Позорище

      Как-то неожиданно ко мне пришла весна — и не та, календарная, что начинается в марте. А настоящая — та, что приходит изнутри, согревает, заставляет улыбаться без причины и смотреть на мир иначе.       Потому что всего за один вечер, за один светский раут моя жизнь перевернулась. Потому что под действием Феликс Фелицис Северус Снейп выбрал именно меня. Не Лили Эванс, что подлетела к нему, словно настырная голубка, пытаясь заглянуть в глаза и заставить уделить ей внимание, а именно меня. И какой же я была дурой, когда не поняла этого раньше.       Он пересёк весь зал, протянул мне ладонь и пригласил на танец. При всех поцеловал руку так, что у меня перехватило дыхание. Смотрел на меня так, что я забыла, где нахожусь. Держал за талию так крепко, словно боялся отпустить. А потом… не смог оторваться в коридоре.       Мерлин, как же я сдерживалась, чтобы не поцеловать его прямо там, на приёме. Когда он склонился над моей рукой, когда его губы коснулись кожи, когда он поднял взгляд — тёмный, горящий, полный чего-то такого, от чего внутри всё сжималось.       Я хотела схватить его за лацканы мантии и притянуть к себе, наплевав на Слизнорта, на гостей, на приличия и чужие шепотки. Но всё-таки взяла себя в руки и сдержалась, потому что это было бы слишком публично, слишком опрометчиво и слишком… по-малфоевски собственнически. Но даже так — каждый в том зале понял, что Северус Снейп со мной, и для этого не нужны никакие громкие официальные заявления на убогих традиционных балах.       На следующее утро я проснулась после нескольких часов беспокойного сна. Всю ночь ворочалась, вставала к окну, возвращалась в кровать. Прокручивала каждый момент, каждое слово, каждое прикосновение. Боялась разбудить Дору. Один раз она зашевелилась, пробормотала что-то невразумительное, и я замерла, затаив дыхание. Но она снова заснула, а я продолжала пялиться в потолок, чувствуя, как внутри бушует ураган эмоций.       Я проспала завтрак — проснулась только к десяти, когда Дора уже вернулась из Большого зала и разглядывала меня с нескрываемым любопытством.       — Ты выглядишь… скверно, — констатирует она, вглядываясь в черты моего лица. — У тебя похмелье?       — Да, и я до сих пор пьяна, — проворчала я, садясь в кровати и потирая глаза. — Но не от вина.       — Неужели? — её глаза радостно заблестели.       — Да! — а я и не стала увиливать, не силах сдержать свой восторг, от которого хотелось прыгать на кровати. — Он пригласил на танец меня! Поцеловал при всех руку и мы… мы провели вместе весь этот ужасно скучный приём.       — И, судя по твоим красным губам, потом феерично его завершили, — Дора скрестила руки на груди с игривой усмешкой, а я автоматически приложила ладонь ко рту. — В этот раз без всяких «для дела», да?       — Да, — я кивнула, чувствуя, как в груди разливается довольство. — Просто потому что очень захотелось.       — Слава Мерлину, свершилось, — огласила Маквэй, приземлившись на кровать рядом со мной. — И что, какой у тебя план?       — Пока что привести себя в порядок и встретиться с ним в библиотеке, — в моём голосе сквозила практически боевая решимость. — А потом… не перестараться снова. Ты же знаешь, как мне тяжело скрывать свои чувства… особенно такие.       — Честно говоря, я переживаю, как бы ты его не съела, — усмехнулась Дора, положив руку мне на плечо. — Или ещё каких дров не наломала.       — Я точно справлюсь! — пообещала я ей, самой себе и, наверное, Северусу.       Однако, как не сложно догадаться, я очень быстро сдалась. Хотя стоически держалась целых четыре дня.       Нет, сначала было проще, просто потому что я не знала, как теперь себя вести. В Хэллоуин всё произошло спонтанно, в порыве момента. А после нужно было оценить, что конкретно изменилось. Можно ли просто подойти и поцеловать его? Или ждать, пока он проявит инициативу? Или делать вид, что ничего не было? Мысли об этом сводили меня с ума!       Но после того, как он не отстранился от меня в библиотеке, всё начало аккуратно вставать не свои места — хотя на тот момент я не была уверена, устраивают ли меня эти самые «места».       Между нами установилась новая динамика: мы не целовались публично, не держались за руки на виду, не обнимались в коридорах, как другие парочки. Однако появились ритуалы, от которых моё сердце трепетало, а самообладание таяло на глазах.       Так, я продолжала собирать его волосы, поправлять прическу, заправлять непослушные пряди за уши. Только вот теперь позволяла себе задерживать пальцы на его коже дольше обычного, касаться его шеи или скул, что могло сойти за случайность. Хотя мы оба понимали, что это не так.       