Позорище

      Стоя посреди класса, из которого поспешно выходили мои однокурсники, я поняла, что облажалась. Настолько, что рухнула обратно за парту, схватившись за голову в странном коктейле эмоций — эйфории и полном негодовании.       — Перестаралась… — бормотала я себе под нос чуть ли не слезно, хотя это были бы скорее слёзы умиления и радости.       Северус сбежал. Буквально — вскочил, схватил книги так резко, что чуть не опрокинул лавку, пробормотал что-то про библиотеку и эссе, и исчез за дверью быстрее, чем я успела что-то ответить. Хотя сам поцеловал меня! Сам сделал из этого прикосновения не сухой «отвлекающий манёвр», а самый настоящий поцелуй! А теперь смущался и сбегал, как испуганный котёнок, от чего я не могла сдержать ещё один вздох умиления. И не стыдно ему вынуждать меня влюбляться в него снова?       — Мисс Малфой? — голос профессора Кросса заставил меня вздрогнуть. Он стоял в дверях и смотрел на меня с лёгким недоумением. — У вас всё в порядке? Занятия закончились пять минут назад.       — Да, сэр, простите! — вскочила я, хватая сумку. — Просто… задумалась о материале.       Кросс кивнул, явно не веря ни слову, но отпустил меня без лишних вопросов, и я выскочила в коридор, где почти врезалась в высокую фигуру в безупречной мантии Слизерина, пропитанной парфюмом с бергамотом. Брат стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто только что поймал за кражей печенья из кухни.       — Что с твоим лицом? — спросил он без предисловий.       — А что с моим лицом? — переспросила я невинно, пытаясь обойти его. — Оно почти такое же, как у тебя. Мы двойняшки, если ты забыл…       Но Люциус сделал шаг в сторону, перекрывая мне дорогу. Какой же он всё-таки настырный, когда не надо!       — Ты чего такая довольная? — он прищурился. — Снейп только что промчался мимо меня, красный как помидор, а ты выглядишь так, будто собираешься в очередной раз превратить что-то в болото.       И долго он ещё будет припоминать тот неудачный эксперимент на четвёртом курсе? Мы с Дорой и Ксено вообще-то потом всё сами отмывали!       — Не приставай, Люци! — выпалила я и попыталась проскользнуть мимо, хотя внезапно вспыхнувшие щёки выдали меня с потрохами.       — Авелин! — окликнул он за спиной, но я уже бежала по коридору. Почти вприпрыжку, не оборачиваясь, чувствуя, как внутри всё бурлило от счастья.       Люциус что-то возмущённо бормотал — наверняка про «глупых сестёр» и «отсутствие такта», — но мне было плевать.       Я поднялась по лестнице к башне Когтеврана, ответила на загадку орла-молота, влетела в общую гостиную мимо младшекурсников и на этой же «радостной тяге» взлетела по лестнице в свою комнату. Захлопнув дверь, упала на кровать лицом в подушку, что была мягкой и пахла лавандой из-за моего шампуня. И я не могла не улыбаться как влюблённая идиотка, коей в принципе и являлась.       Северус Снейп поцеловал меня! И я не могу перестать прокручивать этот момент у себя в голове, ощущая фантом его губ на своих. Только вот как теперь мне быть? Я не хочу, чтобы он теперь бегал от меня по всему Хогвартсу или держал колючую дистанцию, как прошлой весной…       Дверь распахнулась без стука, и я подскочила на кровати.       — Дора! — выдохнула, прижимая руку к сердцу. — Ты чуть не убила меня!       Пандора зашла, прикрывая за собой дверь, и посмотрела на меня с любопытством. Её русые волосы были растрёпаны, мантия Когтеврана слегка перекошена — видимо, она тоже куда-то бежала.       — Ты чего такая счастливая? — спросила она прямо, опускаясь на край моей кровати. — Как будто к тебе неожиданно пришла весна…       Внутри что-то подпрыгнуло. Я села, скрестила ноги и наклонилась к ней ближе.       — Ты не поверишь! — прошептала я, хотя в комнате кроме нас никого не было. — Северус! Он… — понизила голос ещё сильнее, — поцеловал меня!       Дора замерла, и её глаза стали круглыми, как блюдца.       — Что?! — почти крикнула она, а потом спохватилась и перешла на взволнованный шёпот. — Серьёзно?! И как это произошло? Ты официально покинула его френд-зону?       — Ну… — я поморщилась, — не совсем. Это было нужно… для дела.       Дора вскинула бровь так высоко, что она почти скрылась под чёлкой.       — Что?! — явно возмутилась она. — Это для какого-то такого дела можно воровать первые поцелуи?! Как бесстыдно с его стороны…       — Нет, всё не так! — быстро перебила я, чувствуя, как щёки порозовели. — Просто… я разозлилась. А ты знаешь, что мне нельзя… — Дора понимающе кивнула.       Она не знала всех деталей про обскура, про астральную опухоль, про то, как близко я была к тому, чтобы убить Блэка с Поттером. Однако никогда не просила рассказывать ей то, чем я не очень люблю делиться с другими.       — Он запаниковал, — продолжила я, отводя взгляд. — И таким образом… успокоил меня.       Маквэй вздохнула так тяжело, что казалось, весь воздух из комнаты вышел вместе с этим звуком.       — Оригинальнее не придумаешь, — пробормотала она, качая головой. — И что теперь будете делать?       — Ничего, наверное… — голос стал тише, и я плюхнулась обратно на подушку, закрывая лицо руками. — Я засмущала его, и он сбежал. А вдруг он теперь будет избегать меня? Вдруг мы вообще не сможем дружить после такого…       Дора легла рядом, повернувшись ко мне на бок, и театрально закатила глаза.       — В этом плане мужчине надо давать больше пространства, — произнесла она со знанием дела, от чего я удивлённо вскинула брови. И это говорит та, что не могла сподвигнуть Ксено на отношения целый год? — Пусть выдохнет, а там по ситуации посмотришь. Но! — Дора ткнула меня пальцем в плечо, — если бы ему было всё равно, он бы так не смущался!       — Но это же Северус… — выдавила я, убирая руки от лица. — Он легко смущается. У него тонкая душевная организация…       — Авелин, — Маквэй опять закатила глаза, — ну он же не дурак в конце концов! Только слепому не видно, что ты без ума от него. Ты даже признавалась ему в чувствах!       — Да, но мне кажется, я сделала это неправильно, — пробормотала тихо, вспоминая ту неловкую сцену в Больничном крыле после моего первого срыва. — Может, он думает, что я была неискренней тогда…       — М-да… — Дора вздохнула снова и села, скрестив ноги. — В вашем случае это всё реально очень проблематично... Этот бал, после которого полезли слухи, традиции твоей семьи и его эта Лили, чтоб её… — она поморщилась, в чем я была с ней полностью солидарна. — Лучше реально пока нажать на тормоз, чтобы оценить его реакцию. А ты закончила то заклинание, что хотела ему подарить?       — Почти, — оживилась я, соскакивая с кровати и вытаскивая из сумки свой потрёпанный блокнот с набросками. — Нужно ещё придать форму и удержать прямо на ладони… — объяснила я, водя пальцем по рисунку. — Звёзды постоянно разлетаются в разные стороны!       — Тогда поработаем над этим, — кивнула Маквэй, заглядывая в мои записи и оценивая формулы.       Неожиданно она замолкла, и начала нервно теребить край мантии, что было ей не свойственно.       — Слушай, — начала она, не поднимая взгляда, — раз мы уже начали эту тему… Мы с Ксено как бы… встречаемся.       Я сделала вид, что у меня падает челюсть от удивления. Ну наконец-то!       — Здорово! — выдала я с приторным изумлением, которое явно перебарщивала.       — Ты же не удивлена, да? — Дора подняла взгляд и прищурилась.       — Как всем очевидно, что я «без ума» от Северуса Снейпа, — усмехнулась я, садясь рядом с ней, — так и мне очевидно то, что вы вместе.       