Позорище

      Неделя пролетела в странном балансе между обычной школьной жизнью и тайными наблюдениями за дымкой. Я вела записи в отдельный блокнот, как мы и договорились с Северусом — когда она появлялась, насколько плотной была, как долго держалась.       Выяснилось, что обскурность особенно проявляется почти при каждом стоящем заклинании, но её интенсивность зависит от моего состояния. Когда я спокойна — она тонкая, едва заметная. Когда взволнована или сосредоточена — становится плотнее, активнее.       И самое странное — она реагировала на Северуса. Каждый раз, когда мы сидели рядом на парах, когда он наклонялся ближе, чтобы посмотреть в мои записи или в котёл, когда наши руки случайно соприкасались — дымка начинала виться чуть активнее под партой, словно пыталась дотянуться до него. И мне приходилось сжимать кулаки или прятать ладони в рукавах мантии, ведь она выдавала меня с потрохами каждый раз, когда он был рядом! Как будто весь тот агрессивный флирт, который я себе так усиленно запрещала все эти дни, решила позволить себе именно она!       К концу сентября похолодало настолько, что дворик стал непригоден для встреч — ветер задувал в арки так, что пергаменты разлетались, а чернила подмерзали прямо в пузырьках. Поэтому Северус предложил встретиться в старой оранжерее на крыше западного крыла — той, что перестали использовать почти сто лет назад, когда построили новые теплицы у подножия замка.       Я поднялась по узкой лестнице после ужина, прижимая к груди блокноты с записями — один с заклинаниями, другой — с наблюдениями. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло влажным теплом.       Северус уже был там. Он сидел на широкой деревянной лавке среди пустых цветочных горшков и старых садовых инструментов. Стеклянная крыша оранжереи была местами треснутой, но заклинания согревания и защиты от дождя всё ещё работали, создавая внутри уютный микроклимат. Несколько светящихся сфер парили под потолком, отбрасывая мягкий золотистый свет на заросшие плющом стены и покосившиеся стеллажи.       — Как ты вообще нашёл это место? — спросила, закрывая за собой дверь и чувствуя, как тепло окутывает меня с ног до головы.       — Случайно, — он пожал плечами. — Искал тихое место для чтения и наткнулся. Здесь никто не ходит, а климат подходит для разведения некоторых ингредиентов. Я уже посадил лунный василёк и бальзамин — им нужна постоянная влажность и тепло.       Оранжерея была небольшой, но уютной. Пустые горшки стояли рядами на старых деревянных стеллажах, кое-где пробивались одичавшие травы, а в углу росло что-то похожее на мандрагору, но явно заброшенное и безобидное. На одном из подоконников я заметила несколько свежих горшков с молодыми ростками — видимо, те самые эксперименты Северуса. Через стеклянную крышу пробивалось позднее сентябрьское солнце, что слабо сияло и уже не грело, но его лучи смешивались с магическим светом парящих сфер, создавая причудливые блики на стенах.       — Красиво, — призналась я, устраиваясь рядом с ним на лавке.       — И тепло, — добавил он слегка скептически.       Лавка была достаточно широкой, чтобы мы могли сидеть друг напротив друга, положив между собой книги и записи. Я откинула пустой горшок в сторону и устроилась поудобнее.       — Ну что, — произнёс Северус, перейдя от повседневно разговора к делу, — какие наблюдения за неделю?       Я начала пересказывать записи, показывая пальцем на заметки. Северус слушал внимательно, иногда кивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Его волосы падали на лицо, когда он наклонялся над моим блокнотом, и он раздражённо отбрасывал их назад — снова и снова.       — …и в среду она была особенно активной на Заклинаниях, когда я… — я осеклась, заметив, как он в очередной раз отмахнулся от пряди, упавшей ему на глаза. — Северус, они же тебе мешают.       — Кто? — он поднял взгляд, непонимающе моргая, и прядь снова упала ему на лицо.       — Волосы, — пояснила я, почти автоматически поднимая руку и убирая непослушную прядь с его лба. Пальцы коснулись его кожи, и я замерла, осознав, что только что сделала.       Северус смотрел на меня во все глаза, и я видела, как его зрачки слегка расширились от удивления.       — Они отросли, — неловко выдавила я, опуская руку. — Лезут в глаза.       — А, — он сглотнул, снова отбрасывая прядь. — Да, немного. Но это не…       — Хочешь, я соберу их? — предложила я, прежде чем успела себя остановить. — Ненадолго… Чтобы не мешали.       Он молчал несколько секунд, и я уже готова была отступить, сказать, что это была глупая идея, но потом он медленно кивнул.       — Хорошо, — произнёс он наконец тихо.       Внутри что-то подпрыгнуло от радости и паники одновременно. Он разрешил! Я развернулась на лавке, устраиваясь на коленях позади него. Северус сидел неподвижно, выпрямив спину, и я чувствовала, как напряжение исходит от него волнами.       — Расслабься, — прошептала я, поднимая руки к его волосам. — Я не буду делать ничего болезненного.       Пальцы коснулись тёмных прядей, и я замерла на мгновение, поражённая. Ожидала, что они будут жёсткими или «сальными», как злорадно шептались Мародёры и иногда бросала Дора, но это было совсем не так. Они оказались невероятно мягкими — ниспадали сквозь пальцы, как чёрный шёлк, тёплые от солнца и магического света. Я провела ладонями от висков к затылку, осторожно распутывая несколько спутавшихся прядей, и почувствовала, как Северус слегка вздрогнул от моих прикосновений.       — Всё в порядке? — спросила я, склонившись ближе.       — Да, — выдохнул он, и голос прозвучал чуть хрипло. — Просто… не привычно.       Я продолжила собирать пряди, стараясь не дёргать, наслаждаясь их мягкостью, ведь больше такой возможности может и не быть. И тут заметила запах — не тот привычный аромат сока рябины, а что-то новое. Морской бриз, с чем-то свежим и с лёгким травяным оттенком.       — Ты сменил шампунь? — вырвалось у меня почти шокировано.       — А? — Северус дёрнулся, словно забыл, что я так близко. — А, да… Люциус подарил мне его недавно с кучей всяких флаконов. Сказал, что мои волосы мозолят ему глаза…       — Какой же он бестактный! — возмутилась я, продолжая собирать волосы и ощущая, как они скользят между пальцев. — А он не учил тебя, как правильно их мыть по его «технике»? Чтоб ты знал, он проводит около часа, накладывая маски и уходовые настойки в определенном порядке! И раньше постоянно меня поучал за секущиеся кончики! Он говорит, что его волосы лучше моих!