Позорище

      Я сошёл с ума. На этот раз окончательно и бесповоротно. Потому что я не знаю как ещё объяснить, почему я решился «образумить» Авелин именно поцелуем.       Не заклинанием. Не попыткой отвлечь или облить водой. Не даже окриком. Поцелуем. Когда вокруг клубилась энергия обскура, а еремеевит трещал так громко, что я боялся — он рассыплется прямо на моих глазах.       Двадцать минут назад я поцеловал Авелин Малфой. И теперь не могу думать ни о чём другом.       Профессор Кросс что-то рассказывает о проклятиях, наложенных на предметы — тема важная, та, что обычно заставляет меня делать записи на полях учебника. Но перо застыло в моей руке, пергамент девственно чист, а мысли снова и снова возвращаются к озеру.       Авелин сидит рядом. Так близко, что наши локти почти соприкасаются на краю стола. Мы сели так по привычке — август приучил нас всегда быть вместе: за завтраком, в библиотеке, в пустых классах. И даже сейчас, когда замок заполнился студентами, когда нужно соблюдать дистанцию, я автоматически сажусь рядом с ней, хотя это пытка.       Потому что я чувствую её присутствие каждой клеточкой. Слышу, как шелестит пергамент под её пером. Вижу краем глаза, как она склоняет голову набок, сосредоточенно конспектируя лекцию. Ощущаю тепло, когда она случайно задевает мой локоть, потянувшись за чернильницей.       И я чувствую её запах. Лаванда, гвоздика, и что-то ещё — травянистое, свежее, но не приторное. Тонкий аромат, который окутывает меня, забирается в лёгкие и не хочет уходить. Который окутывал меня двадцать минут назад, когда я держал её лицо в ладонях и наши губы соприкасались.       Амортенция на Зельеварении сегодня пахла именно этим. Я не хотел подходить к котлу — боялся, что зелье выдаст то, что я не хочу признавать. Но подошёл, и почувствовал лаванду, гвоздику, мяту и чернила — всё, что связано с ней и что с ней ассоциируется. И вот теперь я сижу рядом, вдыхаю этот букет ароматов и не могу перестать думать не о проклятьях, а о ней.       Она поднимает перо к губам — задумалась над чем-то, что сказал профессор. Привычный жест, который я видел сотни раз. Прикусывает кончик пера, хмурится, глядя на доску, где Кросс выводит формулу защитного заклинания.       Внутри что-то болезненно сжимается, и я стискиваю перо так сильно, что чернила растекаются по пальцам, оставляя чёрные пятна на коже.       Я искал эти книги про обскуров не просто так. Хотел найти хоть что-то — какой-то способ помочь ей в экстренной ситуации. Какую-то зацепку, заклинание, технику. Что угодно, чтобы не чувствовать себя беспомощным, когда у неё начинается приступ. Когда еремеевит трескается, а чернота начинает клубиться.       И я нашёл — в одной из книг было написано про переключение эмоций. Что сильная эмоция, противоположная гневу, может остановить обскуроподобный срыв — радость, смех, восторг или просто удивление. Я думал о заклинаниях, о способах её отвлечь, рассмешить, переключить внимание. Составлял целые списки в голове — что сказать, как действовать, какие слова подобрать.       Но когда увидел первые признаки обращения и понял, что она реально готова убить Блэка и Поттера — в голову пришла только одна мысль: сместить её фокус внимания любым способом, даже если это будет шок или отвращение.       И я понятия не имел, что делать дальше, чтобы обскур не вернулся. Держал её лицо в ладонях — слишком крепко, боясь отпустить. Прижался губами к её и замер, не зная, как двигаться, как дышать, как не выглядеть полным дураком, если она придёт в себя. Чувствовал только, как она дрожит под моими руками, как пахнет лавандой и гвоздикой, как её пальцы медленно, неуверенно поднимаются и сжимают мою мантию.       Но она не оттолкнула меня, а ответила, удерживая за рукава. Осознание этого поразило меня настолько, что я забыл, зачем вообще это сделал. Пальцы сами скользнули с её щёк в волосы — мягкие, шелковистые, слегка растрёпанные. Я зарылся в светлые пряди, что всегда было интересно потрогать, притянул её чуть ближе, и поцелуй стал глубже. Всё ещё неловкий, всё ещё неумелый — я не знал, куда деть нос, под каким углом наклонить голову, как не столкнуться зубами. Но… почти настоящий.       Я забыл про Блэка, про еремеевит и черный дым, про то, что это должно было быть просто способом остановить приступ. Помнил только сладковатый вкус её губ. Тепло её тела, которое прижималось ближе. Звук её дыхания — прерывистого, сбившегося, смешавшегося с моим.       А после Авелин, в свойственной ей манере, практически «добила» меня тем, что это был её первый поцелуй и он ей, чёрт возьми, понравился. Настолько, что она готова «злоупотреблять» моими «методами», которые я не рассчитываю применить когда-либо ещё.       И, конечно, она опять меня обманывает! Потому что, кажется, новое хобби Авелин Малфой — это не придумывать заклинания и влезать в авантюры, а вводить меня в краску. И я без понятия, что теперь с этим делать.       Она будет продолжать дразнить, смущать, доводить до того состояния, когда я забываю, как дышать. Потому что ей это нравится. Нравится видеть, как я теряюсь, как не могу подобрать слов, как смотрю на неё и забываю обо всём остальном.       Вообще, после августа я стал неосознанно касаться её чаще. Наши пальцы соприкасаются, когда я передаю ей книгу — иногда я задерживаю руку на секунду дольше, чувствуя тепло её кожи. Мне проще потянуть её за локоть, когда нужно идти на пары, чем слушать очередные смущающие вещи, которые она говорит по дороге. Лёгкие прикосновения, которые казались естественными.       Но теперь каждое касание ощущается по-другому. Острее. Ярче. Как будто между нами невидимая нить, которая натягивается при малейшем соприкосновении, разжигая то, чему нельзя давать волю.       — Мистер Снейп! — голос профессора Кросса прорезает мои мысли, резкий и недовольный.       Я вздрагиваю, резко поднимая взгляд. Половина класса оборачивается. Малсибер откровенно ухмыляется с дальнего ряда. Люпин смотрит с любопытством.       — Вы не могли бы повторить, что я только что сказал? — Кросс скрещивает руки на груди, и по его тону ясно, что это не первый раз, когда он обращается ко мне.       Лицо горит. Я открываю рот, но в голове пустота — я понятия не имею, о чём он говорил последние десять минут.       — Простите, сэр, — выдавливаю наконец. — Не расслышал.       Кросс хмурится, явно недовольный моим ответом. Несколько секунд смотрит на меня оценивающе, и я чувствую, как пот выступает на ладонях.       — Заклятие Фиделиуса, мистер Снейп, — произносит он наконец, медленно и чётко, будто объясняет первокурснику. — Я говорил о слоях защиты и о том, как правильно накладывать их последовательно. Это будет в вашем следующем эссе, так что советую сосредоточиться.       Он поворачивается к доске, и я слышу несколько сдержанных смешков. Малсибер что-то шепчет своему соседу, не сводя с меня насмешливого взгляда.       Рядом Авелин вскидывает брови и наклоняется ко мне, — запах лаванды становится почти невыносимым. Её плечо касается моего — лёгкое прикосновение, но я чувствую его всем телом.       — Ты вообще слушаешь лекцию? — шепчет она. — Или опять думаешь о зельях?       Если бы только о зельях, Авелин. Если бы только.       — Слушаю, — бормочу в ответ, упорно не поднимая головы. Смотрю в пергамент, будто там написано что-то невероятно важное, хотя на самом деле там только бессмысленная мазня.       — Правда? — она склоняется ещё ближе, заглядывая в мой лист, и теперь я чувствую тепло её дыхания на своей щеке. — А почему тогда у тебя одни каракули?       Быстро прикрываю пергамент рукой, но уже поздно — она всё видела. Видела хаотичные линии, которые я вывожу уже двадцать минут, делая вид, что конспектирую.       — Это… черновик, — выдавливаю первое, что приходит в голову.       — Чего? — в её голосе столько искреннего любопытства, что хочется провалиться сквозь пол.       — Заклинания, — бормочу, всё ещё не глядя на неё. — Потом покажу.       Она замолкает, но я чувствую её взгляд на себе. Долгий, изучающий. Она хочет что-то спросить — я это знаю, чувствую по тому, как она напряглась рядом. Но сдерживается.       Нет, я так больше не могу. Не могу сидеть рядом с ней, чувствуя лаванду, видя её губы, вспоминая каждое мгновение того поцелуя. И думать, что внутри моего «дома на зыбучих песках» хаос не только от того, что произошло между нами, но и от мысли, что у меня появились желания, на которые я не имею права.       Когда звонок наконец прозвучал, я вскочил с места так резко, что чуть не опрокинул чернильницу. Авелин подняла светлую бровь, удивлённо глядя на меня, но я уже запихивал учебник и пергамент в сумку, даже не проверив, высохли ли чернила.       — Мне нужно… в библиотеку, — выдавил первое, что пришло в голову. — Кое-что проверить для эссе.       — Сейчас? — она медленно собирает свои вещи, и в серых глазах мелькает разочарование. — Но занятия закончились. Мы могли бы…       — Извини, — перебиваю, уже пятясь к двери. — Это срочно. Увидимся… позже.       Не даю ей ответить — просто разворачиваюсь и выхожу из класса, пока она не успела что-то добавить. Пока не увидела, как у меня вновь предательски горят уши и куда именно я смотрел всю эту пару и продолжаю смотреть.       В свою комнату я не зашел, а влетел так, как будто за мной гнался боггарт. Внутри оказалось спасительно пусто, и я сел на край своей кровати и уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как жар всё ещё не уходит со щёк.       Нет, я точно сошёл с ума. Мало того, что я позволил себе поцеловать Авелин Малфой, я ещё и сбежал от неё, оставив в полном исступлении посреди класса.       Я провёл две недели рядом с ней и видел её каждый день, от чего она стала невольной частью моего распорядка. Мы завтракали, обедали и ужинали за одним столом, сидели в библиотеке и просто от скуки проходились по территории замка, болтая о книгах, зельях, формулах, теориях — о том, что сейчас, кажется, не имеет никакого смысла.       Это было легко и естественно, ведь я мог держать дистанцию, даже когда она наклонялась слишком близко или касалась моей руки. Я мог смотреть на неё, разговаривать с ней и не чувствовать, что в груди и на лице разгорается пожар.       Но теперь я знаю, каковы на ощупь её губы, кожа и волосы. Знаю, как звучит её дыхание, когда она отвечает на поцелуй — прерывистое, сбившееся, нежное. И я абсолютно не представляю, что делать с этим знанием.       Но даже пока прикидываю, как вернуть эту хрупкую дистанцию, в голове всплывает её лицо. Румянец на щеках, когда сказал, что она обманывает. Улыбка, которая заставила моё сердце пропустить удар. То, как она прикусила губу, когда наклонилась ко мне на уроке.       Дверь в комнату распахивается без стука, прервав поток моего самокопания. И так резко, с таким напором, что я вздрагиваю и отрываю лицо от ладоней. На пороге стоит Люциус Малфой. Безупречная мантия, аккуратно зачёсанные светлые волосы, любимая трость в руке, но в серых глазах что-то между любопытством и крайним недовольством.       — Ничего рассказать не хочешь, Снейп? — произносит он, прикрывая за собой дверь. Тон спокойный, почти вежливый, но я слышу в нём предъяву, которая означает, что он уже знает ответ и просто ждёт, когда я признаюсь сам.       — Не понимаю, о чём ты… — начинаю я, не поднимаясь с кровати, но Люциус перебивает меня взмахом руки.       — Ты думаешь, я слепой? — он делает шаг вперёд, и голос становится жёстче. — Ты лицо своё вообще видел? А Авелин… вообще молчу. Из её лыбы можно сделать маяк и освещать путь кораблям. — Он умолкает и изучает меня так пристально, что хочется отвернуться. — Ты что сделал?       Внутри всё сжимается. Я знал, что это произойдёт. Знал, что Люциус заметит, ведь он всегда замечает всё, что касается Авелин. И, скорее всего, сейчас просто прикончит меня за оскорбление всего рода Малфой.       Но я молчу, не зная, что сказать, потому что любое объяснение прозвучит либо как оправдание, либо как признание в чём-то, чего я сам не до конца понимаю.       — Вы что, целовались перед парой, что ли? — его брови изгибаются, и по моей реакции — по тому, как я застываю и перестаю дышать — он понимает всё. На его лице появляется странное выражение торжества, а-ля «я так и знал». — И этот человек когда-то уверял меня, что разойдётся с ней, как…       — Всё не так! — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. — То есть… не совсем не так. Авелин начала обращаться и я… таким образом решил отвлечь её и… приступ спал.       Слова звучат жалко даже для моих собственных ушей, но Люциус замирает. На секунду — всего на секунду — его безупречная маска холодности трескается, и я вижу неприкрытый шок в серых глазах. Он медленно прикрывает рот рукой, скрывая вздох негодования.       — Ты что? — голос звучит приглушённо, почти с ужасом. — Снейп, скажи честно, ты сумасшедший?       — Я знаю, что это было лишним… — начинаю я, но он снова перебивает.       — Нет, видимо Авелин тебя чем-то заразила, — Малфой опускает руку, и я вижу, как с него слетает вся эта напускная аристократичность, остаётся только искреннее недоумение. — Поцеловать обскура в приступе… Ты не в курсе, что обскури убивают первым того, кто стоит рядом? Разрывает его на части или вдавливает в землю так, что в теле нет ни единой целой кости?       И только сейчас его слова отзываются во мне странным осознанием масштаба проблемы, однако я почему-то не могу испытать весь тот спектр ужаса, который он описывает. Естественно, я читал про последствия встречи с обскури, про разрушенный квартал в Нью-Йорке несколько десятилетий назад и про жертвы, которых находили раздавленными или разорванными напополам невидимой силой. Про то, как обскур не различает друг или враг перед ним, просто уничтожает всё на своём пути. Но в тот момент у озера я не думал об этом. Совсем.       — Я знаю, но как-то… не об этом думал, — признаюсь тихо, сжимая край одеяла. — Ведь если бы опухоль разрослась, Авелин…       — И всё? — Люциус смотрит на меня так, будто я только что сказал, что планирую прыгнуть с Астрономической башни. — Это единственное, что тебя беспокоило? — в его голосе появляются нотки чего-то похожего на веселье, хотя и с примесью истерики. — И что, не появилось мысли сбежать без оглядки, вызвать мракоборцев?       — Нет, ведь Авелин…       — Она настолько тебе небезразлична? — вновь перебивает Малфой и выглядит каким-то довольным, а я чувствую, как краснею, пряча лицо за волосами и не знаю, что ему сказать.       Кажется, всему миру уже должно быть более чем очевидно, что Авелин Малфой мне действительно небезразлична и что я без понятия, как с этим жить.       — Нет, я знал, что ты когда-нибудь падёшь жертвой Авелин, ведь она умеет быть… настойчивой, — продолжает Люциус, и теперь в его голосе звучит откровенное удовлетворение. — Но что ты будешь так… искренен, что ли? Ну допустим…       — Ты опять говоришь так, как будто тебя это всё устраивает, — выдавливаю я, наконец поднимая взгляд.       — Не пойми превратно, меня не всё в тебе устраивает. Конечно, с твоим происхождением мы ничего не сделаем…— Люциус пожимает плечами, и из его уст это звучит почти как похвала. — Однако где я ещё возьму безумца, готового поцеловать обскура?       Он делает паузу, и я вижу, как в его глазах промелькивает что-то серьёзное и одновременно с этим довольное.       — К тому же… Авелин действительно взялась за голову. Набрала в этом году кучу предметов, хотя ещё в начале пятого курса убеждала меня в том, что ей для полного счастья достаточно только Заклинаний и Трансфигурации. А тут тебе и Зельеварение, и Древние руны и даже Тёмные искусства, от которых она плевалась…       — Но она во всём этом разбирается… — говорю я медленно, пытаясь понять, к чему он клонит.       — Естественно разбирается. Это же Авелин, — Люциус усмехается, словно сделал комплемент сам себе. — Но всякие магические эксперименты и трепание моих нервов нравились ей куда больше всего выше перечисленного. И, слава Мерлину, тема с русалками наконец-то закрыта.       Малфой облегченно вздохнул, а я слегка опешил и медленно отвёл взгляд. Если он узнает, что Авелин всё-таки полезла в озеро, а я ей в этом поспособствовал, его «минута благосклонности» сменится тем, о чём не очень хочется думать.       Помимо этого в голову пришла мысль о том, что я не спросил Авелин, чем обусловлен такой выбор предметов. И она уж больно подозрительно улыбалась, говоря, что ещё не решила, какие курсы хочет изучать. А потом эти самые курсы «случайно» совпали с моими… От этой мысли где-то на уровне сердца разливается тепло. Как Люциус сказал? «Умеет быть настойчивой»? Кажется, это самое мягкое определение.       Тем временем Малфой подходит ближе, обходит вокруг меня, разглядывая так, будто я какой-то артефакт на аукционе, который нужно оценить.       — Ну, это никуда не годится, — бормочет он себе под нос, останавливаясь передо мной и морщась. — Начнём с шампуня… Надо обсудить это с Нарциссой.       Я моргаю, не понимая, чего он ещё от меня хочет. Шампуня? Нарциссы? Он действительно собирается с ней это обсуждать?!       Люциус самодовольно хмыкает, улавливая моё смятение, проходит по комнате, осматривает мои вещи на стуле и на сундуке у кровати. Лицо его становится серьёзным — настолько серьёзным, что я невольно выпрямляюсь.       — В особенности вашего… общения я влезать не буду, — произносит он медленно, и в голосе появляется что-то жесткое без былой усмешки. — Но если ты позволишь себе то, чего не позволяют приличные мужчины… пеняй на себя, Северус.       Он деловито останавливается на пороге и оборачивается, а к моим щекам вновь подкатывает жар. Он издевается? Я даже не могу взглянуть ей в глаза после случившегося, а он намекает на что-то большее, даже непристойное, да ещё и угрожает!       — И вот ещё что, — вдруг добавляет Малфой, и голос звучит почти безразлично, но я слышу сталь под этой маской. — Если ты делаешь это всё из какой-то личной выгоды или, не приведи Мерлин, жалости… — он делает шаг назад к порогу, не сводя с меня взгляда, — лучше исчезни из жизни моей сестры прямо сейчас. Она, может быть, инфантильна и к тебе относиться… с непонятным для меня обожанием, но чужую жалость не стерпит. Возможно, даже твою.       Слова падают между нами, тяжёлые и острые, как удар под рёбра.       «Обожание». Он сказал «обожание», хотя ещё пол года назад говорил обо мне как о её «игрушке». И я не знаю, что меня больше шокирует — само слово или та лёгкость, с которой он это произнёс, будто это очевидный факт, не требующий доказательств.       Я смотрю на него — на его серьёзное лицо, на напряжённые плечи, на то, как он сжимает трость — и понимаю: это не просто предупреждение. Он хочет убедиться, что я не причиню его сестре боль хуже той, что уже причиняет эта проклятая болезнь.       — Это… ничего из этого, — говорю я тихо, но твёрдо, поднимая взгляд и встречаясь с ним глазами.       — Тогда что? — Люциус не отступает, изучая меня так пристально, что хочется отвернуться.       Я молчу секунду. Две. Потому что не знаю, как назвать то, что чувствую. Не знаю, как объяснить, что Авелин стала частью моего дня — настолько естественной, что её отсутствие ощущается как пустота. Что запах лаванды и гвоздики теперь ассоциируется с чем-то тёплым и важным.       — Ты сам сказал… она мне небезразлична, — выдавливаю наконец. Слова звучат слабо, недостаточно, но это всё, что я могу сказать вслух, не выдав слишком многого. — Авелин близкий и… дорогой для меня человек.       Люциус смотрит на меня долго — слишком долго. Изучает, словно пытается прочитать что-то между строк, найти ложь или сомнение. Но я смотрю на него прямо, не отводя взгляда, потому что это правда.       