Дора рассмеялась — тихо, искренне, — и толкнула меня плечом.       — Вот же наблюдательная, — пробормотала она, но на лице появилась та же глупая улыбка, что была у меня пять минут назад.       — Я рада за вас, — сказала я честно, обнимая её за плечи. — Наконец-то Ксено понял, что в твоих «планах на будущее» у него уже давно есть почетное место во главе списка.       — Он — вне любых планов и списков, — по-доброму поправила меня Дора.       Со всеми этими сердечными терзаниями я не сразу заметила потемневшие камни еремеевита. Это пугало, и чем дольше я на них смотрела, тем очевиднее была мысль, что мне просто нужны ещё бусины — столько, сколько бы хватило на целую жизнь с её «взлётами и падениями». И в этом Люциус, на удивление, оказался со мной солидарен, не задавая лишних вопросов про всплески ярости и обскурности.       А наше общение с Северусом вернулось к своему привычному дружеско-одногруппническому сценарию. Мы разговаривали, обсуждая конспекты, эссе и другие учебные вопросы, и от этого становилось немного тоскливо. Да, он подловил меня на том, что у меня отродясь не было ни расписания, ни «плотного графика», как у Доры, но я просто не хотела выглядеть навязчивой!       Хотя всё равно согласилась пойти в этот треклятый Клуб слизней, который из-за брата и Регулуса всегда вызвал нервный тик и желание принять душ, чтобы смыть все эти приторные улыбки и бессмысленные разговоры о какой-то ерунде. «А вот мой отец ужинал с Министром…», «а мы ездили на охоту с Председателем Визенгамота…» — и это только Люциус и в одном предложении! И если они завербуют Северуса, тем самым сократив наше и так хрупкое общение, я точно превращусь в обскура и решу эту проблему так радикально, как только могу.       Поэтому, собрав в кулак все свои манеры и силу воли, я прихорошилась с помощью Елены и отправилась в это змеиное гнездо. Сидела там, держа спину прямо и улыбаясь той самой улыбкой, которой меня учила мать — вежливой, сдержанной, безупречной. Внутри всё кипело от желания сбежать отсюда, но я держалась, чтобы Северус не подумал, что я «бескультурное позорище», как любит повторять Люциус и его свора.       Профессор Слизнорт продолжал болтать о министерских связях и перспективах, а я кивала в нужных местах, произносила правильные фразы, была образцом воспитанной леди из хорошей семьи, хотя это и было скучно до одури. Но стоило Северусу заговорить о зельях — о лунном камне, о валериане, о температурных режимах — как всё полетело к чертям.       Я не могла удержаться. Это было физически невозможно — сидеть молча, когда он говорил с той уверенностью, которая появлялась только когда речь заходила о том, что ему действительно интересно. Когда его голос терял эту осторожную сдержанность и становился живым, увлечённым. Когда в глазах загоралась та искра, которую я научилась узнавать за последние месяцы.       — Но водяная баня изменит вязкость, — произнёс он, наклоняясь вперёд, и я поймала себя на том, что забыла про идеальную осанку.       — А если добавить каплю настойки спорыша? — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.       И всё. Маска слетела. Безупречная Авелин Каллиста Малфой испарилась, уступив место той Авелин, которая спорила с ним во дворе, в библиотеке, в кабинете. Той, которая забывала обо всём на свете, когда он начинал рассуждать.       Потому что мне нравилось его слушать. Нравилось смотреть, как он говорит — сосредоточенно, вдумчиво, выстраивая логические цепочки так же тщательно, как собирает ингредиенты для сложного рецепта. Нравилось ловить момент, когда он забывал о своей застенчивости и становился тем Северусом, каким был со мной наедине — уверенным, острым, блестящим.       