…       Я так увлеклась тирадой о причудах брата, что не заметила, как Северус откинулся назад и повернул голову, глядя на меня снизу вверх. Его рука медленно поднялась и коснулась пряди моих волос, что выбилась из-за уха. Я замолчала на полуслове, уставившись на него.       — Разве? — произнёс он тихо, и его пальцы медленно скользнули по волосам, пропуская их между пальцами, словно изучая текстуру. — Мне так не кажется… Они красивее, чем у него.       Я замерла, уставившись на него широко раскрытыми глазами. Чувствовала тепло его затылка, тяжесть головы, что слегка прислонилась ко мне. Видела, как в золотистом свете его глаза кажутся не просто тёмными, а по-настоящему бездонными.       — Я… — начала я, но голос предательски дрогнул.       Щёки покраснели мгновенно, и дымка начала виться вокруг запястий — активно, почти радостно. Она обвилась вокруг моей руки, что всё ещё держала его волосы, и потянулась к нему, словно желая коснуться его лица, его руки, что всё ещё держала мою прядь. Северус заметил это, и на его губах появилась лёгкая усмешка.       — Она опять тебя не слушается, — констатировал он, не убирая руки от моих волос.       — Она вредничает, — пробормотала я, отворачиваясь и пытаясь вернуть самообладание. Он что, издевается? — И я стараюсь её контролировать.       — Знаю, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на… довольство? — Это даже… мило.       Сердце забилось так громко, что я была уверена — он слышит. И я даже не знаю, что этому поспособствовало больше — его неестественная близость и прикосновения или то, что он назвал обскурность, способную убить стоящего рядом человека, милой.       Чтобы скрыть подкатившее смятение, я быстро закончила собирать его волосы, стараясь не показать, как дрожат руки. Достала из кармана свою любимую заколку — простую, из тёмного дерева с серебряной филигранью — и закрепила пряди на затылке. Мои пальцы задержались на мгновение у его шеи, и он снова вздрогнул от прикосновения.       — Готово, — оповестила я и выдохнула, ведь эта томительная пытка, которую я организовала себе сама, закончилась.       Но Северус повернулся ко мне, заставив замереть — нет, даже окоченеть сильнее, чем от любых его двояких слов и мимолетных прикосновений. С убранными волосами его лицо казалось более открытым, черты — более чёткими.       И в тёплом свете оранжереи он выглядел… красивым. Не «в меру симпатичным», а именно красивым — той утончённой, почти болезненной красотой, что была скрыта под вечно падающими на лицо волосами и угрюмым выражением. Я вдруг поняла, что раньше видела только часть — того Северуса, что прятался за чёлкой, за сутулостью, за привычкой смотреть исподлобья. А сейчас, с открытым лицом, прямой спиной и этими невероятными скулами, освещёнными мягким светом… Мерлин, как же он был красив.       Не классически красив, как Люциус с его светлыми кудрями и идеальными линиями. Не безупречен, как Регулус с его аристократической холодностью или Сириус с его мужественными чертами лица и ослепительной улыбкой. У него была другая красота — острая, странная, та самая, что заставляла хотеть смотреть и изучать каждую деталь. Тонкий шрам у виска, о котором я не знала. Лёгкая россыпь едва заметных веснушек на переносице. Выразительный нос, что обычно называли «орлиным», роднил его с греческими статуями, как будто по нему можно было отрисовывать анатомически выразительные профили.       И эти глаза — тёмные, глубокие в этом свете — смотрели на меня с таким вниманием, что внутри всё переворачивалось. Кажется, на мгновение я перестала дышать.       — Ну? — спросил он, явно смущаясь под моим пристальным взглядом. — Всё так плохо?       Я поняла, что молчу слишком долго, просто пожирая его взглядом, и щёки опять загорелись.       — Нет, это не… — выдохнула я, и голос сбился. — Не плохо. Всё хорошо. Тебе… очень идёт.       Это было жалкое преуменьшение. «Идёт» не описывало и десятой доли того, как он выглядел. Но сказать правду — что он прекрасен, что я хочу запомнить каждую черту его лица вот такой, открытой и освещённой, и что хочу созерцать его каждый отведенный мне судьбой день — я не могла. Как будто мир качнулся, и от любви я сошла с ума, видя то, что на самом деле не соответствует действительности.       В ответ на мои слова, открытые кончики его ушей порозовели, и это было так мило, что я едва сдержала улыбку.       — Вот как, — пробормотал он, и его рука непроизвольно потянулась к затылку, коснулась заколки. — Это… она тебе не нужна сейчас?       — Да, — кивнула я, наблюдая, как его длинные пальцы осторожно ощупывают деревянную заколку. — Можешь носить, пока… пока не надоест.       «Или вечно», — добавила я мысленно, представляя, как он ходит с моей заколкой в волосах, как будто носит часть меня с собой.       — Спасибо, — Северус провёл пальцами по заколке — медленно, осторожно, словно это было что-то ценное. — Так, — произнёс он наконец, возвращая меня в реальность, — ты говорила про среду…       Но я уже не могла сосредоточиться на наблюдениях. Потому что он сидел рядом с моей заколкой, с этим новым свежим запахом, с открытым лицом, и всё внутри кричало, что я хочу прикоснуться к нему снова. И дымка вокруг моих запястий продолжала виться, словно соглашаясь с каждой моей мыслью, тянулась к нему, к его рукам, лежащим так близко на лавке между нами. И это было самой настоящей пыткой.       И что ещё хуже — засидевшись за записями, мы не уследили за временем и поэтому быстро собрали все вещи и быстрым шагом пошли на пару Слизнорта. Мы влетели в класс за минуту до начала, запыхавшиеся и раскрасневшиеся. Северус сразу прошёл к нашей обычной парте, бросил сумку и начал доставать котёл и ингредиенты, даже не взглянув в зеркало над раковиной.       А я застыла на пороге, осознав, что заколка всё ещё крепко держала его волосы на затылке, открывая лицо полностью. И сейчас, в ярком свете класса, это было ещё заметнее, чем в приглушённом золотистом сиянии оранжереи.       Я медленно прошла к нашей парте, ловя взгляды одноклассников. Ричард обернулся, услышав наши шаги, и на секунду застыл, уставившись на Северуса с нескрываемым удивлением. Римус, сидевший через два ряда, тоже повернулся — и его брови взлетели вверх так высоко, что чуть не пересекли стратосферу. Летиция у доски просто открыла рот, забыв, что хотела сказать профессору Слизнорту.       