Позорище

      Кажется, я окончательно запутался в том, что происходит между мной и Авелин, ведь абсолютно не понимаю, почему она с такой хирургической точностью обрубила все мои попытки пригласить её на приём. Особенно, когда я так долго набирался смелости и подбирал удачный момент.       И это довело меня до состояния, близкого к исступлению. Потому что я не понимал — почему? Почему она не может просто хотя бы дослушать то, что я говорю? И если она не хочет идти со мной, почему не сказать прямо? Ведь Авелин никогда не стеснялась говорить то, что думает. Она бросила Регулусу Блэку в лицо отказ перед половиной высшего общества, рассказала мне про свою болезнь, признавалась в любви и в том, что её первый поцелуй со мной ей понравился. Но простое приглашение на приём — вот это она не может услышать?       Или проблема всё-таки во мне? Эта мысль засела занозой, от которой невозможно было избавиться. Может, она изменила своё отношение? Наши встречи в оранжерее, то, как она смотрит на меня иногда — словно я единственный человек в комнате, как смущается, теряя контроль над обскурностью… Может, для неё это всё было… просто странной формой дружбы? Близостью, но без того, о чём я думал каждую ночь, засыпая с её заколкой на тумбочке?       Это звучало, как полный бред, однако сложившаяся неопределённость сжирала меня изнутри медленно, но методично. Но какого бы ответа я ни получил, я решил, что на приёме обязательно приглашу Авелин на танец. И проведу вечер именно с ней — пусть она увёртывается сейчас, пусть не даёт мне сказать то, что я хочу, но там, в кабинете Слизнорта, перед всеми, ей придётся дать ответ. Хотя бы один чёткий ответ вместо этих бесконечных недомолвок.       Флакон Феликс Фелицис лежал на столе передо мной, отбрасывая золотистые блики на стену спальни Слизерина. Я смотрел на него уже минут десять, взвешивая за и против.       С одной стороны, использовать зелье удачи для приёма казалось… нечестным. Как будто я не мог справиться сам, как будто мне нужна была магическая подпорка, чтобы не опозориться. С другой стороны, это была Авелин Малфой — со своей спонтанностью, непредсказуемостью и способностью превращать любое мероприятие в непредвиденную авантюру. И если учесть, что на приёме будут Люциус, Регулус, половина Клуба слизней и сам Слизнорт, жаждущий светских разговоров и танцев… мне действительно нужна была удача. Вся, какую только можно получить.       Я достал пустой флакончик — маленький, рассчитанный примерно на четверть исходного объёма — и осторожно начал переливать золотистую жидкость. Двенадцать часов в полном флаконе. Значит, три часа — это ровно четверть. Достаточно, чтобы пережить начало вечера, первые танцы, разговоры. Но не настолько много, чтобы потом жалеть о том, что я наделал под действием зелья.       Потому что Феликс Фелицис делал человека не просто удачливым — он делал его смелым — даже чересчур. И если я выпью всё сразу, то к концу вечера могу наговорить или сделать такое, о чём буду вспоминать с содроганием всю оставшуюся жизнь.       Сам Хэллоуин начался с того, что Люциус ворвался в спальню без стука — как обычно, словно это было его личное владение, а не общая комната на троих.       — Снейп, — бросил он, не поздоровавшись, и кинул на мою кровать аккуратно свёрнутый свёрток. — Примерь.       — Что это? — Я поднял взгляд от книги, которую нервно листал, и уставился на него.       — Костюм, — Люциус закатил глаза, словно объяснял что-то очевидное ребёнку. — Для приёма. Твой уже безнадёжно устарел.       Я развернул свёрток. Внутри оказался безупречный вечерний костюм — чёрный, из плотной, дорогой ткани. Парадная мантия тоже была там — строгая, элегантная, явно сшитая на заказ.       — Но это как-то… — начал я, чувствуя, как внутри поднимается знакомое неудобство.       — Заткнись и примерь, — перебил он, скрестив руки на груди. — Не хочу, чтобы ты позорил мою сестру в каком-то потрёпанном тряпье.       Я замер, держа костюм в руках, и не знал, что сказать. С одной стороны, это было приятно — то, что Люциус вообще об этом думал, что счёл нужным потратить время и деньги, что он вообще начал практически «задаривать» меня вещами, по типу нового шампуня, которым я раньше не уделял должного внимания. С другой — мне было до боли неудобно. Потому что я не хотел выглядеть в его глазах попрошайкой. Не хотел казаться тем, кто не может себе позволить приличную одежду и поэтому вынужден принимать его подачки.       — Я не хочу, чтобы… — попробовал я снова, но Малфой только закатил глаза ещё выразительнее.       — Не неси ерунду, Снейп, — бросил он раздражённо. — Для меня один вечерний костюм — это не деньги. А вот смотреть, как ты ходишь в этом… — он скривился, окидывая взглядом мою текущую мантию, которая действительно видела лучшие дни, — это уже пытка. Так что прими это как подарок. Или как взятку, если тебе так спокойнее. Мне всё равно.       Он развернулся, направляясь к двери, но на пороге остановился.       — И да, — добавил он, оборачиваясь, — волосы тоже лучше собери, тебе так лучше. А ещё — не смей оплошать и не позорь мою сестру. Авелин, конечно, та ещё дурёха, но она всё-таки Малфой. И заслуживает, чтобы всё прошло… как полагается.       Дверь закрылась за ним, оставив меня стоять с костюмом в руках и странным чувством в груди — где-то между благодарностью, смущением и пониманием того, что Люциус Малфой доверяет мне больше, чем я думал.       Вечером, когда я спустился в гостиную Слизерина, маленький флакон уже был пуст, а в жилах разливалось тёплое, почти осязаемое ощущение уверенности. Феликс Фелицис действовал быстро — мир казался ярче, мысли — чётче, а каждое движение — правильным.       Костюм сидел идеально — Люциус, как всегда, не ошибся с размером. Чёрная ткань ложилась по фигуре безупречно, серебряные нити на жилете поблёскивали в свете камина. Я даже почувствовал себя... уместным. Словно мог действительно стоять рядом с Авелин на этом приёме, не вызывая косых взглядов.       Волосы я попытался собрать сам, используя заколку Авелин, но результат получился... неубедительным. Пряди выбивались, заколка держала ненадёжно, и вся конструкция грозила развалиться при первом же неловком движении. Я раздражённо дёрнул головой, пытаясь поправить, но сделал только хуже.       — Северус?       Я поднял взгляд. В гостиной стояла Нарцисса Блэк — в элегантном тёмно-синем платье, с волосами, уложенными в сложную причёску, усыпанную мелкими серебряными украшениями. Она смотрела на меня с лёгкой, понимающей улыбкой.       — Нарцисса? — удивился я, оглядываясь по пустой гостиной. — Ты не ушла с Люциусом?       — Задержалась, — она кивнула на мою голову, и улыбка стала чуть шире. — Хотела помочь тебе с волосами.       Я инстинктивно отступил на шаг, и моя рука потянулась к затылку, где заколка держалась из последних сил.       — Я... я не люблю, когда кто-то трогает... — начал я, и голос прозвучал резче, чем следовало.       