Я могла бы слушать его часами. Могла бы спорить с ним до рассвета, наблюдая, как он хмурится, обдумывая мои доводы, как прищуривается, когда находит слабое место в моих рассуждениях, как едва заметно улыбается, когда я говорю что-то, с чем он согласен.       С ним не нужно быть безупречной дочерью из хорошей семьи, которая говорит только то, что от неё ждут. Не нужно следить за каждым словом, за каждым жестом, боясь услышать очередное «позорище» от матери или разочарованный вздох отца.       С Северусом я могла просто быть, и мне было трудно держать эту проклятую маску, когда он рядом. Невыносимо тяжело сидеть прямо, улыбаться вежливо, говорить размеренно — когда внутри всё кипит от желания спорить с ним до утра. Когда хотелось забыть про всех остальных в этой комнате и просто говорить с ним. Только с ним.       Но я всё-таки решила взять в себя в руки, чтобы не ставить его в неловкое положение из-за собственного эгоистичного желания быть для него не просто «научным соискателем», а самым близким на свете человеком. Потому что для меня он — приоритет, ради которого я могу стать более серьезной и «правильной Авелин», даже если из-за опухоли это чисто физически невозможно.       А после того, как он предложил проводить меня и сказал, что слова Сириуса были ложью, я была так рада, что еле сдержала порыв его обнять. И в тот вечер я подарила ему не просто заклинание-иллюзию, а своё сердце, которое уже давно билось только для него одного.       Следующие несколько дней прошли в странном, но приятном ритме. Северус вёл себя со мной… нормально. Не избегал, не краснел при каждом взгляде. Мы даже стали чуть ближе — не в том смысле, что между нами что-то изменилось после поцелуя, а в том, что всё стало каким-то до странного естественным. То, что мы сидели за одной партой, больше не вызывало удивлённых взглядов. То, что мы проводили большие перерывы вместе, обсуждая зелья или новые заклинания, казалось само собой разумеющимся.       Дора называет это «передружбой», я же — изощренной пыткой. Потому что каждый раз, когда он наклоняется ближе, чтобы посмотреть в мой конспект, моё сердце пропускало удар. Каждый раз, когда наши пальцы случайно соприкасаются, передавая перо или книгу, внутри всё замирает. Каждый раз, когда он смотрит на меня — внимательно, задумчиво, словно пытаясь что-то понять — мне хочется спросить: «Ты правда тогда ничего не почувствовал? Совсем?». Но я стоически выдерживала эти испытания, за что мне уже должны были выдать орден за «воздержание от агрессивного флирта».       Однако начали происходить вещи, которые не поддавались логическому объяснению.       Первый раз я заметила это перед Трансфигурацией, когда пыталась превратить носок в хрустальный бокал. Простое упражнение, которое делала уже десятки раз, чтобы хоть как-то заставить палочку работать нормально потом в классе. Взмахнула ею, произнесла заклинание — и вокруг моего запястья вспыхнула тонкая чёрная дымка.       Я замерла в пустой комнате, уставившись на неё, и инстинктивно схватилась за еремеевит. Камни были спокойными — не трескались, не темнели, просто лежали на груди тёплыми и привычными.       Носок уже стал бокалом — идеально, без единого изъяна, но чернота не исчезла. Она вилась вокруг руки тонкими нитями, медленно, почти лениво, словно живая. Я попыталась «прогнать её», тряхнув рукой, но она лишь поредела и продолжала виться вокруг пальцев, как тонкий шёлковый шарф.       Попробовала пошевелить пальцами — дымка повторила движение, обвиваясь вокруг. Это была моя магия — я чувствовала это всем телом. Она откликалась на мои мысли, слушалась, даже если и совсем чуть-чуть.       И это повторилось вновь, когда я хотела призвать из шкафа шарф, после чего я понеслась к Северусу в «наш» внутренний двор, практически не разбирая дороги. Мне было очень страшно.       