Потом что-то в его лице смягчается. Едва заметно, но я это вижу. Напряжение в плечах спадает, хватка на трости ослабевает.       — Ладно, допустим, — произносит он наконец, коротко кивая. — Тогда постарайся не быть полным идиотом. — Он поворачивается к двери, но снова останавливается и бросает через плечо: — И, Снейп? Если она снова разозлится, придумай что-то другое или беги в Хогсмид к целителю Шульте. Целовать её каждый раз — не самый эффективный метод. Может быстро привыкнуть.       В его голосе звучит лёгкая насмешка, но я слышу и что-то другое, похожее на слабое подобие одобрения.       Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, оставляя меня одного с мыслями, которые крутятся в голове, как вихрь.       «Обожание». Это слово застряло в голове, повторяется снова и снова, отзываясь чем-то тёплым и пугающим одновременно. Он считает, что Авелин относится ко мне с обожанием. Не «симпатией», не «интересом», а именно обожанием. И я ничего такого не сделал, чтобы заслужить подобное отношение.       Но в этот день мы больше не пересекались. Я намеренно избегал Большого зала к ужину, отсиделся в библиотеке до самого закрытия, пока мадам Пинс не выгнала меня раздражённым взмахом палочки. А когда вернулся в подземелья, было уже поздно, и коридоры опустели.       На следующий день проснулся с твёрдым намерением вести себя нормально. Как раньше. Как до того поцелуя, который перевернул всё вверх дном.       Но когда вошёл в Большой зал на завтрак и увидел её за столом Когтеврана у самого края — светлые волосы, собранные в небрежный хвост, мантия слегка съехавшая с одного плеча, — все эти намерения разбились о реальность.       Она подняла голову, встретилась со мной взглядом и улыбнулась. Просто улыбнулась — легко, естественно, как всегда. И помахала рукой, приглашая подойти.       — Доброе утро, — сказала она, когда я остановился рядом. — Ты вчера так резко пропал… Всё в порядке?       — Да, просто… засиделся в библиотеке, — пробормотал я, не поднимая глаз.       — Над чем работал? — в её голосе обычное любопытство, без намёка на неловкость.       — Эссе по Защите от Тёмных искусств.       — А, про заклятие Фиделиуса? — она откусила кусочек тоста. — Я уже написала. Если хочешь, можешь глянуть мои заметки после пары.       Я кивнул, всё ещё не поднимая взгляд. Рядом Маквэй что-то увлечённо объясняла Лавгуду, размахивая вилкой, а тот конспектировал это на салфетке. Самое обычное утро и самый обычный разговор. Хотя я всё равно замечаю каждую мелочь. Как она наклоняет голову, когда думает. Как её пальцы барабанят по краю чашки с чаем.       — Как ты себя чувствуешь? — решил всё-таки спросить я, перед тем как уйти к своему столу.       Авелин на секунду замирает, потом оборачивается к друзьям — проверяя, заняты ли они своим разговором. Но Маквэй и Лавгуд увлечены спором о каких-то невидимых существах и не обращают на нас внимания.       Она наклоняется чуть ближе и аккуратно отодвигает ворот мантии, показывая мне ожерелье из еремеевита. Голубые камни мерцают в утреннем свете, но я сразу вижу новые трещины — тонкие, почти незаметные, но их слишком много.       — Всё хорошо, — говорит она тихо, почти шёпотом. — Но треснуло ещё пять камней.       Внутри что-то холодеет. Пять. Вчера у озера я видел, как треснуло два, может быть, три. Но пять?       — Так много? — выдавливаю я, стараясь не показывать, как меня это пугает. — И сколько осталось?       — Двенадцать, — она поправляет ворот обратно, пряча ожерелье. Голос ровный, но я вижу лёгкое напряжение в уголках её губ. — Они редкие, но… я поговорю с Люциусом. Может, получится раздобыть ещё.       — Хорошо, — говорю, и голос звучит глухо. — Я рад… что ты в порядке.       Она улыбается — мягко, тепло, и в этой улыбке нет ни следа страха или беспокойства. Как будто пять треснувших камней — лишь небольшое неудобство, а не обратный отсчёт.       — Спасибо, Северус, — произносит она, и от того, как она говорит моё имя, щёки теплеют. — Увидимся на Зельях?       — Да… увидимся, — киваю я. Авелин снова улыбается и возвращается к своему завтраку, подхватывая разговор с Маквэй, как будто ничего не произошло.       Авелин подождала меня у дверей Большого зала, и до кабинета Зельеварения мы шли вместе. И она вела себя так, будто ничего не изменилось. Шутила, усмехалась над моими язвительными замечаниями в адрес очередной теории Лавгуда о каких-то мозгошмыгах и говорила, что они реально есть. Выслушала, когда я упомянул про новый рецепт зелья, который разработал сам.       Я больше не чувствовал неловкости, но задумался, что ожидал… чего-то другого. Но Авелин Малфой, кажется, из тех, кто может бередить душу внезапными признаниями в любви, словами про «уголок в сердце» и тем, что ей понравился её первый поцелуй, а потом делать вид, что всё так, как и должно быть. Как будто она не говорила вчера, что готова «злоупотреблять моими методами». И я не понимаю, радоваться этому или злиться.       В классе она села рядом, как и вчера. Слизнорт объяснял свойства очередного ингредиента, и я конспектировал, стараясь сосредоточиться на словах профессора, а не на том, что она делает.       Вдруг Авелин наклоняется, чтобы что-то записать, и я вновь чувствую запах лаванды. Вот же проклятье.       — Северус, — шепчет она, не поднимая головы от пергамента. — Ты не мог бы дать мне свои записи по прошлой теме? Я кое-что пропустила.       — Конечно, — бормочу, и не глядя протягиваю ей свой конспект. Наши пальцы касаются — на секунду, не больше, но я чувствую это прикосновение всем телом, как удар электричества.       Она улыбается — коротко, благодарно — и возвращается к своим записям. Всё нормально. Всё как обычно. И это… сводит меня с ума.       — Северус, минуточку! — Слизнорт помахал мне рукой от своего стола, когда пара подошла к концу. Авелин, которая шла рядом, тоже замерла, делая вид, что ищет что-то в своей сумке.       — Я хотел напомнить вам о завтрашней встрече Клуба Слизней, — говорит он с широкой улыбкой, от которой хочется отступить на шаг. — Надеюсь, вы не забыли? Будет весьма интересный разговор о карьерных перспективах в Министерстве.       — Нет, сэр, не забыл, — отвечаю, и взгляд Слизнорта скользит мимо меня — туда, где Малфой всё ещё копается в сумке с явно наигранной сосредоточенностью.       — Авелин! — окликает он её, и улыбка становится ещё шире, если это вообще возможно. — Может, вы всё-таки тоже присоединитесь? Я уже так давно жду, когда вы порадуете нас своим присутствием! А вы всё отказываете и отказываете…       Авелин поднимает голову, застёгивая сумку, и на секунду замирает. Она быстро взвешивает варианты — отказать сейчас напрямую или уйти от темы. По тому, как она прикусывает губу и слегка хмурится, понятно, что ни один из вариантов ей не нравится.       — Я подумаю, профессор, — произносит она наконец, натягивая вежливую улыбку, которая ничего не обещает, но и не отказывает напрямую.       — Чудесно, чудесно! — Слизнорт снова потёр руки, явно принимая это за согласие. — Буду ждать вас обоих!       Мы вышли из класса, и я заметил, как Авелин активно обдумывает что-то, хмуря брови. И когда остановились у поворота коридора, где поток студентов редеет, она наконец повернулась ко мне.       — Ты правда пойдёшь? — спрашивает Авелин, любопытно наклоняя голову набок.       — Да, — отвечаю, перекидывая сумку на другое плечо. — Наверное, надо сходить хоть раз. Он настаивает уже третий год, хотя мне… откровенно говоря, некомфортно от светских бесед.       Последние слова вырываются сами собой — слишком честно, слишком открыто. Она смотрит на меня долго — так долго, что я начинаю жалеть о своей минутной откровенности. Но наблюдаю боковым зрением, как она переступает с ноги на ногу, как её пальцы сжимают ремень сумки сильнее.       — Ну, если ты пойдёшь… — Авелин делает паузу, и когда я поворачиваюсь к ней, уголки её губ приподнимаются в лёгкой улыбке. — Я могу найти окно в своём расписании завтра.       Я моргаю, глядя на неё, и не могу не нахмурить брови. Какое ещё расписание у человека, что придерживается принципа «живу как хочу» и постоянно делает то, что велит «дух авантюризма»?       — Но у тебя нет никакого расписания, — эффект от этих слов оказывается мгновенный. Авелин густо краснеет — от шеи до самых ушей, и резко отворачивается, делая вид, что разглядывает портрет на стене, но её пальцы нервно теребят край рукава. Попалась.       — Нет, есть! — возражает она быстро, всё ещё не глядя на меня. — Просто… я его не так давно составила, там всякие встречи… Дора, Елена, Цисси… У меня вообще-то плотный график.       Она поворачивается обратно, и пытается вернуть себе самообладание — поднимает подбородок, распрямляет плечи. Но румянец всё ещё горит на щеках, и это выдаёт её.       А я смотрю на неё — на её покрасневшие щёки, на то, как она слегка сжимает кулаки, — и впервые за весь этот день чувствую, что тоже могу её смутить. И мне это… неожиданно нравится. Что на самом деле нет никакой «невозмутимой Авелин Малфой» и что она всё-таки думает о том, что произошло вчера.       — Ага, плотный график, — повторяю я с едва заметной усмешкой, склоняя голову набок — так же, как она делала минуту назад. — Так и запишем.       Она вскидывает на меня взгляд — быстрый, возмущённый — и в серых глазах вспыхивает что-то между смущением и весельем. На секунду она открывает рот, явно собираясь что-то возразить, но потом закрывает его обратно, поджимая губы.       — Ты… невыносимый, — бормочет она наконец, вновь отворачиваясь.       — Сама такая, — возражаю ей и, кажется, впервые за два дня начинаю дышать свободно и говорить с ней, как раньше.

***

      Клуб Слизней собирался в одном из приватных кабинетов на седьмом этаже — небольшая комната с круглым столом, уставленным изысканными блюдами и напитками. Когда я вошёл, там уже было человек десять.       Слизнорт стоял у камина, оживлённо беседуя с Ричардом Адерли — старостой Когтеврана, высоким и подтянутым, с аккуратно уложенными чёрными волосами и той уверенной осанкой, что выдавала хорошее воспитание. Рядом сидела Лили, разговаривая с какой-то гриффиндоркой из старших курсов. Люциус и Нарцисса расположились у окна, держась чуть в стороне от общей суеты, но выглядели безупречно, как всегда. Регулус Блэк сидел в дальнем конце стола, листая какую-то книгу и делая вид, что его не интересует происходящее вокруг.       Я невольно замер на пороге, почувствовав как к горлу подходит неприятный комок. Слизнорт зазывал меня сюда уже давно, и мне всегда удавалось находить причины не приходить. Однако в этот раз мне показалось, что из-за постоянных разговоров с Авелин и даже кратких бесед с Люциусом я начал чувствовать себя более уверенно, не теряясь на людях в суждениях и мыслях. Однако в этот момент накопленная уверенность куда-то испарилась. О чём мне вообще с ними всеми говорить? Не о зельях же?       Взгляд невольно скользнул к Лили. После того разговора перед началом учёбы между нами выросла невидимая, но ощутимая стена. И теперь мне придётся провести весь вечер в одной комнате с ней, делая вид, что это не так.       — Северус! — Слизнорт заметил меня и помахал рукой. — Проходите, проходите! Как раз обсуждали перспективы работы в Отделе мракоборцев.       Я кивнул и прошёл к столу, опускаясь на свободное место рядом с Люциусом. Малфой скользнул по мне оценивающим взглядом, но ничего не сказал, лишь едва заметно кивнул.       — А где же Авелин? — спросил Слизнорт, оглядывая собравшихся и задержавшись на Люциусе, который от этой информации вскинул брови, словно он сказал какую-то ерунду. — Она ведь обещала подумать…       — Я здесь, профессор, — раздался знакомый голос от двери, и я невольно обернулся.       Авелин стояла на пороге, и выглядела… иначе. Мантия идеально отглажена, ни единой складки. Волосы аккуратно уложены — не небрежно заколоты или распущены, как обычно, а элегантно собраны. Осанка безупречная. На лице — вежливая улыбка, та самая аристократическая маска, которую я видел на балу.       Это была не та Авелин, что размахивала руками во дворе, пересказывая историю с кальмаром. Не та, что летала над школой в мыльном пузыре. Не та, что хохотала над моими язвительными замечаниями и спорила о температуре зелий так азартно, что забывала обо всём вокруг.       Это была Авелин Каллиста Малфой — дочь одного из самых влиятельных семейств магической Британии. И я вдруг остро, почти физически ощутил разницу между нами — между потёртыми локтями моей мантии и безупречностью её наряда.       Она прошла в комнату с той грацией, которая казалась естественной — каждое движение выверено, отрепетировано. Села напротив меня за круглый стол, и на мгновение наши взгляды встретились.       В её глазах мелькнула привычная искорка — что-то между извинением и лёгким весельем, словно спрашивая: «И как тебе мой спектакль?». Но это не делало происходящее менее странным.       — Авелин! — Слизнорт просто засиял, как будто она спустилась к нему с небес. — Как же я рад, что вы всё-таки решили присоединиться! Извините, что почти с порога, но прошу вас, расскажите — весь Хогвартс только и говорит о вашем вальсе на балу! Такой романтичный жест, такая искра! Я и сам всё это видел. И этот таинственный кавалер в маске ворона…       Он наклонился вперёд с любопытством, которое плохо скрывалось за профессорской вежливостью. Я застыл, сжав кулаки под столом, а Авелин улыбнулась почти игриво, но в этой эмоции не было и намёка на смущение. Она знала, что так и будет.       — Профессор, — произнесла она мягко, практически заигрывающе, — я имею право на женские секретики. — Она сделала паузу, и улыбка стала чуть шире. — И я не состою в тайных отношениях и не помолвлена, если вы об этом.       Я бросил взгляд на Регулуса — тот застыл, побледнел, и пальцы, державшие страницу книги, едва заметно дрогнули. Он резко отвёл взгляд, делая вид, что всё ещё поглощён чтением, что вызвало у меня невольную усмешку.       Слизнорт рассмеялся — довольный, хотя явно разочарованный отсутствием подробностей.       — Ах, Авелин, вы загадочны, как и всегда, — он махнул рукой. — Ну что ж, оставим эту тайну при вас.       Он повернулся к Адерли, переключаясь на более безопасную тему.       — Ричард, расскажите нам о ваших планах после Хогвартса. Ваш отец, как я понимаю, по-прежнему возглавляет Отдел мракоборцев?       — Да, сэр, — тот выпрямился, явно довольный вниманием. — Я планирую поступить на стажировку в Отдел. Отец уже договорился о моём прохождении практики после выпуска. Надеюсь в дальнейшем занять достойную должность.       — Превосходно! — Слизнорт кивнул одобрительно и повернулся к Малфою. — А вы, Люциус? Семейный бизнес или государственная служба?       Он медленно поставил бокал на стол, и на его лице появилась отточенная холодная, отстранённая улыбка.       — Я рассматриваю несколько вариантов, профессор, — произнёс Люциус ровно. — Отец предлагает заняться семейными делами, но меня также интересует Визенгамот. Посмотрим, что окажется более… перспективным.       — Мудрое решение, мальчик мой! — Слизнорт просто засиял. — Очень мудрое.       Затем его взгляд скользнул ко мне, и я невольно напрягся.       — А что насчёт вас, Северус? — спросил он с интересом. — Вы один из самых талантливых учеников в области Зельеварения, которых я встречал за последние годы. Планируете продолжить изучение этого направления?       Я сглотнул, чувствуя, как все взгляды обращаются ко мне. Особенно взгляд Авелин — внимательный, хотя и за маской вежливости.       — Да, сэр, — ответил я, стараясь держать голос непринуждённо. — Я хотел бы работать над созданием новых зелий. Возможно, устроиться в исследовательскую лабораторию или… — но замялся на секунду, — заняться частными разработками.       — Прекрасно! — он потёр руки, будто ожидая какой-то наживы. — Знаете, у меня есть несколько контактов в Отделе разработки экспериментальных зелий. Я мог бы вас порекомендовать, когда придёт время. Вы, безусловно, достойны этого.       — Благодарю, профессор, — пробормотал я, опуская взгляд.       Слизнорт наклонился вперёд, и в его глазах загорелся тот самый любопытный огонёк — предвестник какого-то неловкого вопроса.       — А знаете, Северус, — начал он почти задумчиво, — наша дорогая Лили ведь тоже из Коукворта, не так ли? Удивительное совпадение! Может, там все такие талантливые?       Я застыл, как и Лили, что сжала бокал в руках.       — Мы друзья с самого детства, профессор, — произнесла она, и в её голосе прозвучала теплота, от которой раньше у меня внутри всё переворачивалось и благоговейно растекалось. — Северус всегда был невероятно талантлив. Ещё в детстве он мог объяснить мне основы магии лучше, чем любой учебник. Я многому у него научилась…       Но сейчас от того животворящего трепета, что всегда следовал за её словами о «былом», не осталось и следа. Почему она говорит это сейчас, хотя обычно была не падка на похвалу? Неужели, она таким образом пытается поддержать меня, выделить на фоне перспективного Ричарда и родовитого Люциуса?       Эти слова должны были согревать, но сейчас они звучали как подачка — как жест милосердия к бедному мальчику из Спиннерс-Энда, чтобы он не чувствовал себя лишним среди тех, у кого есть связи, деньги и безупречные мантии.       Но я не хочу её жалости. Не хочу, чтобы она выставляла наше прошлое напоказ, словно это что-то необычное — учиться у полукровки из трущоб. Особенно после того, как она назвала Авелин жестокой и безумной. После того, как снова встала на сторону Блэка, пересказывая его слова как истину, рассказала о моём заклинании, а потом делала вид, что в этом нет ничего неправильного.       И самое странное — я не хочу, чтобы Авелин это слышала. Не хочу, чтобы она думала, будто я всё ещё тот жалкий мальчишка, что бегал за рыжеволосой девочкой, надеясь на крохи её внимания.       Я поднял взгляд — быстро, почти рефлекторно — и встретился с серыми глазами. Авелин всё ещё улыбалась — вежливо и безупречно. Но что-то изменилось — едва уловимо, почти незаметно для остальных. Улыбка стала жёстче, натянутей. Глаза — чуть более пустыми, отстранёнными. Светская маска, которая секунду назад была просто формальностью и спектаклем, теперь легла плотнее, скрывая всё живое, что пряталось под ней. И знакомой игривой искорки там больше не было.       — Профессор, — резко произнёс я, перебивая Лили, которая собиралась что-то добавить. Голос прозвучал громче, чем я планировал, и несколько человек обернулись. — А что вы думаете о возможности использования порошка лунного камня в Успокоительной настойке? Я недавно читал статью в «Практическом зельеварении», где утверждалось, что он может усилить эффект в три раза, если добавлять его на стадии остывания.       Слизнорт моргнул, явно не ожидая резкой смены темы, но профессиональный интерес в его глазах вспыхнул мгновенно.       — О, весьма смелая теория! — он наклонился вперёд, забыв про Коукворт и детскую дружбу. — Хотя лунный камень крайне нестабилен в жидких средах, не так ли? Как вы думаете решить проблему кристаллизации?       — Может, стабилизировать его эссенцией валерианы? — неожиданно включилась в разговор Авелин, отставив в сторону бокал. — Если добавить её за три минуты до лунного камня, она создаёт защитную оболочку вокруг кристаллов и предотвращает распад.       Я моргнул — не от удивления даже, а от того, насколько естественно она подхватила мысль. Не «поддержала», не «вставила слово», а вошла в разговор так, будто он с самого начала был нашим, а все остальные в комнате — просто фон.       — Валериана даст оболочку, да, — ответил я почти сразу, с интересом наклоняясь вперёд. — Но она же и ускорит оседание, если температура будет выше нормы. Нужно либо охладить состав быстрее, либо менять порядок.       Авелин прищурилась, и в её взгляде мелькнул азарт — живой, знакомый. На секунду светская маска разбилась, будто её и не было.       — Тогда не «быстрее охладить», а охладить равномернее, — возразила она спокойно, но с тем упрямством, которое я уже успел выучить наизусть. — Если дать зелью остывать в водяной бане, получится стабильнее. И кристаллы не «схлопнутся» на дне.       — Но водяная баня изменит вязкость, — отрезал я автоматически. — И если вязкость вырастет, лунный камень начнёт вести себя как осадок в сиропе. Он не растворится, он зависнет.       — А если добавить каплю настойки спорыша? — Авелин не отступала, и теперь она уже жестикулировала — не широко, как во дворе, но всё равно слишком живо для этого «клуба». — Она удержит структуру. Спорыш же используют как связующий компонент в укрепляющих смесях.       Я поймал себя на том, что улыбаюсь — едва заметно, но всё же. Спорить с ней всегда было приятно. Это не походило на разговоры со слизеринцами, где каждое слово — проверка на лояльность. И не походило на беседы с Лили, где за каждой темой прятался подтекст, ожидание, оценка.       — Спорыш даст стабильность, но срежет седативный эффект, — возразил я, уже мысленно перебирая пропорции. — Успокоительная настойка должна успокаивать, а не просто быть красивой в пробирке.       Авелин чуть наклонила голову, словно прицелилась взглядом в слабое место моей логики.       — Тогда спорыш — в микродозе, — сказала она. — Не как активный компонент, а как «каркас». И… — она сделала короткую паузу, — если проблема в стадии остывания, то не проще ли перестать добавлять лунный камень в жидкость?       Я нахмурился.       — В смысле?       — В смысле: сделать предварительный настой на валериане, — объяснила она терпеливо, — а лунный камень вводить не в котёл, а в уже готовую порцию, когда разливаешь по флаконам. Тогда ты контролируешь объём, температуру и время реакции.       На секунду я просто смотрел на неё, чувствуя, как у меня в голове щёлкает что-то правильное, точное.       — Это… — я осёкся, потому что в этот момент поймал на себе несколько взглядов одновременно.       Мы действительно забыли, что в комнате не одни. Слизнорт наблюдал за нами с таким выражением лица, будто ему дали лучшее представление сезона. Ричард Адерли смотрел с вежливым интересом, но уже чуть напряжённо — как человек, который внезапно понял, что его блестящие планы и фамилия не делают его единственным «перспективным» в комнате. Люциус рядом со мной сидел расслабленно, с бокалом в руке, и в уголках его губ пряталась насмешка — не злая, а скорее… знающая. Ровно с таким же выражением лица сидела Нарцисса, поглядывая то на меня, то на Авелин. Даже Лили притихла с таким видимом, словно увидела что-то выходящее за рамки её понимания.       Авелин тоже это заметила. Её рука, которой она только что чертила в воздухе невидимые схемы, замерла на полпути. Спина выпрямилась, жесты стали аккуратнее, и светская осанка вернулась на место — почти безупречно. Но поздно, ведь мы уже успели увлечься, и она тоже это чувствует.       — То есть, — продолжил я, не успев вовремя остановиться, — можно поставить три флакона с разными температурами разлива. И проверить, где начинается кристаллизация. А ещё…       Авелин вдохнула, словно собираясь добить тему окончательно:       — А потом можно сравнить: лунный камень порошком и лунный камень в виде настойки на спирте, — сказала она. — Если растворять заранее, кристаллы не будут вести себя как сиропный осадок.       Я открыл рот, чтобы возразить — и в этот момент понял, что спорю уже не ради победы. Не ради того, чтобы быть правым. А потому что рядом с ней мозг работает иначе: быстрее, смелее, шире. И вот теперь это стало достоянием общественности.       Но Авелин отступила первой — не трусливо, а тактично. Она повернулась к Слизнорту, мягко улыбаясь, будто извиняясь за свой эмоциональный порыв.       — Простите, профессор, — сказала она с лёгким оттенком смущения. — Но так приятно говорить с человеком, который разделяет твои интересы и разбирается в вопросе.       Слизнорт расплылся в довольной улыбке и даже театрально прижал ладонь к груди. Я же сдержано хмыкнул, ощущая тепло от её слов и то, что думаю точно так же.       — Ох, я вас понимаю! — воскликнул он. — Я и сам заметил, что вы с Северусом стали очень близки с прошлого года. Прямо-таки научные соискатели! Всегда так слаженно работаете, просто песня!       В комнате раздался вежливый смешок — чьи-то короткие смешки, чей-то деликатный кашель. Я почувствовал, как к ушам приливает жар. Слово «близки» прозвучало слишком громко — будто Слизнорт произнёс его не в комнате, а прямо у меня в голове, вытащив наружу то, о чём я старательно не думал.       Но вместе со смущением пришло другое — странное облегчение. Будто на секунду стало не так важно, кто чей сын, кто с кем дружит и сколько стоит его мантия. Будто весь этот вечер — с правильными улыбками, громкими фамилиями и оценивающими взглядами — перестал давить на грудь.       Просто потому, что Авелин сидела напротив, и рядом с ней вдруг оказалось легче дышать — не потому, что она «спасала» меня, а потому что с ней я переставал чувствовать себя лишним. Потому что с ней можно говорить и не думать о «правильности» и «уместности» собственного мнения.       Люциус рядом со мной чуть повернул голову к Слизнорту и произнёс тем тоном, которым обычно говорят комплименты, заодно аккуратно ставя границы:       — Меня, несомненно, радует, что у моей сестры нашлись настолько одарённые «соискатели». Главное — чтобы в этот раз обошлось без взрывов и потопов на этажах, — он сказал это легко, почти шутливо, но я уловил подтекст: «вы здесь не одни, угомонитесь».       Слизнорт рассмеялся громче остальных, с явным облегчением, что можно перевести всё в обычную светскую плоскость.       — Ах, Люциус! — всплеснул он руками. — Вы даже не представляете, сколько раз мне приходилось отмывать потолок после «гениальных» экспериментов! Но уверяю вас, Авелин и Северус выглядят куда более… осмотрительными.       — Естественно, дорогой брат, — произнесла Авелин практически снисходительно, и одна из бровей Люциуса еле заметно дёрнулась. — Я постараюсь воздержаться от неоправданных и неудачных экспериментов, ведь центр моих интересов сместился, и теперь у меня… другие приоритеты.       