Это была правда. Я терпеть не мог, когда кто-то лез мне в волосы без предупреждения — слишком много неприятных воспоминаний. Когда мать дёргала их в детстве, пытаясь причесать. Когда Мародёры то и дело хватались за них, таская по коридорам, от чего даже случайные прикосновения вызывали рефлекторное желание отдёрнуться.       Только вот с Авелин было... иначе. Когда её пальцы скользили по волосам, аккуратно разбирая пряди, это не вызывало напряжения. Наоборот — что-то внутри расслаблялось, затихало. Её прикосновения были медленными, осторожными, почти нежными, и от них не хотелось сбежать. Хотелось замереть и не дышать, чтобы она не остановилась.       — Мы все уже в курсе, что твоя голова — это территория Авелин, — Нарцисса усмехнулась, доставая палочку и слегка покрутив ей в воздухе. — Не волнуйся, я знаю заклинание. Даже пальцем не прикоснусь.       — Хорошо, — выдохнул, сдаваясь, ведь она явно не собиралась отступать.       Я опустился на ближайший пуф спиной к ней, выпрямив спину и стараясь не напрягаться. Нарцисса негромко что-то пробормотала, и я ощутил лёгкое покалывание магии на затылке. Невидимые нити подхватывали пряди, аккуратно укладывая их, разбирая непослушные завитки. Заколка выскользнула — я услышал тихий звук, когда Блэк поймала её в воздухе левитацией.       — А Люциус... — начал я, больше чтобы заполнить молчание, чем из реального любопытства.       — Он ушёл вперёд, — ответила Нарцисса, не прерывая работы. Я слышал, как тихо свистит её палочка, направляя заклинание. — Хочет поболтать немного с Авелин, раз уж ты не пригласил её официально.       Я сжал челюсти, уставившись в камин перед собой. И как он не прикончил меня за то, что я так и не смог это сделать? Или, может, я уже выписан из его списка «приличных мужчин»?       — Я хотел... — пробормотал я, но голос прозвучал глухо даже для моих собственных ушей.       — Я знаю, — просто ответила Нарцисса, и в её тоне не было ни осуждения, ни насмешки. Только понимание.       Повисло молчание. Я слышал, как потрескивает огонь в камине, как шелестит ткань её платья, как где-то внизу гудит замок, заполняющийся студентами, готовящимися к вечеру.       Феликс Фелицис нашёптывал мне, что сейчас — подходящий момент. Что я могу спросить то, что давно хотел узнать.       — Слушай, а... какая кошка пробежала между Люциусом и Авелин? — слова вышли неуклюже, но я продолжил: — Я просто иногда их совсем не понимаю...       Блэк негромко рассмеялась — лёгким, мелодичным звуком.       — Я иногда тоже, — призналась она. — Просто Люциус очень консервативен, а Авелин... ну, сам знаешь.       Я усмехнулся, прекрасно понимая, что она имеет в виду. Если бы не их внешняя схожесть — те же светлые волосы, те же серые глаза, те же утонченные черты лица — и одна фамилия, я бы ни за что не поверил, что они близнецы. Люциус был воплощением порядка и расчёта: каждое слово взвешено, каждый жест выверен, каждое действие подчинено строгой логике чистокровной аристократии. Он двигался по жизни, как по шахматной доске, просчитывая ходы на несколько шагов вперёд.       Авелин же была полной его противоположностью. Импульсивная, непредсказуемая, готовая в любой момент сорваться в очередную авантюру — будь то ныряние к русалкам, тестирование опасных заклинаний или побег из бального зала с «никем». Там, где Люциус строил стены, она их ломала. Там, где он следовал правилам, она их игнорировала. И именно это делало их столкновения такими взрывоопасными.       — Он думал, — продолжила Нарцисса задумчиво, и голос её стал тише, серьёзнее, — что если будет строг с ней в школе, как и их родители дома, то она когда-нибудь подстроится под его картину мира. Но на деле...       — Что? — спросил я, когда она замолчала слишком долго.       — Он очень сильно ею дорожит и чувствует себя... обязанным, — медленно, будто выбирая каждое слово, произнесла младшая Блэк. — Хотя и не всегда знает, как это правильно показать… А с поджогами её блокнотов и той пощёчиной в прошлом году он правда переборщил.       — А почему обязанным? — спросил я, отгоняя неприятное воспоминание о той сцене во дворе. Ещё и поджоги её формул, о которых я даже не догадывался…       Блэк замерла на секунду, и магия на затылке ненадолго затихла. Потом она тихо, почти на выдохе, произнесла:       — Потому что из них двоих это есть только у Авелин. Хотя обычно оно поражало именно мальчиков.       На мгновение я замер о её неожиданной откровенности. «Это». Болезнь, которая по всем законам генетики должна была достаться Люциусу — первенцу, мальчику из двойни. Но по какой-то жестокой случайности она обошла его стороной и поразила Авелин.       Внезапно многое встало на свои места. Гиперопека Люциуса. Его вспышки гнева, когда Авелин попадала в неприятности. Его контроль, который казался удушающим, почти тираническим. Постоянные замечания, придирки, попытки держать её в рамках приличий. Даже те моменты жестокости — всё это было не просто консерватизмом или семейной гордостью, а… виной? Виной за то, что он здоров, а она — нет? За то, что она может умереть от вспышки ярости, а он будет жить полной жизнью, строить карьеру, заключать выгодные браки, не думая о том, сколько камней осталось целыми в ожерелье.       И он пытался компенсировать это единственным способом, который знал — контролем. Строгостью, которая должна была уберечь её от всего, что могло ускорить конец. Даже его подарки — шампунь, костюм — были не просто знаками расположения. Это была попытка заботиться. Неуклюжая, высокомерная, странная и типично малфоевская, но всё-таки попытка.       — Готово, — объявила Нарцисса, и заклинание наконец затихло.       Я почувствовал, как что-то холодное и тонкое — явно металлическое — держит волосы, и это было не заколка Авелин. Блэк обошла меня и протянула мне её — тёмное дерево с серебряной филигранью, слегка тёплое от остаточной магии.       — Шпильку можешь оставить потом себе, — добавила она, кивая на свою работу. — К этому костюму она уместнее.       — Спасибо, — сказал я, поднимаясь с пуфа и пряча заколку в карман жилета — рядом с пустым флаконом от Феликс Фелицис.       Нарцисса улыбнулась — мягко, почти по-матерински, словно она была намного старше своих лет.       — Не за что, — ответила она, поправляя свою собственную причёску. — И не оплошай, Северус.       Я кивнул ей, выпрямил плечи и направился к выходу из гостиной. Сердце колотилось — не от страха, а от предвкушения, потому что Авелин была уже там и на этот раз она не сможет сбежать от меня.       Кабинет Слизнорта оказался преображён до неузнаваемости. Обычные книжные полки и столы исчезли, уступив место просторному залу с высокими потолками, украшенными парящими тыквами со свечами внутри. Стены были задрапированы тёмно-золотой тканью, а пол — отполирован до блеска, готовый принять танцующие пары. В углу играл небольшой оркестр — несколько зачарованных инструментов, исполняющих плавную мелодию. Столики с закусками и напитками выстроились вдоль дальней стены, а в центре зала уже кружились первые пары.       