Да, он сказал, что моя опухоль его «беспокоит», постоянно спрашивал про самочувствие, но это всё явно выходило за рамки нормальности… Хотя куда уж больше?       А если эта дымка означает, что я достигла точки невозврата? Или то, что опухоль теперь нельзя сдержать еремеевитом? И вдруг… Северус испугается и отправит меня к Шульте? Это было бы вполне здравым решением, учитывая все обстоятельства, но даже страшно помыслить о том, куда меня после этого упекут.       — Северус, — позвала его я на выдохе, останавливаясь у арки. Моё сердце колотилось так быстро, что, казалось, выпрыгнет из груди.       Он резко оторвался от своего пергамента, словно почувствовал в моём голосе что-то не то. Его взгляд скользнул по моему лицу — быстро, изучающе — и брови сдвинулись.       — Что-то случилось? — он отложил перо в сторону, напрягаясь. — Ты… бежала?       — Да, — я прошла к скамейке и опустилась рядом с ним, всё ещё пытаясь отдышаться, — потому что это срочно…       Северус развернулся ко мне полностью, перекинув ногу через лавку, и прежде чем я успела договорить, его рука метнулась вперёд — схватила меня за запястье крепко, почти судорожно.       — У тебя приступ? — голос прозвучал резко и встревоженно. — Тебя кто-то разозлил?       Я замерла, уставившись на его пальцы на своей руке, ведь он даже не заметил, как это выглядело — импульсивно, отчаянно. А его большой палец лежал прямо на пульсе, словно проверяя, жива ли я вообще.       — А… нет, — выдавила я, и щёки начали предательски нагреваться. — Нет, у меня нет приступа. Просто… происходит что-то странное…       — В каком смысле? — спросил он тише, но всё ещё настороженно.       — Смотри, — прошептала я и развернулась к нему, инстинктивно наклоняясь ближе.       Медленно высвободила запястье из его хватки и сосредоточилась, от чего между пальцами начали виться тонкие чёрные нити. Они сплетались, обвивали ладонь, поднимались вверх, как живой дым.       Северус вдруг метнулся вперёд и вновь схватил мою ладонь, но уже обеими руками, словно пытаясь удержать что-то ускользающее. От прикосновения дымка дрогнула и рассеялась, словно испугавшись чужого вмешательства.       — Это… — он замолчал, глядя на мои руки в своих. — Это обскур?       Его голос дрогнул на последнем слове — едва заметно, но я услышала.       — А еремеевит? — добавил он быстро, почти требовательно, не поднимая взгляда.       — Он молчит, — я потянулась к ожерелью свободной рукой, вытаскивая его из-под воротника мантии. — Смотри. Камни целы и не темнеют.       Северус скользнул взглядом по бусинам — быстро, профессионально, словно проводя диагностику. Потом снова посмотрел на мои руки, которые всё ещё удерживал в своих.       — А эта дымка… — я замялась, подбирая слова. — Она слушается меня. Совсем немного, но… я даже не знаю. Может, опухоль стала настолько большой, что я…       — Не думай об этом, — перебил он резко, сжав мои руки крепче, и его большие пальцы легли поверх моих костяшек в успокаивающем жесте. — Ты же не совсем обскур, и твоя магия… она же другая. Тебе даже не нужна палочка, чтобы колдовать…       — Но это же странно, — возразила я тихо, почти отчаянно. — Всем нужна палочка…       — На определённом уровне мастерства волшебники могут творить некоторые заклинания и без неё, — произнёс он почти автоматически, словно цитируя учебник. — Дамблдор, например…       — Да, но… — я вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги. — У меня же не «мастерство». Я просто не могу по-другому. Моя палочка, Северус… — и голос предательски дрогнул, оголяя очередную нелицеприятную правду семейства Малфой. — Это амарант с драконьими слезами.       