Сам Слизнорт, раскладывающий бумаги, поднял взгляд — и опешил. Его глаза округлились, усы дрогнули, и он замер с пучком асфоделя в руке, словно увидел привидение.       — С-северус? — произнёс он медленно.       — Да, профессор? — он поднял голову от котла, моргая недоуменно. — Что-то не так?       Слизнорт открыл рот, закрыл, снова открыл — явно не знал, что сказать.       — Нет, ничего… просто… вы выглядите… иначе, — он прочистил горло, всё ещё не отрывая взгляда. — Хм. Очень… аккуратно.       Северус нахмурился, явно не понимая, в чём дело, но пожал плечами и вернулся к подготовке рабочего места. А я опустилась на стул рядом с ним, стараясь не смотреть на него слишком откровенно, хотя это было практически невозможно.       Потому что все остальные смотрели. Весь класс то и дело бросал взгляды в нашу сторону — удивлённые, любопытные, ошарашенные. Но Северус ничего не замечал. Совершенно ничего.       — Итак, — объявил Слизнорт, повернувшись к нам спиной, — сегодня мы будем варить Эликсир Эйфории. Сложное зелье, требующее точности и деликатности. Оно вызывает чувство безмерного счастья у того, кто его выпьет, но при малейшей ошибке может привести к опасным побочным эффектам.       Он взмахнул палочкой, и на доске появился рецепт.       — Обратите особое внимание на последовательность, — продолжил профессор. — Иглы дикобраза добавляются только после того, как зелье приобретёт янтарный оттенок. А мяту необходимо добавлять против часовой стрелки, ровно семь раз помешивая после каждой веточки.       Северус уже начал работать — сосредоточенно, методично, полностью погружённый в процесс. И с убранными волосами ему действительно было удобнее — не нужно было постоянно отбрасывать пряди от лица, не нужно щуриться сквозь чёрную завесу на котёл. Он работал быстрее, увереннее, и его движения стали более точными.       Я наблюдала, как он толчёт рог двурога в ступке — ровными, размеренными движениями. Как отсчитывает иглы дикобраза, откладывая ровно двенадцать штук. Как проверяет свежесть шипов розы, аккуратно прокалывая их кончиком ножа.       А я совершенно не думала о зелье — да вообще ни о чём, кроме Северуса. О том, как свет от котла отбрасывает тени на его скулы. О том, как он прищуривается, отмеряя толчёный рог двурога. О том, как двигаются его длинные пальцы, отделяя перья балеринки от основания — точно, уверенно, изящно. О том, как моя заколка поблёскивает в его волосах каждый раз, когда он наклоняется над котлом.       И как я не видела этого раньше? Ведь на балу его волосы были зачесаны назад, хоть на балконе и было плохо видно, да ещё эта проклятая маска… И когда мы вывалились из озера вроде тоже… Хотя нет, тогда волосы всё-таки немного, но пересилили стихию. Может, дело в этой причёске и какой-то непонятно привлекательной небрежности? И что мне теперь с этим, чёрт возьми, делать…       — Авелин, — тихо окликнул меня Северус, и я вздрогнула. — Ты добавишь веточки мяты или будешь дальше пялиться в пустоту?       Мои щёки тут же опалило и не жаром от котла. А ведь он даже не смотрел на меня — был сосредоточен на этом самом котле, где зелье уже приобретало нужный янтарный оттенок, — но по лёгкой усмешке в уголках губ я поняла, что он прекрасно знал, куда именно я «пялилась» и где была эта «пустота».       — Добавлю, — пробормотала я, торопливо хватая пучок мяты и начиная аккуратно отделять веточки.       Тогда я ещё не знала, что совершила огромную ошибку, дав ему эту заколку, ибо он начал носить её постоянно.       На следующий день на завтрак он снова пришёл с волосами, собранными на затылке. Я как раз откусывала тост с джемом, когда увидела его — высокую фигуру в чёрной мантии, проходящую мимо нашего стола к слизеринскому. Серебряная филигрань поблёскивала в утреннем свете, падающем из высоких окон Большого зала. Кусок застрял в горле, и я закашлялась, хватаясь за кубок с тыквенным соком.       Дора толкнула меня локтем в бок — крепко, почти болезненно, от чего я чуть не подавилась вновь.       — А это не твоя заколка на голове у Снейпа? — прошипела она прямо мне в ухо, не отрывая взгляд от стола Слизерина, где Люциус уже рассматривал Северуса с неподдельным интересом.       — Я… подарила её ему, — пробормотала, всё ещё не в силах оторвать взгляд.       Северус уже сел на своё обычное место рядом с братом, раскрывая книгу — даже за завтраком не мог оторваться от чтения. Заколка держала его волосы не так аккуратно, как я собирала их вчера, но он всё равно выглядел иначе.       — Подарила? — переспросила Дора удивленно, разворачиваясь ко мне всем телом. — Авелин, это выглядит как…       Она не договорила, но многозначительно подняла брови, и я почувствовала, как щёки начинают гореть.       — Как что? — почти агрессивно спросила я, хотя прекрасно знала ответ.       — Как будто он носит твою вещь, — выдала она прямо, усмехнувшись. — Как будто вы… ну, ты понимаешь.       — Да кому есть до этого дело, — пробубнила я себе под нос, уткнувшись в тарелку.       И самое странное — Северусу действительно нравилось ходить именно так. Я заметила это по тому, как он держал голову. Прямо, без привычной сутулости. Как не пытался спрятаться за прядями, когда кто-то смотрел в его сторону.       Но пыткой было не только это. Так, в тот же день, перед Защитой от Тёмных искусств, я сидела на широком подоконнике в коридоре третьего этажа, делая вид, что читаю учебник, хотя на самом деле наблюдала за Северусом, который устроился на скамейке напротив, погружённый в какой-то толстый том о зельях. Пряди опять начали падать ему на лицо — медленно, одна за другой, тем самым портя некогда слаженную конструкцию.       Сначала одна тонкая прядь легла на щеку. Северус машинально отбросил её за ухо, не отрываясь от чтения. Через минуту упала вторая — прямо на страницу. Он раздражённо сдул её, но она тут же вернулась на место. Третья прядь закрыла ему пол-лица, и Северус наконец оторвался от книги, нахмурившись. Отбросил волосы назад резким движением головы — они взлетели и тут же упали обратно. Он повторил жест, с тем же результатом. Потом попробовал заправить их за уши обеими руками, но через несколько секунд они снова выбились.       Я прикусила губу, наблюдая за этим представлением, ведь было в этом что-то невероятно умилительное. А Северус издал тихий раздражённый звук — что-то среднее между вздохом и ворчанием. Захлопнул книгу, огляделся по сторонам, словно ища решение проблемы. И его взгляд остановился на мне.       