеварение!       — Пойдём, — Северус поднимается, собирая книги в стопку. — У нас урок.       Я киваю, не доверяя своему голосу. Встаю следом, поправляю мантию, проверяю сумку — всё эти механические движения, чтобы не думать о том, что только что он сказал.       Мы идём к замку молча. Северус несёт свою стопку книг, я просто иду рядом, ведь от помощи он отказался. Между нами всё ещё висит эта странная, плотная атмосфера недосказанности. Я хочу что-то сказать, разрядить обстановку шуткой или лёгким комментарием, но почему-то не получается. А его фраза продолжает звучать в моей голове, снова и снова, как заклинание. И почему он внезапно стал таким… почти прямолинейным?       Класс Зельеварения наполнен привычным запахом трав и кипящих котлов — смесь мяты, корня мандрагоры и чего-то кислого, что заставляет морщиться. Слизнорт ещё не пришёл, поэтому студенты расселись кто где захотел, болтая о летних каникулах и новых учебниках.       Я окинула взглядом класс, автоматически отмечая знакомые лица. Ричард Адерли сидел у стены, как обычно — безупречная мантия Когтеврана, идеально уложенные чёрные волосы, а глаза растерянные. Рядом с ним Летиция Макалистер что-то записывает в блокнот, периодически поглядывая на Ричарда так, будто он вот-вот испарится.       Вот же бедняжка. Если бы она знала, что Елена Ламберте уже точит на него свои прекрасные «когти», то не была бы такой спокойной.       Чуть дальше Римус Люпин разговаривал с кем-то из Пуффендуя. Он выглядел уставшим — под глазами тени, движения слегка замедленные, но это не вызвало во мне ни капли сочувствия.       — Авелин! — раздаётся знакомый голос, и я поворачиваюсь.       Неожиданно, но Ричард машет мне рукой, улыбаясь той своей безукоризненной улыбкой, которой он, вероятно, будет покорять Визенгамот или Отдел мракоборцев лет через десять. И это странно, ведь последний раз мы разговаривали прошлой весной.       — Ричард, — киваю я, направляясь к свободному столу у дальней стены — поближе к шкафу с ингредиентами. Северус следует за мной молча, всё ещё сжимая стопку книг.       — Как лето? — спрашивает Ричи, поворачиваясь на стуле. — Слышал, у вас был бал. Грандиозное мероприятие, должно быть.       Я кисло усмехнулась, опускаясь на стул и доставая перо с пергаментом. Летиция скользнула по мне острым взглядом, который я благополучно проигнорировала. Интересно, если Ричи узнает, что она воровка, это поможет Елене?       — Весьма, — отвечаю уклончиво. — А у тебя?       — О, обычное, — он пожимает плечами. — Франция, родственники, скучные обеды. Ничего примечательного.       Лета рядом с ним вздыхает так громко, что это слышно через весь класс. Ричард даже не замечает.       Северус садится рядом со мной, наконец избавляясь от книг — он складывает их под стол, явно не желая, чтобы кто-то видел названия. Я краем глаза замечаю, как он достаёт свой потрёпанный учебник по зельеварению, весь в пометках и закладках. У меня такой же — правда, менее исписанный. Кажется, половину материала шестого курса я уже знаю наизусть.       — А где Пандора и Ксенофилиус? — зачем-то спрашивает Ричард, оглядываясь. Какая муха его укусила? — Они же обычно всегда с тобой.       — Решили отдать предпочтение Трансфигурации и Заклинаниям, — объясняю я, поправляя пергамент. — Мы виделись на первой паре. Зелья не их конёк.       — Разумно, — кивает Адерли. — Люциус тоже отказался от Зельеварения, я виделся с ним на утреннем обходе.       Я более весело усмехаюсь. Люци терпеть не может запахи зелий — говорит, что они въедаются в одежду и портят его «благородный образ». Хотя на самом деле он просто слишком брезглив.       — Зелья перебивают запах его любимого парфюма с бергамотом, — поясняю, на что Северус тихо усмехается.       Ричи скользит по нему удивленным взглядом, словно только сейчас замечает, что он сидит перед ним и что мы сидим за одним столом. Честно говоря, я и сама только в этот момент поняла, что мы действительно по привычке сели вместе, из-за чего усталый взгляд Люпина стал более пристальным, а несколько девочек со Слизерина начали перешёптываться. Повезло, что никто из моей «любимой змеиной шайки» не набрал достаточно баллов, чтобы быть здесь.       