Он мог поправить мне воротник рубашки, рукав мантии или такую же выбившуюся прядь, бурча что-то про «невнимательность», хотя у самого все рукава были в чернилах. Мы соприкасаясь пальцами во время лекций и практический занятий с зельями, но больше не спешили одернуть руки, как раньше, хоть и делали вид, что ничего такого в этом нет.       А моя обскурность так вообще игнорировала хоть какие-то доводы разума, поэтому постоянно обвивала его локоть, словно держа под руку как свою личную собственность. Северус же усиленно старался на неё не смотреть или хотя бы не краснеть.       От этого всего я была невероятно счастлива, но, как это бывает, клетка, в которой я всеми силами удерживала свою агрессивную увлеченность им, быстро сломалась.       В пятницу, через неделю после приёма. Мы готовились к тесту по Защите от Тёмных искусств, сидели в дальнем углу библиотеки — между высокими стеллажами, где нас редко кто беспокоил. Северус был полностью погружён в изучение контрзаклинаний, делал аккуратные заметки на пергаменте, периодически хмурился и перечитывал абзацы, явно не удовлетворённый чем-то в формулировках.       А я смотрела на него. Не читала учебник, не делала записи, даже не пыталась делать вид, что занимаюсь. Просто сидела и наблюдала, как он прищуривается, вчитываясь в мелкий текст, как моя заколка поблёскивает в его волосах каждый раз, когда он наклоняет голову, как длинные пальцы с чернильными пятнами уверенно водят пером по пергаменту. От этих мыслей приходилось прикрывать лицо руками, потирая виски. Он хоть понимает, что быть таким привлекательным почти противозаконно? Я же могу не совладать с эмоциями и действительно натворить бед.       Затем Северус поднялся из-за стола, не отрывая взгляда от записей и прошмыгнул к стеллажам, где покоились пыльные книги о всё тех же контрзаклинаниях и защитных чарах. Я наблюдала за тем, как он бегает глазами по полкам, пока он не повернулся ко мне и не подозвал одним легким движением руки.       — Что-то не так? — поинтересовалась я шёпотом, наблюдая за тем, как сдвигаются его брови, вчитываясь в корешки книг.       — Здесь час назад стояла книга Уилекса о продвинутых щитовых чарах, — пробормотал Северус, снова оглядывая полку. — Тёмно-зелёный переплёт, золотое тиснение. Я собирался вернуться к ней после перерыва, но теперь её нет. Ты не видела, кто мог её взять?       — Нет, — я покачала головой, оглядываясь по сторонам. — Здесь вообще почти никого не было за последний час. Может, просто не там ищешь?       — Я точно помню, где она стояла, — он указал на конкретное место на полке. — Между Бэггшотом и Фергюсоном. Сейчас тут дыра.       Я посмотрела на пустое пространство между книгами, потом на него. Северус явно был расстроен этой мелочью — у него всегда так, он запоминал расположение каждой нужной книги, каждой полезной страницы, и любое отклонение от порядка выбивало из колеи, и это тоже было по-своему милым.       — Может, мадам Пинс переставила? — предположила я, наклоняясь ближе, чего он даже не заметил.       — Возможно, — вздохнул он, проводя рукой по волосам, от чего заколка чуть сдвинулась. — Придётся искать аналог. Там была важная глава о…       Он продолжал говорить, но я перестала слушать. Потому что мы стояли здесь, в этом укромном углу между высокими стеллажами, совершенно одни, скрытые от посторонних глаз книжными полками и тусклым освещением. Северус был так близко, всего в нескольких дюймах, увлечённо объяснял что-то про защитные чары, и меня как перещелкнуло.       Я шагнула вперёд, и он инстинктивно отступил, и его спина не уперлась в книжную полку позади. Только тогда он замолчал на полуслове, моргнув с растерянностью.       — Авелин? — Северус замер, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, и на щеках появился уже знакомый румянец. — Что ты делаешь?       — Ничего, — улыбнулась я невинно, наклоняясь ещё ближе. — Просто захотелось позлоупотреблять твоими «мерами».       Северус покраснел ещё сильнее, отводя взгляд куда-то в сторону, будто надеясь найти спасение в пыльных фолиантах на полках.       — Но… не сейчас же, — пробормотал он, бросая на меня быстрый взгляд. — Мы же в библиотеке и тут есть ещё люди…       — А когда? — не отступала я, хотя и понимала, что скорее всего проиграю эту битву между моей импульсивностью и его рациональностью.       Он замялся, явно подбирая слова, всё ещё не решаясь посмотреть мне прямо в глаза.       — Потом… — неожиданно честно отвечает Северус, и моё сердце пропускает глухой удар. — Когда… захочешь.       — Но я… хочу постоянно, — признаюсь тихо, и от собственной откровенности запылали щёки.       