Феликс Фелицис подсказывал, что я пришёл вовремя. Не слишком рано, чтобы выглядеть излишне старательным, и не слишком поздно, чтобы пропустить что-то важное.       Я остановился на пороге, оглядываясь, и взгляд сразу нашёл её — Авелин танцевала с Люциусом в центре зала. Она была в чёрном платье — элегантном, строгом, с открытым верхом и короткими рукавами, которое подчёркивало линию плеч и изящество её фигуры. Светлые волосы были уложены волнами, падали локонами на спину, не прикрывая шею, на которой поблёскивало знакомое ожерелье из еремеевита — только теперь оно было преобразовано в колье, камни которого спускались ниже, почти до ключиц. Я машинально попытался отсчитать двенадцать штук, что были светлее других, но расстояние не позволяло рассмотреть трещины.       Люциус вёл её уверенно, безупречно, как и положено старшему брату из знатной семьи. Но Авелин хмурила брови, и по напряжению в её плечах было видно, что разговор идёт не самый приятный. Люциус что-то говорил ей, склонившись ближе, и она качала головой — не соглашаясь, как будто споря, но без обычного энтузиазма.       — Северус, мальчик мой! — голос Слизнорта вырвал меня из размышлений. Профессор подошёл ко мне, сияя, с бокалом в руке. — Как же хорошо, что ты пришёл. И как элегантно выглядишь!       — Добрый вечер, профессор, — я слегка кивнул, стараясь не показывать раздражения от его чрезмерной приветливости. — Благодарю за теплые слова.       — Располагайся, дорогой! — он жестом указал на зал. — Угощения вон там, напитки тоже. Танцуй, веселись! Молодость — это так прекрасно!       Я пробормотал что-то вежливое и направился к столу с закусками, взяв бокал игристого. Не для того, чтобы пить — алкоголь и Феликс Фелицис в сочетании могли дать непредсказуемый эффект — а чтобы занять руки и выглядеть естественно, пока ждал конца танца.       Авелин и Люциус всё ещё кружились под музыку. Он говорил, она слушала, иногда отвечая коротко, иногда усмехаясь от его слов. А я смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. На то, как платье подчёркивало каждое движение, как колье поблёскивало в свете свечей, как несколько прядей выбились из причёски, обрамляя лицо. Она была...       — Северус! — Голос вырвал меня из оцепенения.       Лили уже стояла рядом, в светло-зелёном платье, с распущенными рыжими волосами и широкой улыбкой.       — Северус! — повторила она, и её глаза непривычно загорелись. — Прекрасно выглядишь!       — Спасибо, — ответил я автоматически, возвращая взгляд к Малфоям. — Тебе тоже идёт этот наряд.       — Спасибо, — Лили убрала прядь за ухо, и в жесте было что-то застенчивое. — Но на фоне Елены и Нарциссы наверное немного блекло...       Она продолжала что-то говорить, но слова превращались в фоновый шум. Я наблюдал за Авелин, пытаясь понять, о чём они говорят с Люциусом. Почему она не дала мне пригласить её, если всё равно пришла? Если всё равно танцует? И что означало это её «если будет настроение»? То есть сейчас оно у неё есть? А если Люциус сейчас опять скажет ей что-то грубое…       — Сев? — Лили тронула меня за рукав, и я вздрогнул.       — А? — Я повернулся к ней, моргая. — Извини, задумался...       Она посмотрела на меня изучающе, потом перевела взгляд туда, куда я смотрел секунду назад.       — А ты один? — спросила Лили, и в голосе появилась лёгкая неуверенность. — Может, тоже потанцуем? Я как-то не подумала, что будет нужна пара...       — Извини, не получится… — ответил я, всё ещё не глядя на неё.       — Ты пригласил Авелин? — тут же поинтересовалась Лили, и я наконец повернулся к ней полностью.       — Нет, — признался я, сжимая бокал сильнее. — Но я бы хотел.       Лили моргнула, явно не ожидая такой откровенности. Потом прищурилась, и в зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на осознание того, что ей было неприятно.       — Она тебе правда нравится? — спросила она тихо, почти недоверчиво. — Я... видела, как ты держал её за руку в Клубе слизней и смотрел... Ты же говорил, что вы просто друзья...       В её словах был укол — лёгкий, почти незаметный, но я его уловил, хотя и не смог дать ему точное определение — что-то похожее на обиду с перемешку с замешательством.       — А что странного в том, что я влюблён, Лили? — произнёс я, глядя ей прямо в глаза. Феликс Фелицис твердил, что сейчас нужно быть честным. Что недомолвки только всё усложнят и не изменят того, что мои чувства давно изменились.       Она застыла, приоткрыв рот от удивления. Видимо, моя прямолинейность застала её врасплох, и от этого в груди залилось нечто, похожее на удовлетворение. Кажется, я понял, почему Авелин так нравится бросать людям в лицо неожиданные и смущающие истины.       — Или ты не знала, что меня может интересовать что-то кроме зелий, учебников и домашней работы? — добавил я, но в голосе прозвучала лёгкая горечь.       Сейчас понимаю, что она не могла не замечать, не знать о том, кем была для меня все эти годы, от чего изменения в её поведении в последнее время стали выглядеть, как отчаянная попытка вернуть то, чего уже нет.       — Знала, — быстро ответила Лили, и её щёки порозовели. — Но просто раньше... мы проводили больше времени вместе, а сейчас... всё так странно.       В её голосе была растерянность, и на секунду мне стало жаль, что мои слова могли показаться ей грубыми. Но только на секунду.       — Потому что мы «друзья детства», а Авелин... — я сделал паузу, подбирая формулировку, но каждая из них звучала блекло на фоне того, что я испытывал под действием зелья. — Думаю, ты сама понимаешь.       Лили нахмурилась, и в глазах мелькнуло что-то упрямое.       — Но вы же такие… разные, — произнесла она осторожно, но я прекрасно понял, что она имела в виду.       Что даже если Люциус продолжит наряжать меня, словно тряпичную куклу, это не изменит того, что пропасть между нашими социальными статусами не позволяет мне надеться на большее, чем взаимность Авелин и благосклонность её брата. И что Беллатриса была права: возможно, Абраксас Малфой действительно казнит меня, стоит мне только пересечь порог их дома. Но в этот вечер… это как будто бы не казалось такой проблемой.       — Так и есть, — согласился я, переводя взгляд обратно на танцующих. Музыка близилась к концу, мелодия замедлялась. — Но сердцу не прикажешь, верно?       Авелин и Люциус остановились, он что-то сказал ей напоследок — коротко, серьёзно — и она кивнула с таким выражением лица, словно хотела по-детски показать ему язык.       — Но ведь... — снова подала голос Лили, но я уже ставил бокал на стол позади нас.       — Извини, но мне пора, — перебил я, не дослушав. — Хорошего вечера, Лили. И будь осторожнее с алкоголем, тебе ещё рано его пить.       Я не стал дожидаться её ответа. Феликс Фелицис вёл меня вперёд — уверенно, безошибочно, туда, где Авелин и Люциус стояли в центре зала, завершая разговор. Он заметил меня первым. Его взгляд скользнул в мою сторону, и на губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка — будто он ждал именно этого момента.       — Люциус, — произнёс я, останавливаясь перед ними и стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно, без дрожи, которая угрожала прорваться. — Ты позволишь?       Он усмехнулся шире — театрально, почти насмешливо — и махнул рукой с преувеличенной галантностью, делая шаг назад и освобождая сестру. В его серых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения, но он ничего не сказал, только кивнул мне едва заметно.       Авелин повернулась ко мне, и на её лице отразилось неподдельное удивление — брови приподнялись, губы приоткрылись, и на мгновение она показалась совершенно растерянной.       — Северус? — выдохнула она, и серые глаза широко распахнулись под изящными ресницами. — Почему ты...       Я не дал ей закончить. Сделал шаг вперёд — уверенный, решительный, такой, на который меня толкал Феликс Фелицис, — склонился в поклоне, как было написано в той проклятой книге по этикету, которую я штудировал последние недели. Спина прямая, одна рука за спиной, другая протянута вперёд — ладонью вверх, приглашающе.       — Окажешь мне честь этим танцем, Авелин? — произнёс я чётко, громко, так, чтобы слышали все вокруг, и смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду.       Она замерла. Несколько секунд — может, три, может, пять, но они казались вечностью — стояла совершенно неподвижно, только ресницы трепетали. Потом оглянулась по сторонам: на Люциуса, который наблюдал с довольной, почти торжествующей улыбкой и скрещёнными руками; на Нарциссу, которая прикрыла нижнюю часть лица веером, но глаза её откровенно смеялись над ситуацией; на Слизнорта, который уже поворачивался в нашу сторону с живейшим интересом, чуть не расплескивая бокал.       Я видел, как по её щекам разливается румянец — медленно, но неотвратимо, поднимаясь от шеи к скулам. Как она прикусывает нижнюю губу. Как пальцы нервно теребят складку платья.       — Ну я... — начала она, и голос дрогнул, прозвучав неуверенно. — Да? Конечно.       Последние два слова прозвучали тише, почти на выдохе, но я услышал их отчётливо. Она сделала реверанс — воздушный, невесомый, аккуратный, как и положено знатной леди из древнего рода — и вложила свою ладонь в мою. Её рука была тёплой, чуть влажной от волнения, и я сжал её пальцы — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала.       Оркестр заиграл снова — медленный вальс, классический, размеренный, с плавной мелодией, под которую мы тренировались в оранжерее. Положил руку ей на талию — так, как она учила меня, — и почувствовал, как она вздрогнула от прикосновения. Потом расслабилась.       Я повёл её, и она последовала за мной без колебаний, без запинок, словно мы репетировали это сотни или тысячи раз. Наши тела двигались синхронно — шаг, поворот, ещё шаг. Её черное платье развевалось вокруг ног, камни еремеевита поблёскивали в свете парящих свечей, отбрасывая крошечные блики на бледную кожу.       Мы кружились, и я не мог оторвать взгляда от её лица. От того, как она краснела всё сильнее — сначала щёки, потом уши, потом шея под колье. От того, как она упорно избегала моего взгляда, смотрела в сторону, на наши сплетённые руки, на что угодно, но не на меня. Но потом всё-таки встречалась взглядом — на секунду, на две — и краснела ещё больше, почти багровея, и быстро отводила глаза снова.       От того, как несколько светлых прядей выбились из укладки и падали на разгорячённую щёку, прилипая к коже. От того, как её губы слегка приоткрылись — то ли от волнения, то ли она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов, и только дышала чаще, тяжелее.       Из её рук начала подниматься еле уловимая чёрная дымка — тонкая, почти прозрачная, вьющаяся змейкой вокруг наших сплетённых пальцев.       — Авелин, держи себя в руках, — прошептал я, наклонившись ближе, почти касаясь губами её уха, так, чтобы никто больше не слышал.       — Я... я не могу, — выдохнула она, и голос дрогнул, прозвучал слабее обычного. — Она просто...       — Снова вредничает? — усмехнулся я, и дымка обскура обвилась вокруг моего запястья плотнее, заползая в рукав — прохладная, шелковистая, словно живое существо.       — Нет, просто... — она наконец подняла взгляд и встретилась со мной глазами. В серых радужках плясали огоньки от свечей в тыквах, и что-то ещё — что-то тёплое, мягкое, от чего внутри всё сжалось. — Она рада тебя видеть.       Я замер на долю секунды — на полшага между поворотами, — понимая, что она имеет в виду не дымку, а саму себя. Что это она рада. Что это её чувства выходят наружу в виде обскурности, которую она опять не может контролировать.       — Это взаимно, — произнёс я тихо, едва слышно, и сердце стукнуло так громко, что, казалось, я слышу его биение в ушах, в висках, в горле. Я был уверен — она тоже слышит.       Мы продолжали танцевать, и мир вокруг начал постепенно размываться, терять чёткость. Музыка превратилась в далёкий фон. Голоса гостей — в неразборчивый гул. Свет от парящих свечей в тыквах стал мягче, теплее, обволакивающим. Всё это отступило на задний план, потеряло значение.       Осталась только она. Только Авелин Малфой — с её румянцем, который не сходил с лица, со смущённой улыбкой, что появлялась и исчезала на губах, с почти прозрачной дымкой, что вилась между нами, словно тонкими нитями связывая наши тела воедино. Я чувствовал тепло её ладони в своей, видел, как трепещут ресницы, когда она на мгновение закрывает глаза, слышал её дыхание.       Потом музыка начала затихать — медленно, плавно, переходя в финальные аккорды. Я остановился, но не отпустил её руку. Вместо этого снова склонился в поклоне — медленно, размеренно, не отрывая взгляда от её лица — и поднёс её ладонь к губам.       Время словно замедлилось. Я видел, как её глаза расширились в шоке. Как дыхание сбилось. Мои губы коснулись её кожи — лёгкое, почти невесомое прикосновение, но достаточно долгое, чтобы почувствовать тепло, чтобы запомнить текстуру, чтобы все вокруг увидели и поняли.       — Что ты делаешь? — прошептала Авелин, и в голосе прорвалась откровенная паника.       — Ты сама говорила, что это означает близость или намерения, — произнёс я тихо, всё ещё держа её руку у своих губ, не отпуская. — Я что-то не так запомнил?       — Нет, но... — она резко оглянулась через плечо, и я видел, как напряглись её плечи, как побледнела кожа на шее. — Все же смотрят.       Я выпрямился и медленно обвёл взглядом зал, оценивая реакцию гостей.       Елена Ламберте стояла у колонны, и её идеально накрашенное лицо исказилось от шока. Она приложила ладонь ко рту — жест, который должен был скрыть удивление, но только подчеркнул его, — и глаза её расширились так, словно она стала свидетельницей чего-то скандального. Рядом с ней кто-то из младшекурсников зашептался, прикрывая также рот рукой.       Регулус Блэк застыл у противоположной стены с бокалом в руке, что замерла на полпути ко рту. Лицо было мертвенно-бледным, челюсть сжата так, что проступили желваки. Он смотрел на нас — точнее, на Авелин — с таким выражением, словно увидел что-то невозможное, невероятное, что разрушало все его планы. В серых глазах мелькнуло что-то болезненное, но он быстро отвернулся, делая большой глоток из бокала.       