Но дверь вовремя распахнулась, и классу явил свой лик Слизнорт — румяный, весёлый. Он нёс какой-то котёл, накрытый тканью, и уже это вызывало некоторые подозрение. Слизнорт любит сюрпризы. А его сюрпризы обычно означают либо что-то крайне интересное, либо что-то крайне энергозатратное.       — Доброе утро, мои дорогие! — провозглашает он, ставя котёл на стол перед классом. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули за лето, потому что этот год будет... насыщенным!       Я переглядываюсь с Северусом. Он закатывает глаза — едва заметно, но я это вижу. Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы не рассмеяться.       — Сегодня мы начнём с чего-то особенного, — продолжает Слизнорт, стягивая ткань с котла. — Кто-нибудь может сказать мне, что это?       Под тканью — котёл с переливающимся зельем. Пар поднимается спиралями, перламутровый блеск... Амортенция.       Северус тоже узнаёт его. Он напрягается рядом со мной — совсем чуть-чуть, но я это чувствую.       — Амортенция, сэр, — произносит он ровно, поднимая руку.       — Превосходно, мистер Снейп! — Слизнорт довольно потирает руки. — Самое сильное любовное зелье в мире! Конечно, мы не будем его варить — слишком опасно для учеников, даже таких талантливых, как вы. Но посмотреть, понять принцип, проанализировать...       Он обходит котёл, и его глаза блестят от энтузиазма.       — Для каждого оно пахнет по-своему! — продолжает он. — Ароматами того, что вам дорого, что привлекает, что... — он делает паузу, явно наслаждаясь моментом, — что заставляет ваше сердце биться быстрее.       Я знаю, к чему это идёт. Слизнорт сейчас предложит всем подойти и понюхать это проклятое зелье, а потом будет ждать, что кто-то поделится своими «ароматами». И я абсолютно не готова к этому публичному откровению.       — Ну же, не стесняйтесь! — Слизнорт машет рукой, приглашая. — Подходите, нюхайте! Это безопасно, обещаю!       Несколько учеников нерешительно встают и направляются к котлу. Летиция вскакивает первой — естественно, ей не терпится узнать, пахнет ли зелье Ричардом. Римус идёт следом, выглядя слегка смущённым.       — Мисс Малфой, мистер Снейп, — Слизнорт поворачивается к нам, и я понимаю, что сбежать не получится. — Вы тоже подойдите! Не бойтесь, это же всего лишь академический интерес!       «Академический интерес», как же. Я неохотно встаю, и Северус следует за мной. Мы подходим к котлу, и я уже чувствую, как сердце начинает колотиться быстрее.       Запах яркий. Отчётливый. Почти осязаемый. Рябина — терпкая, осенняя, с той самой горчинкой. Бадьян — пряный, тёплый, сладковатый. И пергамент с чернилами — старый, с этим характерным запахом бумаги, которая хранит знания. И очевиднее этого только факт, что Земля круглая.       Я усмехнулась, поворачиваясь голову к Северусу. Он стоял рядом, тоже вдыхал пар, и его брови были слегка сдвинуты — он явно пытался разобрать свои ароматы.       В голову приходит не здравая мысль перепроверить теорию, и я делаю шаг ближе к нему — так близко, что могу уловить его запах напрямую, без зелья. Наклоняюсь, будто случайно, будто просто хочу лучше рассмотреть котёл.       — Ты чего? — Северус вздрагивает, но не отшатывается, и смотрит на меня с непониманием. Нюхаю тебя, не видно?       Я выпрямляюсь, стараясь выглядеть невинно настолько, насколько позволяют слегка порозовевшие щёки.       — Да так... проверяю, — отвечаю с лёгкой улыбкой.       — Боюсь спросить что, — бормочет он, и щёки у него розовеют в тон моим. Интересно, а что чувствует он? Если запах лилий, то я готова вручить приз за банальность.       — Тогда не спрашивай, — я пожимаю плечами и отхожу от котла, возвращаясь на своё место.       Внутри всё ликует, потому что теперь я знаю точно — Амортенция пахнет им. А это означает, что мои чувства — это не самообман от скуки, во что меня постоянно тычет лицом Люциус, а нечто по-настоящему важное и реально. Нечто, что принадлежит только мне одной.       — А теперь, дорогие мои, — Слизнорт хлопает в ладоши, явно довольный произведённым эффектом, — конкурс!       