Она сказала это так легко, словно действительно говорила о своих академических исканиях, однако её взгляд на несколько секунд встретился с моим и выразительно задержался, от чего моё сердце забилось чуть быстрее.       Люциус едва заметно усмехнулся — понимающе, почти одобрительно, — и сделал глоток вина.       — Профессор, раз уж речь зашла об осмотрительности, — произнёс он, вновь обращаясь к Слизнорту, — какие требования сейчас к ученикам, желающим стажироваться при Министерстве? Говорят, ужесточили проверки на «нестабильную» магию.       Слизнорт оживился, подхватил тему с охотой, и общий шум снова выровнялся — вино, амбиции, планы, министерские слухи.       Но под конец вечера меня пронзила мысль, что я толком не поговорил с Авелин о тех гадостях, сказанных Блэком, свидетелем которых стал, пока шел по коридору. После всего произошедшего это абсолютно вылетело из моей головы, как что-то пустое, ведь он нагло лгал, пытаясь вывести её на эмоции. Должен был сказать, что задержался в библиотеке не из-за Лили, а из-за того, что не сразу нашёл нужный том. Что она не «запасной вариант», не замена и никогда ею не была, потому что в этот вечер ощутил это особенно остро.       Когда Слизнорт отпустил нас с напутственными словами о «блестящем будущем», я не стал задерживаться, как Люциус и Ричард. Авелин уже направлялась к выходу — одна, чуть впереди остальных, словно куда-то спешила, и я поймал себя на том, что иду следом, не думая.       Коридор был пуст и тих. Факелы отбрасывали длинные тени на каменные стены, и наши шаги гулко отдавались эхом.       — Авелин, — окликнул я её, ускоряя шаг.       — Северус? — она медленно повернула голову, и на её лице мелькнуло удивление. — Что-то случилось?       — Нет, я просто… — я осёкся, не зная, как начать. — Можно тебя проводить?       — Что? — Авелин моргнула, явно не ожидая такого вопроса и что я вообще могу догнать её и предложить нечто подобное. — То есть… конечно.       Мы пошли рядом по коридору, и тишина между нами была неловкой — неестественной и давящей, ведь мы больше не оставались наедине после произошедшего. Я сжимал пальцы в кулаки, подбирая слова, и чувствовал, как внутри всё сжимается от страха сказать что-то не то, сказать что-то лишнее и неуместное.       — Авелин, насчет того, что тебе тогда наговорил Блэк, — выпалил я наконец, и голос прозвучал резче, чем хотел. — Всё это — ложь. Я задержался не из-за Лили. Просто не сразу нашёл нужный том, вот и всё. И если они снова будут говорить тебе гадости, пожалуйста, не слушай.       Авелин замерла на секунду, потом медленно повернулась ко мне и её глаза расширились от изумления, что я вообще поднял эту тему.       — Спасибо, — произнесла она на выдохе. — Я… спасибо, что сказал.       Я кивнул, жестом пропуская её вперёд и думая, что, наверное, сказал не достаточно и выразился не так прямолинейно, как стоило бы. Может, спросить, как ей вечер? Или продолжить разговор об Успокоительной настойке?       — Кстати, — неожиданно начала Авелин первой, от чего я вздрогнул, — у меня для тебя подарок.       — Подарок? — переспросил я недоуменно. — Но мне ничего не нужно… Ты уже и так…       — За помощь с опухолью, — перебила она, и на губах появилась улыбка, что заставляла моё сердце биться быстрее. — Дай руку.       — Что? — я застыл, глядя на неё с опаской.       — Руку, Северус, — повторила она мягко, но с лёгким смешком. — Дай мне руку. Пожалуйста.       Я неловко протянул ладонь, и она взяла её в свою — осторожно, почти нежно. Её пальцы были тёплыми, и от этого прикосновения что-то внутри меня перевернулось.       Она подняла свободную руку над моей ладонью, и я застыл, наблюдая. На занятиях и при других — даже при Ксенофилиусе и Пандоре — она всегда использовала палочку, от чего её заклинания постоянно сбивались, не срабатывали так, как должны.       И ко мне неожиданно пришло осознание, что мне она показывает свою магию такой, какая она есть — странной, сложной, не вписывающейся в общепринятые рамки колдовства, словно доверяя свою самую большую тайну — помимо той, что причина этому астральная опухоль.       Магия вспыхнула — тихо, почти бесшумно. Над моей ладонью начали появляться звёзды — одна за другой, крошечные, светящиеся, словно живые. Они кружились в воздухе, складываясь в созвездия, которые я узнавал по урокам Астрономии. Большая Медведица. Орион. Кассиопея. А потом появились планеты — Юпитер с его полосами, Сатурн с кольцами, маленькая красноватая точка Марса.       — Это моё новое заклинание. «Вселенная на ладони», — произнесла она тихо, и в её голосе звучала неподдельная гордость. — Нравится?       Я не мог оторвать взгляд от звёзд и планет, что мерцали и медленно вращались над моей рукой. От того, как их свет отражался в её серых глазах — мягко, почти так же волшебно.       — Да, — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло. — Очень.       Но на самом деле мне нравилась не Вселенная, хотя она была невероятной. Мне нравилась Авелин Малфой — та, что стояла передо мной с этой улыбкой, с этими глазами, что отражали созданное ею чудо. Мне нравилось, как она смотрит на меня, как доверяет мне свою магию, как создаёт для меня целые миры, потому что ей это важно. И я был в большой беде.       Когда Авелин убрала руку, звёзды медленно погасли, растворившись в воздухе. Но ощущение тепла от её прикосновения осталось — на ладони, под кожей и даже где-то глубже.       — Спокойной ночи, Северус, — произнесла она, отступая на шаг. — Завтра я принесу тебе формулы. Оно не такое сложное, как может показаться. А если доработать, то получиться Вселенная над головой! О, и насчет настойки ещё поговорим со Слизнортом. Надо всё-таки проверить нашу гипотезу на практике.       — Хорошо… я буду ждать, — ответил, и она развернулась, направляясь к лестнице, ведущей в гостиную Когтеврана.       Я стоял в пустом коридоре, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое, пугающее и совершенно неконтролируемое.       И понял — я обречён. Обречён искать её глазами в толпе в Большом зале, где она кривит лицо, если рядом стоит чан с овсянкой. Обречён перебирать книги по магической медицине и тешить себя мыслью о том, что там есть хоть что-нибудь, способное помочь ей — хотя очевидно, что все эти книги она могла читать и раньше, но просто не говорит мне об этом. Обречён как заведённый садиться на свободное место рядом с ней, потому что это стало привычкой, которую я привил себе самовольно. Обречён вступать с ней в дискуссии и забывать о том, что в комнате есть кто-то ещё.       Да, я в очень большой беде. И имя ей — Авелин Малфой.