Слизнорт ахнул так громко и театрально, что это было слышно даже через музыку и гул голосов. Он уже двигался в нашу сторону, расталкивая гостей, расплёскивая напиток, с горящими от любопытства глазами — явно намереваясь расспросить обо всём, выудить детали, добавить эту историю в свою коллекцию связей и интриг.       Люциус и Нарцисса стояли чуть поодаль, у стола с напитками, и переглядывались. Он — с довольной, почти торжествующей усмешкой на губах, скрестив руки на груди, словно только что выиграл важную партию в шахматы. Она — прикрывая нижнюю часть лица изящным веером из перьев, но глаза её откровенно смеялись над происходящим, искрились весельем.       А Лили стояла у того же стола с закусками, забыв про бокал в руках, и смотрела на меня широко распахнутыми зелёными глазами — так, словно видела впервые в жизни. Словно тот Северус Снейп, которого она знала с детства — застенчивый, замкнутый, прячущийся за книгами, — внезапно стал кем-то совершенно другим. На её лице отражались удивление, растерянность и что-то ещё — возможно, осознание того, что всё действительно не будет уже так, как раньше.       — Я в курсе, — сказал я спокойно, возвращая взгляд к Авелин и больше не обращая внимания на все эти реакции.       Оркестр заиграл новую мелодию — более весёлую, живую, стремительную, с быстрым ритмом.       — Потанцуем ещё? — предложил я, и губы растянулись в улыбку.       Авелин улыбнулась в ответ — широко, открыто, так, что на щеках появились две очаровательные ямочки. Румянец всё ещё не сходил с лица, но в глазах плясали весёлые искорки.       — Конечно, — выдохнула она, сжимая мою руку крепче.       Мы снова закружились в танце, и на этот раз всё было совершенно иначе. Музыка задавала более быстрый темп, требовательный и энергичный, заставляя нас двигаться стремительнее, ближе друг к другу. Я чувствовал тепло её руки в своей — устойчивое, реальное, подтверждающее, что это не сон. Видел, как при каждом повороте и вращении поблёскивают прозрачные камни еремеевита на её шее, отбрасывая крошечные радужные блики на бледную кожу. Замечал, как светлые пряди выбиваются из причёски всё активнее, всё больше, обрамляя разгорячённое лицо.       — А ты тренировался сам, — протянула она с лёгкой усмешкой, когда я провёл её через особенно сложный поворот с разворотом. — Или Феликс Фелицис настолько хорош?       Я споткнулся — буквально, физически, едва не наступив ей на подол платья и на ногу.       — Откуда ты... — начал я с плохо скрываемым изумлением, но она рассмеялась — тихо, мелодично, заразительно.       — Северус, ну я же не слепая, — серые глаза лукаво сверкнули в свете свечей. — Ты действительно думал, что я не замечу, когда ты решишь его использовать? Когда ты так... сияешь?       Последнее слово прозвучало почти нежно, и от него что-то ёкнуло внутри. Я почувствовал, как уши начинают предательски гореть, как жар поднимается к щекам.       — Это было... — попытался я как-то оправдаться, подобрать слова, но она перебила меня, наклонившись ближе — так близко, что я ощутил уже знакомый аромат лаванды и гвоздики в сладком парфюме.       — Это было мило, — прошептала она, и её тёплое дыхание опалило мою щёку. — Что ты так волновался из-за этого вечера.       — Я не волновался, — соврал я автоматически, и она усмехнулась, явно не веря ни единому моему слову.       — Конечно нет, — согласилась она с преувеличенной, издевательской серьёзностью, приподнимая одну бровь. — Именно поэтому ты выпил зелье удачи.       Я хотел возразить, найти какое-то логичное объяснение, но вместо этого просто покачал головой, сдаваясь. Потому что спорить с Авелин о чём-то личном всегда было совершенно бесполезной затеей.       — Хорошо, может быть немного волновался, — признался я наконец, опустив голос. — Но ты не оставила мне выбора.       — Что? — Авелин моргнула несколько раз, и улыбка стала чуть менее уверенной, сменилась лёгкой растерянностью. — Почему это...       — Потому что ты слепая, Авелин Малфой, — перебил я её с притворной строгостью в голосе, легко, но точно ткнув пальцем в её переносицу.       Она вскинула светлые брови вверх, пытаясь состроить оскорблённую гримасу, но уголки губ невольно дрогнули. Потом она снова покраснела, отводя взгляд в сторону — смущённо, неуверенно, и это только подтвердило мою правоту.       Музыка плавно переходила в следующую мелодию, но мы оба замедлили шаг, и я понял, что танцевать больше не хочется. Или, точнее, хочется просто быть рядом — без необходимости следить за па и ритмом.       — Пойдём к столу? — предложил я, кивая в сторону закусок. — Мы так ничего и не попробовали.       — Точно, — Авелин оживилась. — Я видела там что-то с шоколадом.       Мы отошли к столам с закусками, но еда так и осталась нетронутой. Вместо этого мы увлеклись разговорами — о том, как Слизнорт уже третий раз пытается рассказать одну и ту же историю разным гостям, как Летиция Мкалистер явно недовольна вниманием Ричарда к Елене, как Регулус всё ещё стоит у стены с тем же бокалом и мрачнеет с каждой минутой.       Авелин комментировала происходящее вполголоса, наклоняясь ближе, чтобы я слышал, и от этой близости, от тепла её плеча рядом с моим, от смеха, что она пыталась сдержать, — всё внутри наполнялось чем-то лёгким и правильным, вытесняя всё остальное.       В какой-то момент Слизнорт посмотрел на нас — долгим, оценивающим взглядом, в котором читалось явное удовлетворение. Он поднял свой бокал в нашу сторону, улыбаясь так, словно только что стал свидетелем чего-то крайне выгодного для его коллекции связей. Потом отвернулся, продолжая беседу с кем-то из гостей, но я чувствовал, что этот момент он запомнит. И обязательно использует в будущем.       Я так увлёкся её присутствием, что не заметил, как приём постепенно заканчивался. Студенты расходились один за другим, музыка стихала, и даже сам Слизнорт уже клевал носом в кресле у камина, явно перебрав с напитками. Но только когда она прикрыла рот ладонью, скрывая зевок, я понял, что она устала.       — Пора? — спросил я тихо, и она кивнула, улыбаясь виноватой улыбкой.       — Извини, — пробормотала она. — Просто день был… насыщенный.       — Не извиняйся, — я отошёл назад, указывая в сторону двери. — Я провожу тебя.       Мы вышли из кабинета в полупустой коридор, где тускло горели факелы, отбрасывая длинные тени на каменные стены. Наши шаги эхом отдавались в тишине замка, и я остро осознавал, как близко она идёт — плечом к плечу, намеренно не соблюдая никаких дистанций.       — У тебя оказывается так здорово получается танцевать! — Авелин нарушила молчание, и голос её звучал восхищённо. — Признайся, ты всё-таки тренировался без меня?       — Нет, — ответил я честно. — Мне было достаточно твоих уроков.       — Тогда я талантливый учитель? — она наклонила голову набок, и в глазах плясали смешинки.       — Определённо, — подтвердил я, и уголки губ дёрнулись в улыбке.       — А ты видел, как Слизнорт под конец напился и завалился на штору? — она прыснула, вспоминая. — Я думала, он снесёт весь карниз!       — Хорошо, что МакГонагалл уже ушла, — заметил я. — Иначе завтра его ждал бы такой разнос, что Слизерин потерял бы очки только за его существование.       Авелин рассмеялась — звонко, легко, и звук разнёсся по коридору.       — Представляешь? — она прикрыла рот рукой, всё ещё хихикая. — «Минус сто очков Слизерину за то, что их декан не может держать себя в руках на собственной вечеринке!»       — Вполне в её стиле, — согласился я, и сам не удержался от усмешки.       — Вот, вот, а Флитвик... — начала она, но я окликнул её, когда мы дошли до последнего коридора перед лестницей к башне Когтеврана.       — Авелин.       Она остановилась, поворачиваясь ко мне. Ее глаза смотрели внимательно, изумлённо, и я подумал, что мне нравится так окликать её. Нравится, как она обращает ко мне эти глаза, похожие на серый агат — холодные на первый взгляд, но с тёплыми искорками в глубине, которые появляются только когда она смотрит на меня. Нравится, как на её лице отражается любопытство, лёгкая тревога, ожидание — словно я мог сказать что-то, что может в любой момент перевернуть мир с ног на голову.       И в этот момент я осознал, что хочу видеть этот взгляд каждый день. Хочу, чтобы она поворачивалась ко мне именно так — с этим тихим вопросом в глазах, с готовностью услышать, что я скажу. И чтобы она всегда смотрела так только на меня.       — Что? — спросила она, и на губах всё ещё играла улыбка.       — А тебя... ничего сейчас не беспокоит? — я сделал шаг ближе, ведь остатки зелья так и вопили, что если я не решусь сейчас, то упущу очередной удачный момент.       — Почему меня должно... — Авелин моргнула, явно озадаченная.       — Совсем ничего не злит? — я сделал ещё шаг, намерено сокращая расстояние между нами. — И не хочется... никого прибить?       На её лице тут же появилось понимание от моих неловких намёков. Щёки порозовели, и она смущённо улыбнулась, отводя взгляд в сторону.       — Да, ты знаешь... — протянула она, явно изображая задумчивость. — Кажется, кто-то пересолил тарталетки, а это так... раздражает.       — Сильно? — шепчу я, остановившись так близко, что между нами осталось всего несколько дюймов. Я видел, как трепещут её ресницы, как учащается дыхание, как на шее пульсирует жилка под камнями еремеевита.       — Очень, — выдыхает она, и взгляд метнулся к моим губам, задерживаясь там на мгновение, что показалось вечностью. — Кажется, нужны «экстренные меры»…       — Тогда я могу?... — я не успел договорить.       Она потянула меня за мантию, притягивая к себе, и сама поцеловала — решительно, без колебаний, повисая на моей шее.       Мир перевернулся. Я обхватил её за талию, притягивая ближе, и почувствовал каждый изгиб её тела сквозь ткань платья. Её губы были мягкими, тёплыми, настойчивыми, двигались против моих с такой уверенностью, что перехватило дыхание. От прикосновений в груди разлился жар — обжигающий, пульсирующий, поднимающийся волнами к горлу, к вискам, затапливающий всё остальное.       Я почувствовал, как её пальцы скользнули по моему затылку — медленно, ласково, оставляя за собой след тепла, — а потом ногти запутались в волосах, притягивая меня ещё ближе, будто боясь, что я отстранюсь.       Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышно на весь этот тёмный, пустынный коридор. Я слышал её дыхание — частое, прерывистое, — чувствовал, как она прижимается ближе, как дрожат её руки на моей шее.       Дымка поднялась из её рук — плотная, почти осязаемая, живая — и обвилась вокруг нас обоих. Прохладная, резко контрастирующая с теплом Авелин, она скользила по моим запястьям, шее, плечам, вплеталась между нами, словно пытаясь связать навсегда, а не только в этот единственный, украденный момент.       Феликс Фелицис окончательно рассеялся — я чувствовал, как самоуверенность тает, как возвращается привычная неловкость, осторожность, страх сделать что-то не так. Но это уже не имело значения. Потому что она была здесь. В моих руках. Прижималась ко мне всем телом, и целовала меня так, словно это было единственное, что имело смысл во всей вселенной.       Я углубил поцелуй, и она ответила — жадно, отчаянно, задыхаясь, — и от этого внутри что-то оборвалось, рухнуло, освобождая место чему-то новому, пугающему и прекрасному одновременно.       Когда наконец отстранился — неохотно, с усилием, — мы оба тяжело дышали. Я посмотрел на неё. Губы припухшие, покрасневшие от поцелуя. Глаза затуманенные, почти чёрные в тусклом свете факелов. Несколько светлых прядей выбились из причёски и падали на раскрасневшиеся щёки, прилипали к влажным губам. Она выглядела растрёпанной, смущённой, но одновременно с этим… такой красивой, что сложно было дышать ровно.       — Второй поцелуй... — прошептала она, и в голосе слышалось довольное удивление. Она прикусила нижнюю губу — уже припухшую от наших поцелуев — и от этого жеста внутри что-то томно сжалось. — Тоже ничего.       — Ты будешь считать? — усмехнулся я, проводя большим пальцем по её разгорячённой щеке, чувствуя, как кожа горит под моим прикосновением.       — Может быть, — улыбается она, и в глазах снова разгорается озорство, без которого мне уже сложно представить свою жизнь. — А можно третий?       Я не ответил словами. Просто наклонился снова, притягивая её за талию, и поцеловал — медленнее на этот раз, глубже, смакуя каждое мгновение. Я чувствовал, как она тает в моих руках, как её тело расслабляется, как тихий вздох срывается с губ и растворяется между нами.       Она вновь запустила пальцы в мои волосы — сначала осторожно, потом увереннее, — и я почувствовал, как аккуратная причёска Нарциссы начинает разваливаться под её настойчивыми прикосновениями. Пряди высвобождались одна за другой, падая на лицо, но мне было всё равно.       Её пальцы наткнулись на холодную шпильку, и она замерла, прерывая поцелуй. Но губы всё ещё были так близко — на расстоянии вдоха — что я чувствовал каждое её дыхание на своих — тёплое и частое.       — Что это? — прошептала она, не отстраняясь дальше, и пальцы нащупали серебряный аксессуар. — Шпилька?       В её голосе прозвучало что-то отдалённо похожее на ревность — едва уловимое, но достаточное, чтобы я едва сдержал довольную усмешку.       — Нарцисса решила мне немного помочь... — пояснил я тихо, и слова прозвучали хрипло, потому что горло пересохло. Я ощутил весь жар её дыхания на своей щеке, на губах, и это было почти невыносимо.       Авелин молчала секунду — в её глазах мелькали мысли, обдумывая мои слова, — потом медленно кивнула.       — Тогда ладно, — выдохнула она, и голос прозвучал мягче, почти облегчённо.       И снова потянула меня к себе. На этот раз поцелуй был другим — более требовательным, почти отчаянным, словно она боялась, что этот момент закончится слишком быстро. Её пальцы продолжили движение в моих волосах, полностью разрушая причёску, разбирая каждую прядь, и серебряная шпилька выскользнула, звякнув о каменный пол где-то далеко внизу.       