Несколько учеников оживляются. Я вижу, как Ричард выпрямляется на стуле, а Летиция достаёт новое перо — видимо, готовится записывать каждый его шаг.       — Сварите зелье Живой смерти, — объявляет профессор, и его усы подрагивают от удовольствия. — У кого получится лучше всех... — он делает паузу, наслаждаясь напряжённым молчанием, — получит вот это!       Из кармана мантии он достаёт маленький флакон с золотистой жидкостью, которая переливается на свету, как жидкое солнце.       — Феликс Фелицис, — выдыхает кто-то из гриффиндорцев благоговейно.       — Жидкая удача! — Слизнорт поднимает флакон выше, чтобы все видели. — Одна доза. Двенадцать часов безупречной удачи!       Класс взрывается возбуждёнными шёпотами. Даже Римус Люпин выглядит заинтересованным — впервые за весь урок его лицо оживляется. Лета уже достала свой учебник и лихорадочно листает страницы в поисках рецепта.       А я смотрю на флакон и думаю совсем о другом. Двенадцать часов удачи. Двенадцать часов, когда всё идёт так, как ты хочешь. Никаких случайностей, никаких ошибок, никаких... недоразумений.       Это могло бы стать приятным дополнением к, скажем, побегу из дома или попытке устроиться работать в Отдел международного магического сотрудничества, но всё это казалось второстепенным.       Я скользнула взглядом на Северуса. Он уже достал ингредиенты, раскладывает их на столе с той методичностью, которая всегда завораживает. Асфоделевый корень, полынь, валериана. Его движения точные, выверенные — он знает этот рецепт наизусть.       И я тоже знаю. Мы варили Живую смерть совсем недавно, и у нас получилось очень даже неплохо. Но сейчас...       Идея приходит внезапно, импульсивно — как и большинство моих затей. Если Северус получит Феликс Фелицис, он сможет... что? Использовать его для чего-то важного. Для экзаменов, для экспериментов, для чего угодно. Может позовёт на свидание эту чёртову Лили, не важно. Ему это в любом случае нужнее, чем мне.       А ещё мне просто хочется сделать ему приятное. После того, как он провёл бог знает сколько времени, изучая мою болезнь. После его «меня это беспокоит».       — Начинаем! — объявляет Слизнорт, и класс приходит в движение.       Северус зажигает огонь под котлом, точно регулирует температуру. Я делаю то же самое — медленно, как будто в первый раз. На самом деле я просто тяну время, наблюдая за его действиями краем глаза.       Асфоделевый порошок первым. Тринадцать оборотов палочкой по часовой стрелке. Северус делает это безупречно — его запястье двигается плавно, отсчитывая обороты с точностью маятника.       Я тоже добавляю порошок. Тоже мешаю. Пока всё идёт правильно.       Потом валериана. Северус нарезает корень тонкими ломтиками — настолько тонкими, что они почти прозрачные. Его нож скользит по доске с хирургической точностью.       Я режу свой корень чуть толще. Не критично, но достаточно, чтобы результат был чуть хуже.       — Как температура? — шепчет Северус, не поднимая головы от котла.       — Сто двадцать, — отвечаю я, хотя на самом деле регулирую пламя чуть выше. Сто тридцать. Достаточно, чтобы зелье получилось гуще, чем нужно, но не настолько, чтобы испортить его совсем.       Северус кивает, полностью сосредоточенный на своём котле. Его зелье уже приобретает правильный оттенок — бледно-лиловый, почти сиреневый. Оно медленно вращается, выпуская тонкие спирали пара.       У меня зелье темнее. Чуть плотнее по консистенции. Не катастрофа, но явно не идеал.       Вокруг нас другие студенты возятся со своими котлами. У Летиции что-то шипит и булькает — явно перебор с асфоделем. Ричард хмурится, глядя на свое зелье цвета мутной воды. У Римуса получается неплохо — почти так же хорошо, как у Северуса, но не совсем.       Слизнорт обходит столы, заглядывая в котлы и что-то бормоча себе под нос. Когда он останавливается у нашего стола, я уже знаю, что он скажет.       — О, мистер Снейп! — его голос звучит восторженно. — Превосходно! Идеальная текстура, цвет безупречен!       Он наклоняется над котлом Северуса, практически светясь от удовольствия. Потом поворачивается ко мне, и его улыбка слегка тускнеет.       — Мисс Малфой, у вас... — он хмурится, разглядывая моё зелье, — немного гуще, чем нужно. Возможно, температура была выше необходимой? Но в целом неплохо, неплохо!       Он похлопывает меня по плечу и движется дальше. Я чувствую взгляд Северуса на себе — пристальный, изучающий.       Когда Слизнорт объявляет результаты, никто не удивлён.       — Победитель — мистер Снейп! — он протягивает флакон Северусу, и по классу прокатывается вежливая волна аплодисментов. Некоторые ученики выглядят разочарованными, но никто не спорит. Зелье Северуса действительно было лучшим.       Северус принимает флакон, и на его лице мелькает что-то похожее на смущение. Он не привык к публичному признанию. Не привык к тому, чтобы его хвалили при всех.       Но потом его взгляд встречается с моим, и я вижу в тёмных глазах вопрос.       Урок заканчивается, студенты начинают собирать вещи и покидать класс. Я медленно складываю свои принадлежности, прекрасно зная, что Северус не уйдёт, пока не получит ответ.       — Почему твоё получилось хуже? — спрашивает он тихо, когда рядом никого не остаётся. — Мы же всего пару дней назад всё проверяли.       Его голос спокойный, но я слышу напряжение. Он знает. Конечно, знает. Он слишком умный, чтобы не заметить.       — Кажется, я перепутала температуру, — пожимаю плечами, стараясь говорить беззаботно.       Северус смотрит на меня долго, не мигая. Потом качает головой.       — Ты же обманываешь... — произносит он медленно, и в голосе не злость, а что-то похожее на недоумение.       — Ничего не знаю, — отвечаю я, поднимая сумку и направляясь к выходу. Оборачиваюсь на пороге и улыбаюсь. — А приз ты заслужил больше, чем кто либо.       Северус стоит посреди класса, сжимая флакон Феликс Фелицис, и смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что сказала что-то на языке гоблинов.       — Авелин... — начинает он, но я уже сбегаю в коридор.       Внутри всё ликует. Потому что я знаю — он будет думать об этом весь день. Будет пытаться понять, зачем я это сделала. И, может быть, в какой-то момент до него дойдёт, что некоторые вещи я делаю не ради себя, а ради него.       Северус догоняет меня уже в коридоре — его шаги быстрые, решительные, эхом разносящиеся по каменным стенам.       — Авелин, подожди, — его рука ловит меня за локоть, разворачивая обратно.       Я останавливаюсь и оборачиваюсь к нему. Он стоит близко, и флакон с Феликс Фелицис всё ещё сжат в его пальцах так крепко, будто он боится, что кто-то выхватит его.       — Нам нужно встретиться на большом перерыве, — говорит он быстро, будто боится, что я снова сбегу. — Я видел в библиотеке ещё медицинские книги. Там есть информация про... про сдерживание приступов. Про то, как работают триггеры.       Его взгляд цепляется за еремеевит на моей шее — мимолётно, но я это замечаю. Он снова думает о трещинах. О том, сколько камней осталось целыми.       — Хорошо, — соглашаюсь, потому что отказывать ему в этом я не могу. Не после того, как он потратил столько времени на изучение моей проблемы. — В том же дворике?       — Да, — кивает он и отпускает мой локоть. — После пары.       Мы идём в одну сторону, ведь дальше у нас Заклинания, но я всё ещё чувствую тепло его ладони на своей руке и думаю, что он мог бы сказать мне об этом позже, но почему-то решил именно сейчас.       Большой перерыв застал меня в уже знакомом заросшем дворике. Солнце стояло высоко, пробиваясь сквозь ветви старого дуба и оставляя на земле причудливые узоры из света и тени. Я сидела на той же лавке, где мы были утром, перелистывая свой блокнот — пыталась дорисовать эскиз заклинания «Вселенной на ладони», но линии выходили кривыми. Мысли разбегались. Я постоянно поглядывала на арку, ведущую во дворик, ожидая увидеть знакомый силуэт с очередной стопкой книг, за которой он ушёл.       Проходит пять минут. Потом десять. Северус всегда пунктуален. Он из тех людей, которые приходят на пять минут раньше, чтобы точно не опоздать. И если он задерживается, значит, что-то случилось.       Я сжимаю блокнот, пытаясь успокоить внезапно накатившую тревогу. Может, его задержал кто-то из преподавателей? Или он не может найти те книги, о которых говорил? Или...       — Ну-ну, кого я вижу, — раздаётся голос, от которого у меня холодеет спина.       В арке стоят Джеймс Поттер и Сириус Блэк. Оба в мантиях Гриффиндора с развязанными галстуками, оба с этими своими самодовольными улыбками, от которых хочется применить что-то запрещённое.       — Чем обязана? — произношу я холодно, захлопывая дневник и поднимаясь с лавки. — Будете избивать меня вдвоём за тот случай на озере? Как подло для «благородного» Гриффиндора…       Сириус фыркает, заходя во дворик и разваливаясь на краю лавки — так, будто это его личная территория.       — Ой, хватит твоего сарказма, Малфой, — отмахивается он. — Мы просто мимо проходили. — Он оглядывается, демонстративно изучая дворик. — А ты тут что, своего любимого Нюниуса ждёшь?       Внутри что-то сжимается от этого прозвища. Я ненавижу, когда они так его называют. Ненавижу этот пренебрежительный тон, эту издёвку в каждом слоге.       — Вам-то что... — начинаю я, но Сириус перебивает.       — Так он не придёт, — произносит он с удовольствием, и в его сером взгляде загорается что-то злорадное. — Лили попросила его помочь с какой-то домашкой по зельям.       Слова падают между нами, и я чувствую, как внутри что-то проваливается. Лили. Конечно, Лили Эванс с её рыжими волосами и зелёными глазами. Лили, к которой Северус... ради которой он готов пожертвовать даже собой.       Нет. Не сейчас. Не думай об этом сейчас, Авелин. Они того не стоят.       — И каково тебе быть второй не только для Малфоев, но и для него? — Сириус наклоняется вперёд, и его улыбка становится шире, злее.       Я сжимаю дневник так сильно, что пальцы белеют. Джеймс стоит у арки, молча наблюдая, и на его лице читается некое неодобрение — будто он понимает, что Блэк заходит слишком далеко, но не собирается его останавливать.       — Какая глупая заносчивость... — произношу я, беря сумку и направляясь к выходу. Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Пока внутри не начало подниматься что-то тёмное и злое. — Если тебе так интересно, то меня всё устраивает. Абсолютно всё.       Я пытаюсь пройти мимо, но Сириус не останавливается.       — Даже если он будет произносить её имя даже во сне? — его голос звучит издевательски мягко, почти сочувственно, и это делает слова ещё более ядовитыми. — Или если будет представлять её лицо вместо твоего, когда вы...       — Замолчи, — обрываю я, и голос звучит низко, опасно.       Что-то внутри ломается. Ярость подкатывает к горлу — жгучая, всепоглощающая, такая сильная, что я едва могу дышать.       Еремеевит начинает трещать. Тихо, почти неслышно, но я чувствую каждую новую трещину, как удар по собственному сердцу.       Убить их. Просто убить. Прямо здесь, прямо сейчас. Превратить в пыль, в пепел, в ничто. И тогда они больше никогда не смогут говорить о Северусе. Никогда не смогут издеваться над ним. Никогда...       — Бродяга, хватит... — тихо говорит Джеймс, делая шаг назад.       Он видит. Видит, как воздух вокруг меня начинает дрожать. Как моя магия рвётся наружу, тёмная и хищная. Как начинают сгущаться тучи — как и тогда, на озере в июне.       Но Сириус не останавливается. Конечно, не останавливается. Он никогда не знает, когда нужно остановиться, ведь история в пабе его ничему не научила.       — Что, прям больно? — он встаёт с лавки, подходит ближе, и в его голосе так много яда, что хочется заставить его захлебнуться им. — Знать, что ты для него просто запасной вариант, который удобно держать рядом? Может, тебе всё-таки принять предложение Рега, ведь он хотя бы…       Он не успевает договорить. Из арки вылетает Северус — растрёпанный, запыхавшийся, с книгами, которые он прижимает к груди. Его взгляд мечется между мной, Сириусом и Джеймсом, и на его лице мелькает понимание.       — Авелин, не слушай их, — он быстро подходит, хватает меня за руку, разворачивает к себе. — Пойдём. Прямо сейчас.       Его ладонь тёплая, крепкая. Реальная.       — Ой, да ты только глянь, — протягивает Блэк, и в голосе столько издёвки, что хочется навсегда стереть эту усмешку с его лица. — Щеночка Нюниуса отпустили от юбки...       Еремеевит трещит громче — я чувствую это, чувствую, как опухоль внутри пульсирует, разрастается, требует выхода.       — Отвали, — бросает Северус резко, зло, что даже Сириус замолкает на секунду.       Северус тянет меня за собой, быстрым шагом уводя из дворика. Джеймс хватает Сириуса за руку, оттаскивая в другую сторону — видимо, даже такая бестолочь, как он, понял, что шутка не удалась.       Мы идём по коридору, потом по лестнице, потом через двор. Северус не отпускает мою руку, и его пальцы дрожат — то ли от злости, то ли от страха.       Я почти ничего не вижу. Всё вокруг расплывается, тонет в дымке ярости. В голове только одна мысль — вернуться. Вернуться и убить их. Просто убить, ведь это решит все наши проблемы.       Всем будет только проще от того, что такие выродки, как Мародёры, просто умрут. Джеймс всё равно не жилец, может я оборву его жизнь сейчас, когда почти нечего терять?       Мы добегаем до озера — того самого места, где были летом, где спасались от гриндилоу. Северус останавливается на берегу, кладёт книги на гальку и разворачивает меня к себе за плечи.       — Авелин, успокойся… — его голос звучит напряжённо, встревоженно.       Но я не могу. Не могу успокоиться, когда внутри всё горит. Когда магия рвётся наружу, требуя крови, разрушения, мести. Когда мне уже всё равно, что может произойти дальше.       — Давай, просто убьём их? — слова выходят сами, механически, и я почти не узнаю свой голос — он звучит отстранённо, холодно.       Из моих рук начинает идти чёрная дымка — медленно, едва заметно оплетая запястья, поднимаясь выше. Я смотрю на неё отрешённо, будто это происходит не со мной.       — Всем же будет только проще… — продолжаю я, и внутри что-то ликует от этой мысли.       Северус бледнеет. Его руки сжимают мои плечи сильнее.       — Нет, — произносит он резко, и в голосе появляется отчаяние. — Авелин, нет. Никому не будет проще.       Он поднимает ладони к моему лицу, кладёт на щёки — тёплые, немного дрожащие. Заставляет меня смотреть только на него, только в его тёмные глаза.       — Просто успокойся и посмотри на меня, — говорит Северус чётко, отделяя каждое слово. — Нельзя никого калечить и убивать, слышишь? Даже если они полные придурки…       Но дымка не рассеивается. Она продолжает клубиться вокруг моих рук, ползти выше, и я чувствую, как еремеевит на шее трещит всё громче. Ещё один камень тускнеет — я ощущаю это всем телом, как удар в солнечное сплетение.       — Но они уже столько лет тебя обижают… — выдавливаю я, и голос дрожит то ли от ярости, то ли от горечи. — Почему они не могут оставить тебя в покое? Почему они…       Слова застревают в горле. Я вижу, как они издевались над ним. Как Джеймс подвешивал его вверх ногами перед всей школой. Как Сириус насмехался, подкалывал, унижал. Снова и снова, год за годом.       — Может, если я… — начинаю я, и дымка сгущается, становится почти осязаемой.       Но Северус не дал мне закончить. Его лицо стало так близко, что нос коснулся моей щеки. На губах появилось что-то совершенно незнакомое — ощущение чужой кожи и привкус чужого дыхания.       Мир взрывается. Не яростью — чем-то совершенно противоположным.       Его губы тёплые, чуть неуверенные, прижимаются к моим так осторожно, будто он боится меня сломать, а не того, что сидит у меня внутри.       Чёрная дымка вокруг моих рук испаряется мгновенно — как будто её никогда и не было. Ярость исчезает, растворяется, уступая место чему-то настолько яркому и всепоглощающему, что я забываю, как дышать — полностью, абсолютно. Не могу пошевелиться. Не могу думать.       А его ладони на моих щеках — тёплые, слегка шершавые от работы с зельями, пахнущие травами и чем-то кислым. Большие пальцы едва касаются скул, удерживая моё лицо так бережно, будто оно сделано из стекла.       Это мой первый поцелуй. Осознание приходит запоздало, пробиваясь сквозь шок. Первый. Я никогда раньше никого не целовала. Никаких мальчишек на балах с их приторными комплиментами. Никаких неловких попыток в тёмных коридорах.       И я чувствую каждую деталь с пугающей отчётливостью. Как его дыхание смешивается с моим — неровное, прерывистое. Как его губы двигаются — едва заметно, робко, будто он сам не до конца понимает, что делает. Как от него пахнет — пергаментом, зельями, этим характерным запахом библиотеки, который я всегда ассоциировала с безопасностью.       