Его лицо побледнело мгновенно, и пальцы на моих руках застыли. Ведь он знает свойства почти всего на свете… и то, какие именно материалы лучше всего проводят магию, но при этом запрещены для создания палочек.       — Но их нельзя использовать вместе, — произнёс он, словно не веря собственным словам. — Она же может взорваться у тебя в руке.       — Знаю, — я кивнула, опуская взгляд. Конечно, я это знаю. — Однако у родителей… у меня не было выбора. К тому же, она всё равно плохо слушается.       Повисло тяжёлое молчание. Я чувствовала, как он смотрит на меня — долго, пристально, и от этого захотелось провалиться под землю.       — Попробуй ещё, — произнёс он наконец тихо, опуская этот пытливый взгляд на наши руки.       — Что? — я подняла на него глаза, не понимая.       — Эту силу, — пояснил он, всё ещё не отпуская моих рук. — Если она часть тебя, не вызванная злостью или другой негативной эмоцией, то её подавление может быть смертельно опасным. Попробуй выпустить её немного. Я… — он сглотнул, — буду рядом.       Что-то тёплое разлилось в груди от этих слов, ведь он не испугался и не отшатнулся. Даже не сказал, что мне нужно немедленно к целителю, а продолжил удерживать мои руки в своих, от чего сердце начало биться так, что могло заменить большой колокол замка.       Я сдержанно кивнула, чтобы не выдать смущение, и Северус медленно раскрыл ладони, но не убрал их совсем — придержал меня за запястья, словно страхуя. Я сосредоточилась и позвала дымку снова — мягко, осторожно, не как приказ, а как просьбу.       Чёрные нити начали виться между пальцев — медленнее, чем раньше, но увереннее. Они сплетались, обретали форму, поднимались над ладонью, словно танцуя. Дымка не была агрессивной или пугающей. Она была… игривой. Любопытной. Двигалась волнами, как живое существо, изучающее мир вокруг.       — Кажется, получается… — прошептала я, боясь спугнуть момент.       — Да… — выдохнул Северус, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение.       Я подняла взгляд, чтобы увидеть этот непонятный спектр эмоций на его лице, и опешила. Он смотрел не на дымку, а на меня. Его тёмные глаза были широко раскрыты, и выражение лица было таким мягким, таким открытым, что моё сердце забилось быстрее и громче.       Дымка между нами закружилась чуть активнее, словно откликаясь на эмоции. Она обвила наши запястья тонкими нитями — его и мои — связав на мгновение. И только от этого я наконец-то в полной мере осознала, что происходит. Что я сижу напротив Северуса, что он мягко, почти трепетно удерживает мои руки в своих и смотрит на меня так, что я готова расплавиться, как сливочное масло на сковороде.       — Вроде… не опасная, — констатировал он, стараясь «держать лицо», хотя видимо тоже понял, как именно это выглядит со стороны. Его пальцы на моих запястьях стали более напряженными, а на щеках появился уже знакомый мне румянец. — Даже… миролюбивая.       — Да, — выдохнула я, пытаясь сосредоточиться на дымке, а не на том, как тепло его рук растекается по моей коже. — Она… вполне податливая.       Северус кивнул, не отрывая взгляда, и я поняла, что если не разорву этот момент сейчас, то просто не выдержу и сделаю что-то совсем уж глупое. Например, снова признаюсь ему в любви или поцелую сама, без всяких там «отвлекающих манёвров» и «экстренных средств».       — Мне, наверное, стоит научиться это контролировать, — пробормотала, медленно отводя руки, и дымка послушно рассеялась. А я сразу почувствовала отсутствие его прикосновения — острое, почти физически болезненное.       Северус тоже убрал ладони, положив их на колени. И ведь я могла бы сидеть так вечно. Вот именно так — рядом с ним, с его руками на моих, с этой дымкой между нами, которая связывала нас в какой-то странной и пугающей близости. Могла бы замереть в этом моменте навсегда. Но он уже отстранился, и реальность вернулась на место со звонким щелчком.       — Нам нужно наблюдать за проявлениями, — произнёс Северус деловито, явно пытаясь вернуть разговор в более безопасное русло. — Записывать, когда она появляется, при каких условиях, как долго держится. Это поможет понять природу явления.       Он говорил так, будто обсуждал какой-то академический эксперимент, а не то, что моя магия только что обвила его руки и ластилась, подобно тому, как ведёт себя кошка с любимым хозяином.       — Хорошо, — согласилась я, стараясь звучать так же собранно. — Я могу вести записи.       — И будь осторожна на уроках, — добавил он, нахмурившись. — Особенно там, где много людей. Если дымка проявится случайно… — он не договорил, но я и так поняла. Вопросы. Паника. Люциус. А там и до целителей и мракоборцев недалеко.       — Я буду осторожна, — пообещала я, и это была правда. Последнее, чего бы мне хотелось — это чтобы кто-то ещё кроме него узнал об этом. — И спасибо… что не пошёл к Люциусу и не отправил меня к целителю Шульте.       Северус посмотрел на меня долгим взглядом, и что-то мелькнуло в его глазах — что-то тёплое, почти нежное. Что-то, что не укладывалось в мою картину мира и наших взаимоотношений.       — Я просто… беспокоюсь о тебе, Авелин,— произнёс он тихо. — Ты же не чужой для меня человек.       Внутри всё перевернулось от этих слов. Простых, честных, без всяких недомолвок и светских формальностей. «Не чужой человек». Мерлин, если бы он только знал, как сильно я хотела быть для него не просто «не чужим человеком», а самым близким. Самым важным.       Я не смогла ничего ответить — слова застряли где-то в горле, перемешавшись с этим тёплым, сладким чувством, которое разливалось по груди. Поэтому просто смущённо кивнула, опуская взгляд на свои руки, всё ещё хранящие тепло его прикосновений.       Северус прочистил горло — неловко, словно тоже понимая, что сказал слишком много.       — Нам, кстати, пора на Древние руны, — произнёс он, поднимаясь со скамейки и отряхивая мантию. — Профессор Бэббилинг не любит опозданий.       Я вскочила следом, благодарная за возможность отвлечься от этого странного напряжения между нами.       — Точно! — выдохнула я, хватая сумку. — Совсем забыла.       Мы вышли из дворика вместе — он чуть впереди, я рядом. Наши плечи почти соприкасались, и я ловила себя на том, что каждый раз, когда наши руки случайно задевали друг друга при ходьбе, внутри что-то сладко сжималось.       — Авелин, — окликнул он вдруг, замедляя шаг, на что я обернулась.       — Да?       Он помолчал секунду, словно подбирая слова, а потом произнёс:       — Если тебе станет страшно… или если что-то пойдёт не так с этой дымкой… обещай, что сразу придёшь, — его взгляд был серьёзным, почти требовательным, и я поняла, что это не просто предложение помощи. Это было… важно для него. — Не молчи и не прячься, ладно?       — Ладно, — кивнула я, и улыбнулась — тепло, искренне. — Не буду проводить над ней самостоятельных экспериментов.       — Вот и славно, — Северус выдохнул с явным облегчением и кивнул.       Мы продолжили путь к классу Древних рун в комфортной тишине, и я думала о том, как странно всё повернулось. Ещё неделю назад я боялась, что после поцелуя мы отдалимся. Что он начнёт избегать меня, строить стены, а вместо этого он держал мои руки, смотрел на меня с таким теплом, говорил, что беспокоится.       И пусть между нами всё ещё нет ничего определённого. Пусть он не целовал меня и скорее всего уже не поцелует снова, не ответил на чувства, оставляя меня в категории «близких друзей», но он был рядом. И этого было достаточно.