Но это уже не имело значения. Дымка поднялась плотнее, гуще, обвиваясь вокруг нас почти защитным коконом, отгораживая от холодного замка, от всего мира. Прохлада обскурности смешивалась с теплом Авелин, и я уже не различал, где заканчивается одно и начинается другое — всё слилось в единое ощущение близости и принадлежности.       Я притянул её ещё ближе — так, что между нами не осталось ни дюйма пространства, — и она ответила, прижимаясь всем телом. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось окончательно, но останавливаться не хотелось. Совсем не хотелось.       — Вообще-то комендантский час никто не отменял.       Голос разорвал тишину коридора, словно ведро ледяной воды в постели. Мы оба замерли, резко отстраняясь друг от друга, и я почувствовал, как холод ворвался в пространство между нами, вытесняя тепло. Обскурность, что ещё секунду назад вилась вокруг нас плотным коконом, тут же исчезла — растворилась в воздухе, словно пристыдили именно её, а не нас.       Ричард Адерли стоял в конце коридора, опираясь плечом о стену, с зажжённой палочкой в руке. Свет падал на наши фигуры, высвечивая каждую деталь — мои растрёпанные волосы, её раскрасневшиеся щёки, наши всё ещё переплетённые руки. На его губах играла усмешка — довольная, слегка насмешливая, и глаза откровенно смеялись.       — Или вы хотите, чтобы я снял с вас очки? — добавил он, явно наслаждаясь нашими красными лицами и учащённым дыханием, которое мы не могли скрыть. — Хотя, честно говоря, вы бы уже потеряли около десяти.       Авелин вздрогнула и прикрыла рот ладонью — то ли от смущения, то ли сдерживая смех, — но я всё ещё держал её за талию, не желая отпускать. Даже если их староста стоял и смотрел с этой идиотской усмешкой на лице.       — Не приставай, Ричи, — буркнула она, и в голосе слышалось раздражение вперемешку с облегчением от того, что это именно он, а не МакГонагалл или, что хуже, Люциус. — Иди спи.       Адерли усмехнулся шире и наконец сдвинулся с места, проходя мимо нас. Он хлопнул меня по спине — дружески, почти одобрительно, с лёгким нажимом, который явно означал «молодец».       — Удачи, Снейп, — бросил он через плечо, уже скрываясь на лестничном пролёте.       — Вот же... — Авелин покачала головой, явно недовольная тем, что он решил пройти мимо именно сейчас.       — Уже правда поздно, — я заправил выбившуюся прядь за её ухо, стараясь не думать о том, как сильно не хочу её отпускать. Пальцы скользнули по разгорячённой щеке, задержались на мгновение, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. — Увидимся… завтра? Я нашёл в библиотеке старые книги о первых работах Николаса Фламеля…       На самом деле мне было плевать на эти книги. Это был просто повод — повод снова увидеть её, провести вместе больше времени, побыть в той тишине, где только мы двое и никаких однокурсников с их комментариями. Но её глаза уже загорелись — так, как всегда загорались, когда речь шла об исследованиях… или о наших встречах.       — Да? В библиотеке? — выдохнула она, и улыбка стала шире. — Хорошо... я приду.       Она нехотя отступила к лестнице, медленно расцепляя наши пальцы — один за другим, словно оттягивая момент расставания. Дымка на мгновение вспыхнула снова — едва заметная, тонкая нить между нашими ладонями, — а потом исчезла.       Я смотрел, как она поднимается на первую ступеньку, потом на вторую, как оборачивается, бросая на меня последний взгляд. И внезапно понял, что не могу отпустить её вот так. Не сейчас. Не без ответа на вопрос, который жёг изнутри всё это время.       — Авелин, — окликнул я снова, и голос прозвучал громче в пустом коридоре. Она замерла, обернулась, и на лице отразилось удивление.       — Да? — переспросила она мягко, спускаясь на ступеньку ниже.       Я сделал глубокий вдох, подбирая слова. Феликс Фелицис больше не помогал — остались только я, мой страх и отчаянное желание услышать её ответ. Но я знал, что должен это сказать. Сейчас. Пока не передумал.       — Могу я… быть рядом с тобой? — произнёс я, и голос прозвучал тише, чем я намеревался, почти неуверенно.       Эти слова звучали недостаточно, но я не мог предложить ей полноценные отношения — не с той социальной пропастью, что разделяла нас. Не с туманным будущим после школы, когда Абраксас Малфой узнает и, возможно, действительно попытается меня прикончить. Не со всеми теми препятствиями, что громоздились на пути, как стена из камня. Но я мог предложить это. Себя. Своё присутствие. Всё, что у меня было, каким бы жалким это ни казалось.       Авелин молчала секунду — всего одну, но она показалась очень долгой — а потом в свете единственного факела я увидел, как она расплылась в мягкой, тёплой улыбке.       — Конечно, Северус, — прошептала она, и голос дрогнул от эмоций. — Столько, сколько сам того пожелаешь.       Она развернулась и побежала вверх по винтовой лестнице — лёгкая, почти воздушная, и чёрное платье развевалось за ней, словно крылья ночной птицы. Я остался стоять внизу, глядя ей вслед, слушая, как стихают шаги, как скрипят ступени под её весом. Потом донёсся скрежет двери их гостиной — тяжёлой, древней, — и тишина снова окутала коридор.       Только тогда я нагнулся, подбирая серебряную шпильку с холодного каменного пола. Металл был ледяным в ладони, но я сжал его крепко, пряча в карман жилета — рядом с заколкой Авелин и пустым флаконом от Феликс Фелицис.

***

      Я проснулся с ощущением, что по голове проехал Хогвартс-экспресс. Тупая, пульсирующая боль распространялась от висков к затылку, глаза отказывались открываться полностью, и во рту было так сухо, словно я провёл ночь в пустыне. Похмелье — побочный эффект Феликс Фелицис. После того, как действие зелья полностью рассеивается, организм испытывает что-то вроде отката. Усталость, головная боль, лёгкая дезориентация. Ничего опасного, но крайне неприятно.       Я с трудом сел на кровати, потирая виски, и попытался собраться с мыслями, которые обрушились разом — яркими вспышками, обрывками воспоминаний, которые складывались в целостную картину. Танец с Авелин. Её смущённое лицо. Поцелуй её руки перед всем залом. Взгляды — шокированные, любопытные, осуждающие. Слизнорт с его ахами. Регулус с бледным лицом. Лили, смотрящая на меня, как на незнакомца.       И коридор. Тёмный, пустой коридор, где я целовал Авелин так, словно от этого зависела моя жизнь. Где она целовала меня в ответ — жадно, отчаянно, запуская пальцы в волосы. Где дымка обвивалась вокруг нас, связывая воедино. Где Ричард Адерли застал нас — растрёпанных, задыхающихся, совершенно потерянных друг в друге.       Жар полыхнул в груди, поднялся к лицу, и я зажмурился, пытаясь отогнать образы. Мерлин, что я вчера наделал? Под действием Феликс Фелицис всё казалось правильным, естественным, лёгким. Пригласить её на танец перед всеми. Поцеловать руку так, чтобы каждый увидел мои намерения. Прижать к стене в коридоре и целовать, пока не перехватило дыхание. Казалось, что я контролирую ситуацию, что знаю, что делаю.       