Внутри что-то взрывается — не тьмой, а светом. Ослепительным, почти невыносимым. Как будто кто-то зажёг во мне солнце, и оно горит так ярко, что заполняет всё пространство внутри, не оставляя места ни для чего другого, кроме него и этого самого момента.       Еремеевит на шее перестаёт трещать. Магия внутри успокаивается, сворачивается, засыпает — довольная, умиротворённая. Опухоль больше не пульсирует. Не требует выхода. Не рвётся наружу.       Я медленно поднимаю руки — неуверенно, боясь спугнуть момент — и касаюсь его мантии. Сжимаю ткань в кулаках, притягивая его ближе, потому что, кажется, я начала терять опору под ногами.       Северус вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Наоборот — его пальцы скользят с моих щёк к волосам, зарываясь в пряди, и поцелуй становится чуть глубже, чуть увереннее.       Где-то глубоко зарождается надежда, что он тоже чувствует это, а не просто механически выполняет действие, чтобы остановить приступ. Что, может быть, он немного увлекся этим моментом, этим поцелуем или… мной? Пожалуйста, пусть это буду я хотя бы сейчас.       Время теряет смысл, и я не знаю, сколько мы так стояли — где-то между вечностью и несколькими секундами. Были только тепло его губ, давление его ладоней, звук нашего дыхания — сбивчивого, прерывистого.       Потом он медленно отстраняется, и его горячее дыхание обжигает кожу.       — Авелин? — его голос хриплый, едва слышный.       Я открываю глаза. Он так близко, что я вижу каждую деталь — тёмные ресницы, лёгкий румянец на бледных щеках, то, как он нервно облизывает нижнюю губу.       — Да...? — выдавливаю я, и голос звучит странно — осипшим, чужим.       — Тебе лучше? — спрашивает он, не убирая ладони с моих волос.       Лучше? Мне хочется рассмеяться. Хочется закричать. Хочется снова его поцеловать, но уже самой, не ожидая, пока он сделает это первым.       — Вполне... — выдыхаю я, и на губах появляется улыбка — широкая, глупая, которую я не могу сдержать даже если попытаюсь. — Даже… слишком.       Северус опускает руки, отступает на шаг. Румянец на его щеках становится ещё ярче — теперь он почти малиновый. Он отводит взгляд, упорно глядя куда-то в сторону озера.       — Там было написано про переключение эмоций... — бормочет он, явно оправдываясь. — Прости, я... не подумал, ничего другого в голову не пришло.       А мне совершенно, абсолютно плевать на причину. Он поцеловал меня, и теперь я знаю, каково это. Знаю вкус его губ, тепло его рук, то, как его сердце бьётся так же быстро, как моё. И это всё, что нужно знать.       — Спасибо, — произношу я, и голос звучит неестественно для ситуации, когда я только что чуть не превратилась в обскура и не убила двух идиотов. — Правда помогло.       Неловкое молчание повисает между нами. Северус стоит, засунув руки в карманы мантии, и упорно смотрит на воду. Я стою рядом, всё ещё чувствуя тепло его ладоней в своих волосах, вкус его губ на моих.       Внутри всё ликует. Всё танцует и поёт, устраивая праздник, на который никого не пригласили, кроме меня и этого ощущения.       — Нам... нужно идти, — произносит Северус наконец, прокашливаясь в кулак, и поднимает книги. — До следующей пары ещё минут десять, но лучше не опаздывать.       — Да, — киваю я быстро, стараясь унять улыбку, которая всё равно не хочет исчезать. — Пойдём.       Мы идём обратно молча. Рядом, но не касаясь друг друга. Воздух между нами наполнен чем-то плотным, невысказанным — чем-то, что пугает и притягивает одновременно.       Я краем глаза смотрю на него — на его профиль, на то, как он нервно кусает нижнюю губу. Он всё ещё смущён. Всё ещё не знает, что делать дальше.       А я знаю только одно — если он думает, что может просто поцеловать меня и притвориться, будто ничего не случилось, то он ошибается.       Мы входим в замок через боковую дверь — ту, что ведёт к башне Когтеврана. В коридоре тихо, большинство студентов всё ещё на перерыве.       — Авелин, — Северус останавливается, поворачивается ко мне. — Если... если тебе станет снова плохо, — говорит он медленно, подбирая слова, — просто... скажи мне. Хорошо?       