Я быстро уставилась в свой учебник, делая вид, что не наблюдала за ним последние пять минут.       — Авелин, — окликнул он меня почти строго.       — Да? — я закрыла учебник пальцем, отмечая страницу, и постаралась выглядеть удивлённой, как будто не ожидала, что он подойдёт.       Северус помолчал секунду, и я видела, как он подбирает слова. Его пальцы слегка сжали корешок книги.       — Можешь… — он сглотнул, — снова помочь? С волосами.       Внутри что-то тепло и сладко разлилось по груди, поднимаясь к горлу. Он просил меня! В коридоре, где в любой момент мог пройти кто угодно — профессор, студенты, даже Мародёры. Попросил снова сделать ему прическу!       — Конечно, — выдавила я, стараясь звучать спокойно и обыденно, хотя сердце колотилось так, что грозило выпрыгнуть из груди.       Северус выдохнул с явным облегчением. Положил книгу на подоконник и повернулся ко мне спиной. Выпрямил спину, замер в ожидании.       Я достала заколку из его волос — медленно, осторожно, стараясь не задеть и не дёрнуть. Серебряная филигрань была тёплой от его кожи, а с нос ударил уже знакомый запах бриза. Волосы рассыпались по плечам — точно чёрный водопад, и я начала собирать их, пропуская сквозь пальцы.       Северус слегка напрягся от прикосновения — я ощутила это по тому, как его плечи приподнялись на миллиметр, но не отстранился. Продолжал стоять неподвижно, позволяя мне закончить.       Мимо прошла группа третьекурсников — я слышала их смех, обрывки разговора. Кто-то замедлил шаг, явно разглядывая нас, но Северус даже не дёрнулся — кажется, он вообще закрыл глаза.       Я закрепила заколку — аккуратно, надёжно, проверив, что она держит все пряди. Мои пальцы на секунду задержались у его шеи, ощутив тепло его кожи.       — Спасибо, — произнёс он тихо, не оборачиваясь. Его голос прозвучал чуть сбито, как будто он тоже чувствовал это странное напряжение.       — Не за что, — ответила я почти так же, хотя и попыталась придать себе непринужденности.       Северус медленно повернулся, встречаясь со мной взглядом. Его глаза смотрели на меня внимательно, задумчиво, заставив моё сердце пропустить очередной глухой удар.       — У тебя получается намного лучше, чем у меня, — констатировал он, и на губах появилась лёгкая, почти застенчивая улыбка, а я не нашла, что ответить, покрывшись красными пятнами и всеми силами удерживая дымку.       И с тех пор это стало нашей новой привычкой. Каждый раз, когда волосы начинали мешать ему, Северус искал меня взглядом — в коридоре, в библиотеке, в Большом зале. Иногда просил словами: «Авелин, можешь помочь?». Иногда просто подходил и молча садился рядом, протягивая заколку или поворачиваясь спиной, и я уже знала, что делать.       Это было странно интимно — прикасаться к его волосам, к его коже, чувствовать, как он расслабляется под моими руками. Видеть, как он доверяет мне в этом маленьком, но важном моменте.       Но были и другие изменения: сам Северус стал немного другим — более уверенным и открытым. На Трансфигурации в четверг профессор МакГонагалл спросила, кто может продемонстрировать особенно сложное превращение — неодушевлённого предмета в живое существо. Обычно Северус молчал на таких моментах, даже если знал ответ. Смотрел в парту, ждал, пока спросят кого-то другого.       Но в этот раз он поднял руку. Не сразу — секунду поколебался, — но поднял её уверенно и высоко. И МакГонагалл удивлённо приподняла брови.       — Мистер Снейп? Прошу.       Северус встал, взял палочку и прошёл к её столу. Спина была прямой, голова — поднятой. Никакой привычной сутулости. Он чётко произнёс заклинание, взмахнул палочкой — и подушка на столе превратилась в маленькую сову, которая заухала и захлопала крыльями.       Класс ахнул, и даже Сириус и Джеймс на задней парте перестали переговариваться.       — Превосходно, мистер Снейп, — произнесла МакГонагалл с неподдельным одобрением. — Десять очков Слизерину. Это была безупречная работа.       Северус кивнул — не пробормотал «спасибо», как обычно, а встретил её взгляд и кивнул с лёгкой, сдержанной улыбкой. Потом вернулся на место, и я видела, как его плечи расправлены, как уверенно он двигается.       И я была безумно, почти невыносимо горда. Хотелось вскочить и крикнуть: «Видите?! Видите, какой он невероятный?!»       Но, к сожалению, это заметил кое-кто другой. Я начала видеть Лили Эванс рядом с ним чаще, чем раньше. Она подходила к нему в коридорах, останавливала между уроками, стреляла зелеными глазами и улыбалась той своей яркой, открытой улыбкой, от которой хотелось закатить глаза. И Северус останавливался, терпеливо объясняя ей то, что на самом деле она могла понять и сама. Однако она очень старательно разыгрывала перед ним «дурочку», которая ничего не понимает и не может без его помощи, вынуждая уделять ей больше времени, как это было раньше.       И это безумно раздражало, ведь я не могла ничего изменить. Не могла подойти и сказать: «Не смей с ним разговаривать, он мой», потому что он не был моим. Мы всё ещё были друзьями. Он помогал мне с обскурностью, был рядом на всех занятиях, смотрел на меня иногда так, что сердце замирало, но между нами не было ничего, о чём я так страстно мечтала, засыпая каждую ночь и просыпаясь каждое утро.       А Лили… Лили ведь так и осталась его первой любовью. Той самой рыжеволосой девочкой из его детства, о чём она так «мило» напомнила при Слизнорте. Той, ради которой он будет годами следить за её сыном-оболтусом, тайно вытаскивая его из разных передряг. И будет это «После стольких лет? Всегда», которое почему-то особенно остро врезалось в мою память от прошлой жизни. От этого становилось почти так же тошно, как и тогда, в апреле, но только как будто бы в тысячи раз сильнее.       Ведь быть «не чужим человеком» и «уголком» это не тоже самое, что и любимой девушкой. И все эти чувства начали пробуждать во мне самый настоящий эгоизм. К своему стыду, я пожалела, что отдала ему эту заколку, что старалась показать всем, какой он на самом деле замечательный, ведь теперь он сиял не только для меня одной.       И с каждым разом этот лёд становился тоньше, а счастье от его присутствия смешалось со странной тревогой. Может, мне вернуться к стратегии «Не можешь обороняться, атакуй»? А если мои чувства всё-таки ставят его в неловкое положение?       