А сейчас, в холодном свете утра, когда искусственная уверенность испарилась окончательно, остались смущение… и паника.       Как мне теперь вести себя с Авелин? Что говорить? Как смотреть ей в глаза после того, как я вчера… после того, как мы…       Вчера всё было просто. Зелье нашёптывало правильные слова, подталкивало к правильным действиям, убирало все сомнения, делало меня кем-то другим — смелым, решительным, уверенным. А сейчас остался только я — неуклюжий, неуверенный, не знающий, как себя вести с девушкой, в которую был так сильно влюблён, что терялся в мыслях и словах при одном её взгляде.       Я провёл руками по лицу, пытаясь собраться, но мысли упрямо возвращались к тому коридору. К тому, как её губы двигались на моих. Как её пальцы запутывались в волосах. Как она прижималась всем телом, задыхаясь.       Мерлин… Мне правда нужно взять себя в руки.       Спустился на завтрак позже обычного — голова всё ещё пульсировала, но терпимо. Большой зал был заполнен наполовину, большинство студентов уже разошлись по своим делам. Скользнул на привычное место за столом Слизерина, налил себе крепкого чая и взял тост, хотя есть особо не хотелось.       Авелин не было. Я незаметно оглядел зал — её светлых волос не было ни за столом Когтеврана, ни где-либо ещё. Возможно, она уже позавтракала. Или вообще пропустила завтрак по неизвестной мне причине.       Но я так и не смог справиться с накатывающей паникой, даже сидя за нашим обычным столом в дальнем углу библиотеки — за высокими дубовыми стеллажами, вдали от любопытных глаз и шёпота студентов — где аккуратно разложил книги, которые нашёл вчера.       Три тома о ранних работах Николаса Фламеля. Один из них выглядел настолько древним, что кожаный переплёт потрескался, а страницы пожелтели до коричневого цвета и угрожали рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Я положил его осторожно, почти благоговейно, в центр стола.       Сел. Открыл первую книгу. Уставился в текст, не видя ни единого слова. Буквы расплывались перед глазами, сливались в бессмысленные линии. Я пытался сосредоточиться, заставить себя прочитать хотя бы одно предложение, но мысли упрямо возвращались к ней. К тому, как она улыбалась вчера. Как краснела. Как целовала меня в том коридоре.       Минуты тянулись мучительно, невыносимо медленно. Где она? Может, передумала приходить? Она же не будет опять делать вид, что ничего не изменилось, как в прошлый раз, после нашего первого поцелуя?       А если будет… то что мне опять делать? Снова искать поводы, чтобы случайно коснуться её руки? Придумывать причины оказаться рядом? Нет, это же какая-то глупость! Вчера я целовал её. Вчера она сказала, что я могу быть рядом столько, сколько захочу. Это должно что-то значить. Должно.       Но что, если утром она передумала? Что, если осознала, что это была ошибка?       Я почти извёлся от ожидания, когда наконец услышал лёгкие, знакомые шаги — приближающиеся, уверенные, такие узнаваемые, что я понял, кто это, ещё до того, как она появилась.       Авелин вышла из-за стеллажа — и весь воздух словно выбило из лёгких. Она была в обычной школьной мантии Когтеврана, с волосами, собранными в простой низкий хвост, из которого выбивалось несколько светлых прядей, обрамляя лицо. Щёки были чуть розовее обычного — то ли от быстрой ходьбы, то ли от смущения, — и она не смотрела на меня прямо. Взгляд скользил куда-то в сторону, на книги, на стол, на что угодно, но не на меня. Но она улыбнулась. Неуверенно, застенчиво, и от этой улыбки что-то сладко екнуло в груди.       — Привет, — сказала она тихо, почти на выдохе, опускаясь на стул рядом. Движение было осторожным, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие момента.       — Привет, — ответил я, и голос прозвучал хрипло, незнакомо. Я прочистил горло, пытаясь унять внезапную сухость. — Ты… хорошо спала?       Мерлин, какой идиотский вопрос. Из всего, что я мог спросить, я выбрал это?       — Да, — она кивнула, и пальцы принялись нервно теребить край мантии. — А ты?       — Нормально, — соврал я, хотя мы оба знали, что это ложь.       Повисла неловкая пауза — тяжёлая, плотная, заполняющая всё пространство между нами. Мы оба смотрели на книги, на стол — на что угодно, но не друг на друга.       — Так, — я взял себя в руки, заставил голос звучать ровнее, спокойнее, и придвинул к ней самый старый том, стараясь не думать о том, как она теперь близко. — Вот эта книга особенно интересная. Здесь написана какая-то странная теория о мироздании.       Я открыл нужную страницу — аккуратно, чтобы хрупкая бумага не порвалась — и начал читать вслух, благодарный за возможность сосредоточиться на чём-то конкретном, на словах, которые не требовали от меня эмоций:       — «Всевышний создал Пространство, отвечающее за внешнюю оболочку мира. Затем появилось Время, наполняющее оболочку жизнью и её смыслом. Они живут в мире и согласии, наблюдая за тем, как протекает человеческая жизнь».       Авелин склонилась ближе, вчитываясь в древний текст, и я почувствовал знакомый, едва уловимый аромат её духов — лаванда, смешанная с запахом старых книг. От близости перехватило дыхание, но я старался не показывать этого.       — Звучит действительно странно, — заметила она, нахмурив брови и прищурившись, пытаясь разобрать выцветшие буквы. — Интересно, что его сподвигло написать такое? Тут ещё про какие-то «потерянные души»… — она провела пальцем по строчке. — Может, это сказка или художественное произведение?       — Не знаю, не похоже, — ответил я, листая дальше, стараясь не обращать внимания на то, как её плечо почти касается моего. — Здесь всё изложено слишком серьёзно для сказки. Скорее философский трактат или… или что-то вроде религиозного текста. Видишь? Тут даже ссылки на какие-то древние источники.       Она начала вчитываться в текст внимательнее, наклонившись ещё ближе — так близко, что я слышал её дыхание, видел, как трепещут ресницы, когда она моргает, — и я замер, не решаясь пошевелиться.       На столе, где наши руки лежали рядом — её правая, моя левая, разделённые всего парой дюймов, — она медленно, почти незаметно, словно проверяя воду перед тем, как нырнуть, зацепилась своим мизинцем за мой.       Прикосновение было лёгким, едва ощутимым — кожа к коже, тепло к теплу. Потом она переплела их — осторожно, нерешительно, словно боялась моей реакции.       Но я слегка сжал её палец в ответ — мягко, но достаточно, чтобы она поняла, что мои слова не были иллюзией зелья. Что мне нужно это — это простое, невинное прикосновение, которое значило больше, чем любые слова.       Жар полыхнул в груди — не обжигающий, как вчера, а тёплый, устойчивый, наполняющий смыслом изнутри. Я почувствовал, как расслабились плечи, как ушло напряжение из шеи, как стало легче дышать.       — Забавная теория, да? — спросила она тихо, почти шёпотом, всё ещё глядя в книгу, но я видел краем глаза, как порозовели её щёки, как дрогнули губы в лёгкой улыбке.       — Очень, — выдохнул я, не в силах отвести от неё взгляд.