Его карие глаза серьёзные, встревоженные. Он действительно беспокоится. Искренне. И от этого внутри взрывается ещё один салют.       — Хорошо, — обещаю я, и на губах снова появляется улыбка. — Но только если ты пообещаешь, что твой... радикальный метод будет доступен в случае необходимости.       Слова вырываются сами, и Северус краснеет мгновенно — так сильно, что румянец доходит до кончиков ушей.       — Малфой, прекрати... — бормочет он, отворачиваясь.       — Просто тогда... — продолжаю я со смущенной усмешкой, — я могу начать злоупотреблять твоими... методами.       — Это было экстренное средство, — отрезает Северус, но я вижу, как дёргается уголок его рта, что он усиленно пытается скрыть.       — Очень эффективное, — замечаю я легко. — К слову… это был мой первый поцелуй.       Северус застывает. Поворачивается ко мне медленно, и на его лице написан такой шок, что мне хочется рассмеяться.       — Что? — выдавливает он.       — Первый, — повторяю я, пожимая плечами, будто это не стоит внимания. Хотя на самом деле это невероятно важно. — Первый поцелуй, Северус.       Он открывает рот. Закрывает. Снова открывает. Явно пытается что-то сказать, но слова застревают.       — Ты... — начинает он наконец. — Я не... Прости, я не знал...       — Всё в порядке, — перебиваю я, улыбаясь шире. — Мне… понравилось.       Северус краснеет ещё сильнее — если это вообще возможно. Он выглядит так, будто готов провалиться сквозь землю.       — Пойдём уже, — бормочет он, хватая меня под локоть и практически утаскивая в сторону класса Защиты от Тёмных искусств.       Я иду следом, всё ещё улыбаясь. Потому что теперь он знает. Знает, что это был мой первый поцелуй. И что это был он.       И я вижу, как это знание меняет что-то в его взгляде. Как он бросает на меня быстрые, украдкие взгляды, пока мы идём по коридору. Он думает об этом. Точно так же, как и я.       Мы заходим в класс вместе, садимся за обычный стол у дальней стены, хотя нам не обязательно сидеть вместе снова. Другие студенты уже на местах — Ричард Адерли что-то пишет в своём блокноте, Римус Люпин дремлет, положив голову на руки, а Люциус смотрит на меня так, словно я оскорбила его тем, что проигнорировала его «великое» существование.       Северус кладет книги под стол, достаёт учебник, пергамент, перо. Раскладывает всё аккуратно, не глядя на меня. Но его рука дрожит. Совсем чуть-чуть, но я замечаю.       — Ладно, я не буду злоупотреблять, — шепчу, наклоняясь чуть ближе, чем можно было бы. — Только не злись.       Он поворачивает голову, и мои глаза встречаются с его тёмными озёрами, в которых так и хочется утонуть.       — Ты опять обманываешь, Малфой, — произносит Северус тихо, но на губах едва заметная усмешка, которую он тут же прячет за пушистым кончиком пера.       И почему-то от этого внутри поднимается волна смущения — внезапная, горячая, непривычная. Я чувствую, как краснеют щёки, как горят кончики ушей. От мыслей о поцелуе, которые не хотят уходить из головы. От осознания, что я сижу так близко к нему, что могу почувствовать запах пергамента и зелий, который всегда его окружает.       Я быстро отворачиваюсь, делая вид, что ищу что-то в сумке — любой предлог, чтобы скрыть лицо, и встречаюсь взглядом с Люциусом.       Брат смотрит на меня выжидательно, скрестив руки на груди и вскинув светлые брови. Не знаю, что его возмутило больше — что я записалась на Защиту от Тёмных искусств, что мы с Северусом сидим вместе или то, что мы оба красные, как два варёных рака.       Его взгляд красноречив: «Мы поговорим об этом позже. Обязательно поговорим». Я показываю ему язык — быстро, по-детски, так, чтобы никто другой не заметил.       Люци закатывает глаза с таким демонстративным страданием, будто я только что совершила величайшее преступление против всего рода Малфой. Он качает головой — едва заметно — и разворачивается обратно к своему столу, всем видом показывая, что я безнадёжна.       А я действительно безнадежна, и мне абсолютно всё равно, ведь Северус Снейп украл мой первый поцелуй. И весь остальной мир может подождать.