Самое сложное во всей этой ситуации то, что по поступкам Северуса нельзя было сказать наверняка, достаточно ли у него, как говорила Дора, «пространства» и успел ли он «выдохнуть». Потому что наше общение оставалось настолько же комфортным и доверительным, насколько и до странного… тактильным. И это не считая волос, легких касаний во время уроков и тому подобного.       Так, в первую субботу октября состоялась очередная встреча Клуба слизней, на которую я пошла уже вполне себе добровольно, ведь мы с Северусом наметили небольшое «представление», которое он предложил сам.       Кабинет Слизнорта был уже полон. За большим круглым столом сидели знакомые лица: Люциус и Цисси — она что-то тихо говорила ему, положив изящную руку на его запястье. Регулус опять делал вид, что он самый серьезный, и читал какую-то книжку. Ричард обсуждал что-то с Летицией, но как будто бы без явного интереса. А Эванс разговаривала с девочкой из Пуффендуя, чьё имя я никак не могла запомнить.       Северус уже был там — сидел между пустым местом и Ричардом, что-то разглядывая на белой скатерти. Я села рядом с ним, и он поднял взгляд, кивнув в приветствии.       — Добрый вечер, мои дорогие! — профессор Слизнорт вошёл в кабинет, потирая руки. — Как же чудесно видеть вас всех! Располагайтесь, располагайтесь!       Он опустился в своё кресло во главе стола, и встреча «избранных» началась. Обсуждали последние успехи, делились планами на будущее. Слизнорт рассказывал очередную историю о своём знаменитом выпускнике, работающем теперь в Министерстве.       — Профессор Слизнорт, — окликнула я во время паузы в разговоре, — а можно нам с Северусом продемонстрировать одно заклинание? Мы недавно его доработали.       — Как чудесно! — Слизнорт просто засверкал от интереса. — Конечно, покажите! Я обожаю смотреть на творчество молодых талантливых волшебников!       — Только, пожалуйста, без взрывов, Авелин, — Люциус повернулся ко мне, приподняв одну бровь с лёгкой, но едкой усмешкой. — В прошлый раз ты чуть не сожгла Совятню.       — Конечно, дорогой брат, — ответила я с невинной улыбкой, хотя захотелось поджечь уже именно его. Ну и когда он уже угомониться со своими «припоминаниями»? Этот «прошлый раз» был ещё на втором курсе! — Северус, — я протянула ему ладонь, — окажешь мне честь?       Он замешкался на секунду, глядя на мою ладонь, ведь мы не обговаривали, что колдовать будет именно он. Однако быстро взвесил все «за» и «против», сдержанно кивнув.       — Конечно, — Северус достал палочку из кармана мантии и взял мою ладонь в свою, от чего по коже пробежала едва ощутимая дрожь. Он навёл палочку на наши сложенные ладони и тихо произнёс: — Universo Superare.       Магия откликнулась мгновенно — на моей ладони начала формироваться миниатюрная Вселенная. Крошечные звёзды зажигались одна за другой, планеты медленно вращались на своих орбитах, туманности переливались всеми цветами радуги. За столом кто-то ахнул.       А Северус лёгким движением подбросил мою руку вверх — и Вселенная взмыла к потолку, расширяясь, заполняя всё пространство над нашими головами. Звёзды сияли так ярко, что казалось, мы сидим под настоящим ночным небом. Млечный путь тянулся через весь потолок. Падающие звёзды оставляли за собой светящиеся следы.       — Мерлин… — выдохнула Нарцисса, запрокинув голову. — Как здорово…       — Совершенно потрясающе! — профессор Слизнорт захлопал в ладоши. — Северус, Авелин, это просто великолепно! Какая точность исполнения! Какая красота!       Я смотрела на потолок, восхищаясь игрой света, хотя краем сознания отмечала совсем другое. Северусу не было нужды держать мою руку так долго — заклинание уже работало и Вселенная парила над нами. Но он всё равно делал это, почти демонстративно. Более того, его большой палец медленно провёл по моим костяшкам — один раз, едва заметно, но я ощутила это почти всем телом. От этого зрелища одна из бровей Люциуса взмыла вверх, а Регулус странно скривился.       Я отвернулась от них и встретилась с его глазами. Северус смотрел не на Вселенную над нами, не на восхищённые лица вокруг стола, а на меня. С той мягкостью в бездонных глазах, которая заставляла сердце замирать и ускоряться каждый раз практически одновременно.       — Северус, — голос Слизнорта вернул нас обоих в реальность, — это действительно выдающаяся работа! Где вы научились такому сложному астрономическому колдовству?       Он медленно — слишком медленно — разжал пальцы, отпуская мою руку. Я почувствовала холод там, где только что было его тепло.       — Это было заклинание Авелин, профессор, — ответил он, наконец отрывая от меня взгляд и поворачиваясь к Слизнорту. — Я только помог с технической стороной — астрономическими расчётами и стабилизацией магической структуры.       — Не скромничай, — возразила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Без твоих знаний это была бы просто россыпь светящихся точек. Ты перевел целую работающую модель Вселенной с ладони на потолок.       — Работа в паре всегда даёт лучшие результаты, — произнёс Северус, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Особенно когда партнёр понимает тебя с полуслова.       Я замерла, уставившись на него. Эти слова… они прозвучали так… интимно. Так значительно. Как будто он говорил не только о заклинании.       Мои собственные слова взаимной похвалы или возражения застряли в горле. Я открыла рот, пытаясь что-то ответить, но не смогла выдавить ни звука. Просто смотрела на него, чувствуя, как щёки начинают гореть. А Северус держал мой взгляд — спокойно, уверенно, с той же нежностью в глазах. И что-то в этом взгляде говорило мне, что он прекрасно понимал, что сказал. И как это прозвучало.       Люциус странно хмыкнул — тихо, почти неслышно, но я уловила этот звук. Обернулась и увидела, как он смотрит на нас с приподнятой бровью и лёгкой, знающей усмешкой. Как будто наблюдал за чем-то очевидным для всех, кроме нас самих.       Я быстро отвела взгляд, чувствуя, как краснею ещё сильнее, и случайно наткнулась на Лили. Её лицо было совершенно нечитаемым: никакой улыбки, никакого восхищения, что сияло там минуту назад. Она просто смотрела на Северуса — долго, задумчиво, словно пытаясь что-то понять. Потом её взгляд скользнул на меня, на наши руки, всё ещё лежащие рядом на столе, и что-то непонятное мелькнуло на её лице, чему мне не хотелось давать определение.       — Блестящая работа! — голос Слизнорта разорвал напряжённый момент. — Вы оба показали превосходное владение магией. По двадцать пять очков Слизерину и Когтеврану!       — Спасибо, профессор, — пробормотала я, благодарная за возможность отвести взгляд от Эванс.       — Кстати, о совместных достижениях! — Слизнорт потёр руки, явно довольный собой. — Я хотел объявить, что планирую организовать особый приём на Хэллоуин! С музыкой, танцами и праздничным ужином. Что скажете?       За столом оживились. Нарцисса наклонилась к Люциусу, что-то тихо говоря. Регулус отложил книгу, проявив редкий интерес. Летиция обменялась взглядом с Ричардом, но его как будто больше обрадовало то, что я принесла нашему факультету победные очки, а не отобрала, как бывало обычно.       — Профессор, — Лили подалась вперёд, и на её лице снова появилась игривая улыбка, хотя глаза оставались задумчивыми, — а костюмы будут? Ведьмы, вампиры, привидения?       — Традиции магглов, безусловно, интересны, моя дорогая Лили, но я думаю о более классических костюмах, — Слизнорт вежливо рассмеялся. — Парадные мантии, вечерние платья, возможно, в историческом стиле.       — Ах, понятно, — Эванс кивнула, и я заметила лёгкое разочарование в её голосе.       — Звучит замечательно, — воодушевилась Цисси, и её светлые глаза заблестели. — Я как раз видела в последнем выпуске «Ведьминой моды» потрясающую подборку вечерних платьев!       — Превосходно! — одобрил Слизнорт. — Тогда жду вас всех на приёме тридцать первого октября, в восемь вечера. Приглашения с подробностями разошлю в течение недели. Будет живая музыка, танцы, изысканные блюда… — он мечтательно закатил глаза. — О, как я люблю Хэллоуин!       А я поняла, что особо не люблю ни танцы, ни вечерние платья, ни в принципе официальные приёмы, ведь они подразумевают пару — хоть, в случае Слизнорта, и формально.       Мы с Северусом не поднимали вопрос о том, с кем пойдём на Хэллоуин. Вообще. Ни разу. Даже когда встречались в оранжерее для очередного обсуждения дымки, даже когда я собирала его волосы перед уроками, даже когда сидели рядом на Зельеварении.       Я была убеждена, что он просто увлечён уроками по Трансгрессии — они начались в октябре, и Северус относился к ним со всей серьёзностью. Приходил на встречи немного рассеянный, рассказывал о сложностях концентрации и визуализации точки назначения. А ещё всё время переживал, что моя обскурность проявит себя при всех в Большом зале, хотя я уже могла её контролировать — может, именно это и «ломало» его концентрацию.       Но в глубине души я осознавала горькую правду: он не поднимал эту тему, потому что, скорее всего, уже решил, с кем пойдёт. И этим «кем-то» была, вероятно, Лили. Поэтому я начала сама старательно избегать любых разговоров о приёме. Когда Дора и Ксено спрашивали, пойду ли я с кем-то, отвечала уклончиво. Когда Нарцисса и Елена обсуждали за чаем фасоны платьев, я кивала и улыбалась, но не вдавалась в детали.       Потому что мысль о том, что Северус может пригласить меня, была болезненно соблазнительной, чтобы позволить себе надеяться. А мысль о том, что он пригласит Лили, была просто болезненной сама по себе, чтобы о ней говорить.       К тому же, мне не хотелось вновь ставить его в неловкое положение, как после июльского бала в нашем поместье, когда всем и каждому было интересно, кем был тот «мистер Ворон», с которым Авелин Малфой сбежала из зала. Потому что если Люциус и дал мне «карт-бланш» на наше с ним общение, это совсем не означает, что последствия такой «публичности» обойдут нас стороной снова.       И тут я скорее переживала не за себя, — мне в статусе «позорища», если так подумать, уже неплохо живётся, — а именно за Северуса, ведь он только-только начал полноценно вливаться в коллектив и вести социально-активную жизнь. Боюсь, какая-нибудь мимолетная статейка в Пророке может стать для него ударом, который возродит пропасть между нами и откатит общение до уровня «Привет. Пока. Что задали?».       Однако я всё-таки погорячились, предположив, что Северуса абсолютно не беспокоит этот треклятый приём.       За неделю до Хэллоуина я застала его в библиотеке. Обычно по средам после Трансгресии мы встречались в оранжерее, но Северус сказал, что ему нужно кое-что доделать. И, естественно, я решила «невзначай» заглянуть, чтобы передать ему свежие заметки о дымке, которые обещала показать.       Но нашла его в дальнем углу читального зала — в том самом укромном месте за высокими стеллажами с древними фолиантами, куда редко заглядывали студенты. Он сидел, склонившись над столом, усиленно что-то читая и делая заметки на пергаменте. Перо летало по бумаге, оставляя аккуратные строчки его узнаваемым почерком.       И самое интересное — он явно прятал от меня корешок книги. Как только услышал мои шаги, прикрыл её рукой, словно школьник, застукнный за чтением чего-то запретного или непотребного.       — Что это ты так увлечённо изучаешь? — спросила я, опускаясь на стул напротив. — «Тёмные артефакты и их применение»? «Запретные ритуалы древних магов»?       Северус поднял взгляд, и я заметила лёгкий румянец на его щеках.       — Ничего такого, — пробормотал он уклончиво, но руку с корешка не убрал.       — Северус, — я наклонилась вперёд, сцепив пальцы на столе и глядя на него с любопытством. — Мы уже достаточно давно знакомы, чтобы ты понимал — чем больше ты что-то скрываешь, тем сильнее мне хочется это узнать. Так что давай по-хорошему. Что там?       Он замялся, переводя взгляд с меня на книгу и обратно. Потом выдохнул и медленно убрал руку, открывая обложку. «Манеры и этикет высшего волшебного общества». Несколько секунд я просто смотрела на книгу, пытаясь осмыслить увиденное. Потом перевела взгляд на Северуса. Он избегал моих глаз, делая вид, что сосредоточен на своих заметках.       — Северус, — позвала я тихо, и в голосе, против моей воли, прорвалось удивление. — А это… зачем?       Он помолчал, продолжая что-то черкать на пергаменте. Потом отложил перо и посмотрел на меня — быстро, почти украдкой.       — Для приёма, — ответил он коротко.       — Для приёма, — повторила я медленно, стараясь понять. — Но ты и так хорошо воспитан.       — Но этого очевидно не достаточно, — возразил он тихо, наконец встречаясь со мной взглядом. — И единственный раз, когда я был на подобном мероприятии, я чувствовал себя… неловко. А тут, у Слизнорта, точно будут те, кто заметит каждый мой промах.       — Ты слишком переживаешь, — сказала я мягко. — Никто не будет следить за каждым твоим движением. Это просто вечеринка.       — Для тебя — просто вечеринка, — он непримиримо качнул головой. — Ты выросла в этом мире. Ты знаешь все эти правила с детства практически так же, как нужно дышать. А для меня… — он замялся, и я видела, как напряглись его плечи. — Для меня это всё равно что экзамен.       — Северус…       — Я серьёзно, Авелин, — перебил он, и в голосе прорвалась редкая искренность. — Здесь написано, что «приличный мужчина» должен подходить к даме с определённой стороны. Что нужно произнести формальное приглашение на танец, а не просто спросить «потанцуем?». Что есть разница между поклоном для незнакомой дамы и для знакомой. Я не знал половины этого!       Он провёл рукой по лицу, и я заметила усталость в его движениях.       — Я не хочу выглядеть… глупо, — закончил он тихо. — Не в этот раз.       Сердце сжалось до боли. Он так старался. Так волновался. И всё ради того, чтобы произвести впечатление. Но на кого?       — Авелин, — позвал Северус, и я вздрогнула, возвращаясь в реальность.       — Да?       — Можешь… помочь мне разобраться? — спросил он острожно, почти неуверенно. — С некоторыми моментами. Здесь столько нюансов, что я путаюсь.       — Конечно, — я попыталась натянуть приветливую улыбку, хотя к горлу поступила тошнота. Для кого он так упирается? — Что именно непонятно?       — Вот здесь написано про приглашение на танец, — Северус выдохнул с явным облегчением и придвинул книгу ближе, показывая на абзац. — «Джентльмен обязан подойти к даме, совершить лёгкий поклон и произнести формальное приглашение, глядя ей в глаза». Но какие именно слова использовать? Есть какая-то формула?       Я взглянула на текст, потом на Северуса. Он смотрел на меня с таким серьёзным, сосредоточенным видом, словно это был вопрос жизни и смерти.       — Обычно говорят что-то вроде: «Окажете ли мне честь этим танцем?» или «Могу ли я пригласить вас на следующий вальс?», — объясняла я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Главное — быть вежливым и уверенным. Смотреть в глаза, когда говоришь. И улыбаться — не широко, но… приветливо.       — А целовать руку? — неожиданно поинтересовался он живо, но тут же осёкся. — То есть… я видел, как Регулус приветствовал тебя на балу…       — Это не обязательно, — отчеканила я резче, чем подразумевал вопрос. — Этого… нет в базовом этикет для официальных приёмов.       — Тогда зачем? — откровенно допытывался Северус.       — Этот жест показывает близость, иногда намерения, — пояснила я уже более сухо. — Но делать это… не обязательно.       — Понятно, — он медленно опустил взгляд к пергаменту и сделал ещё одну пометку.       Мы сидели молча несколько секунд. Я смотрела на его склонённую голову, на мою заколку в его волосах, на аккуратные строчки текста на пергаменте. И думала о том, как больно будет смотреть, как он использует эти знания с кем-то другим. Как он будет приглашать Лили и вальсировать с ней, пока я буду заливать своё горе вином…       — Авелин, — позвал он снова, отвлекая меня от созерцания собственных костяшек на руках.       — Да? — отозвалась я уже бесцветно. Он помедлил, теребя край пергамента пальцами. Потом выдохнул и посмотрел на меня — быстро, почти украдкой, как будто боялся моей реакции.       — А можешь… потренироваться со мной? С вальсом? — от этих слов сердце пропустило удар. Затем ещё один, и ещё. Но в этом не было былого трепета. — Я… помнишь, летом я постоянно сбивался? Наступал тебе на ноги, путал шаги. А на приёме… — он сглотнул. — Я не хочу спотыкаться, как в прошлый раз. Не хочу выглядеть неуклюжим.       Хотелось встать и уйти. Хотелось сказать «нет». Хотелось спросить: «Зачем тебе это? Для кого ты так стараешься?». Но вместо этого я услышала собственный голос — ровный, почти приветливый:       — Конечно, когда хочешь начать?       — Может… сегодня вечером? — Северус поднял глаза, и на его лице отразилось такое облегчение, что сердцу стало ещё больнее. — В оранжерее? Я принесу музыкальную шкатулку Люциуса — он дал мне её на время. Так… будет проще тренироваться — под музыку, а не под счёт.       — Хорошо, — кивнула я, растягивая губы в том, что должно было походить на улыбку. — После ужина?       — Да, — он уже начал собирать вещи, и в его движениях читалось облегчение.       Вечер наступил слишком быстро. Я пришла в оранжерею за несколько минут до назначенного времени, надеясь собраться с мыслями и вернуть себе крупицы самообладания, которое рассыпалось прахом, стоило Северусу просто посмотреть в мою сторону.       Половицы скрипнули, и я вздрогнула. Северус вошёл, прикрывая за собой дверь и держа в руках элегантную деревянную шкатулку с серебряными руническими символами на крышке — музыкальный проигрыватель Люциуса, который я видела в его комнате летом.       — Ты уже здесь, — констатировал Северус, словно оповещая себя самого.       — Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Решила прийти пораньше.       Он установил шкатулку на старый покосившийся столик у стены, провёл палочкой по рунам. Оранжерею наполнила тихая мелодия — классический вальс, медленный и плавный, с лёгким налётом грусти. Та самая мелодия, под которую мы танцевали на летнем балу.       — Готов? — спросила я, поворачиваясь к нему.       — Готов, — кивнул он, делая шаг ближе.       — Тогда вспомним позицию, — я выпрямилась, стараясь выглядеть по-учительски строго. — Правую руку на мою талию. Левой возьми мою правую.       Северус медленно поднял руку. Его пальцы коснулись моей талии — осторожно, почти робко, но даже через ткань жилета и рубашки я ощутила тепло его ладони, и оно обжигало. Другой рукой он взял мою ладонь, и наши пальцы переплелись.       Я подняла свободную руку на его плечо, и под моей ладонью приступили мышцы, напряжённые от волнения.       — Помнишь шаги? — спросила я тихо, не решаясь поднять взгляд выше его подбородка.       — Вперёд-в-сторону-вместе, назад-в-сторону-вместе, — повторил он, и я услышала, как слегка дрогнул его голос.       — Правильно. Начнём медленно. Не смотри под ноги, смотри на меня, — я подняла взгляд и встретилась с его глазами, что стало моей очередной огромной ошибкой.       Потому что он смотрел на меня с той же мягкостью, что и на встрече слизней. С той же сосредоточенностью, словно в этот момент в мире существовала только я.       Мы начали двигаться под музыку. Первые несколько тактов были неуверенными — Северус сбивался с ритма, смотрел то на меня, то себе под ноги, явно боясь наступить. Но постепенно его движения стали более плавными. Он начал чувствовать музыку, находить баланс.       Его рука на моей талии медленно подтянула меня ближе — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Расстояние между нашими телами сократилось до нескольких сантиметров. Я чувствовала тепло, исходящее от него. Чувствовала, как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Чувствовала запах его волос — морской бриз с травяными нотками.       Мы кружились под медленную мелодию, и я понимала — это пытка. Быть так близко. Чувствовать его прикосновение. Видеть, как он смотрит на меня. И понимать, что всё это — подготовка к танцу с другой.       — У тебя хорошо получается, — прошептала я, потому что молчание становилось невыносимым.       — Потому что ты ведёшь, — ответил он так же тихо. — Как и в прошлый раз.       Его большой палец снова провёл по моим костяшкам — медленно, задумчиво. От этого прикосновения по коже пробежала дрожь.       Мы сделали ещё несколько кругов. Музыка лилась вокруг нас, окутывая тёплым звуком. Золотистый свет падал на его лицо, выделяя скулы, линию челюсти. Моя заколка поблёскивала в его волосах каждый раз, когда он поворачивал голову.       И тут он нарушил тишину вопросом, который заставил меня споткнуться:       — А тебе… не нужно идти с Регулусом?       Я едва не сбилась с шага. Северус удержал меня, крепче сжав руку на талии.       — Что? — выдохнула я. Зачем он опять вспоминает про него?       — Регулус Блэк, — повторил он, и в его голосе прозвучала странная напряжённость. — Разве у вас не было каких-то… договорённостей? Ведь он…       — Ах, это, — я усмехнулась в этот раз почти с весельем, ведь история была действительно занимательной и грела мне душу последние несколько дней. — Как ни странно, нет. И всё благодаря Сириусу.       — Чего? — Северус моргнул, явно не ожидая такого ответа. — А такое возможно?       — Да, — кивнула я, продолжая двигаться в такт музыке. — Его побег устроил «пересменку»: из-за старых договорённостей Блэков и Ламберте теперь Елена — «обещанная» невеста Регулуса, а не беглеца Сириуса.       Северус нахмурился, и что-то потемнело в его взгляде.       — Но разве это правильно? — произнёс он тихо, и в голосе прорвалось возмущение. — Как будто она вещь…       — Да, это просто ужасно, но у нас так всегда, — согласилась я, хмыкнув. Это он ещё не слышал, какими бранными словами Ламберте крыла Сириуса и всех Блэков, когда мы виделись последний раз пару дней назад. — Но самое интересное — Елена хочет быть с Ричардом Адерли, и это её принципиальная позиция. А Регулус слишком «благороден», чтобы так с ней поступить. У них, в принципе, хорошие отношения с детства.       — Ну, а ты… — начал Северус, и его рука на моей талии слегка напряглась.       — А я Малфой, — перебила я практически с гордостью. — И мы не «донашиваем» женихов за другими. Папа оскорбился таким поведением Блэков и закрыл вопрос помолвки.       Он смотрел на меня долго — так долго, что я начала нервничать. Потом медленно кивнул, и мы продолжили танцевать.       Но что-то изменилось. Он держал меня чуть крепче. Смотрел внимательнее. Дышал чуть неровнее.       Мы сделали ещё несколько кругов под грустную мелодию. Я чувствовала каждое его прикосновение — пальцы на талии, ладонь, сжимающую мою руку, тепло его тела так близко от моего. И эта моя очередная самовольная пытка была настолько сладкой, что было страшно ощутить горечь, которая должна была за ней последовать.       — А с кем ты тогда… — Северус снова нарушил наше молчание, но уже тем, на что я не хотела давать ему ответа.       — Одна, — перебила я неуместно резко, — Я хочу пойти на приём одна.       Он замер на мгновение, и музыка продолжала играть вокруг нас, но мы больше не двигались. Просто стояли в танцевальной позиции, глядя друг на друга.       — Вот как… — произнёс он очень тихо, и в его голосе прозвучало что-то, что я не смогла расшифровать.       — Да, — кивнула я, отводя взгляд. — А теперь давай продолжим, тебе ещё нужно отработать повороты…       — Авелин, — позвал он, и его рука на моей талии сжалась крепче, не давая отстраниться.       — Что? — я подняла взгляд, и сердце пропустило удар от того, как он смотрел на меня — внимательно, изучающе, с какой-то непонятной решимостью в тёмных глазах.       — Почему одна? — спросил он тихо, а у меня не было толком заготовленного ответа. Скорее, в этот самый момент меня посетила мысль, что лучше вообще весь этот вечер просидеть в своей комнате, чтобы не видеть того, как он будет танцевать с Лили.       — Потому что это не обязательно, — выдавила я, притворно улыбаясь, чтобы придать словам непринужденности. — Ты же знаешь, я не очень жалую…       — Но ты любишь танцевать, — возразил он, и в голосе прозвучала серьёзная нотка.       — Что? — удивилась я его предположению. — Почему ты так решил?       — Я вижу это сейчас, — ответил он просто. — И помню, как ты… мы танцевали на том балу в июле. Мне казалось, тебе это нравится…       — Может быть, — согласилась я тихо, опустив взгляд, хотя внутренний голос болезненно вопил, что да, мне правда нравится танцевать. Однако дело совершенно не в процессе, а в том, кем являлся мой партнёр. — Однако возможность потанцевать не подразумевает наличие официального партнера, верно? Я… посмотрю по своему настроению уже на приёме, решу — хочу танцевать или нет.       Северус продолжал смотреть на меня долго, задумчиво. Его большой палец снова провёл по моим костяшкам — медленно, почти нежно, хотя это и казалось иллюзией моего воспаленного сознания.       — Тогда продолжим? — спросил он наконец.       Я кивнула, не в силах говорить, и мы снова начали кружиться под грустную мелодию. Но теперь Северус держал меня ещё ближе — настолько близко, что я чувствовала биение его сердца. Видела, как его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах, возвращается к глазам. И не могла никак понять, как он может смотреть на меня так томно, как на кого-то по-настоящему важного, но при этом идти с другой и даже… не подумать о том, что я жду его приглашения. Наверное, я бы могла счесть его невероятно жестоким подлецом. Могла бы… если бы не влюбилась так сильно.