Северус наконец посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом, в котором читалась целая буря эмоций. Он сглотнул, и я видела, как дёрнулся кадык, как участилось дыхание, как пальцы сжались в кулаки, словно он пытался удержать контроль над ситуацией.       — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Но сейчас только в щёку. Договорились? Мы всё-таки в библиотеке, и если мадам Пинс…       Он не договорил, но я уже кивала, соглашаясь. Наклонила голову набок, подставляя щёку, и закрыла глаза. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на весь зал.       Северус медленно наклонился, и я почувствовала, как меняется воздух между нами, становится густым от напряжения. Тепло его дыхания коснулось кожи, запах морского бриза и трав окутал меня полностью. Его губы почти достигли моей щеки, и я резко повернула голову. Мы встретились в мимолетном поцелуе — внезапно для него, но абсолютно намеренно для меня.       — Попался, — прошептала я, не в силах сдержать довольную улыбку.       Северус уставился на меня, обрабатывая произошедшее, потом покачал головой, явно пытаясь выглядеть возмущённым поверх легкого смущения, но улыбка невольно дёргала уголки его губ.       — Авелин, — в его голосе читалось что-то среднее между упрёком и смирением. — Ты опять хитришь…       — Но ты же знал, что так и будет, — я сделала шаг назад, довольно спрятав руки за спину.       Северус молчал несколько секунд, глядя на меня с этим своим особенным выражением — когда ворчливость смешивается с чем-то более тёплым, более открытым.       — Догадывался, — наконец-то признался он, тяжело вздохнув. — Ты… не особо умеешь скрывать свои намерения.       — А ты не особо сопротивляешься, — парировала я, наклоняя голову набок и разглядывая его с откровенным любопытством. — И что это о тебе говорит?       Северус открыл рот, чтобы возразить, потом закрыл, явно не найдя подходящего аргумента. Румянец на его щеках стал ещё ярче, и он отвёл взгляд, пытаясь сохранить хоть какую-то видимость былой серьезности.       — Это говорит о том, что ты плохо на меня влияешь, — пробормотал он, но в голосе не было настоящей строгости.       — А это уже с какой стороны посмотреть, — я усмехнулась, наслаждаясь его смятением, которое он больше не мог скрыть.       Чтобы не вгонять его в краску ещё больше, упорхнула обратно за наш стол, однако всё рано не могла избавиться от довольной улыбки.       На следующей неделе всё пошло наперекосяк — в хорошем и плохом смысле одновременно.       Хорошее заключалось в том, что я окончательно перестала сдерживаться. Смотрела на Северуса на уроках открыто, не пытаясь скрыть это за учебниками или свитками. Находила поводы коснуться его — поправить воротник, убрать упавшую прядь, задержать руку на плече дольше необходимого.       Плохое было в том, что окружающие тоже начали это замечать. Особенно профессор Слизнорт, который постоянно делал мне замечания и просил не отвлекаться. Северус не смог пропустить это мимо себя, ведь переживает за мои академические успехи больше меня самой.       — Авелин, — наконец произнёс Северус, не поднимая взгляда от свитка, когда мы готовились к очередной контрольной в библиотеке, и в голосе читалось терпеливое смирение. — У нас вообще-то важный тест по Древним рунам через три дня. Готовься.       — Я готовлюсь, — возразила я автоматически, хотя и понимала, насколько неубедительно это звучит.       Северус наконец посмотрел на меня, приподняв бровь.       — Неправда, — констатировал он спокойно. — Ты сидишь и… пялишься. На меня. Уже минут двадцать.       — Пятнадцать, — поправила я с усмешкой.       — Авелин, — он шумно вздохнул. — Это не помогает ни тебе, ни мне.       — Хорошо, — я наклонилась к нему через стол, упираясь подбородком в руку. — Тогда проверь меня. Спроси что-нибудь про руны. Докажу, что готовлюсь.       Северус колебался, глядя на меня с явным сомнением, потом вздохнул и закрыл свой свиток.       — Хорошо, — он скрестил руки на груди. — Какое значение имеет руна Эйваз?       — Защита, выносливость и преодоление препятствий, — ответила я без запинки. — Символически связана с тисом. Часто используется в защитных амулетах.       Северус моргнул, явно не ожидавший мгновенного ответа.       — Комбинация Альгиз и Беркана?       — Защита материнства или защита роста, — я откинулась на спинку стула. — Альгиз усиливает защитный аспект Берканы. Используется в формулах для защиты детей или беременных.       Он нахмурился, очевидно пытаясь найти что-то посложнее.       — Разница между Турисаз и Хагалаз в контексте разрушения?       — Турисаз — контролируемое разрушение, защитное. Как шипы на розе, — ответила я. — Хагалаз — хаотичное, стихийное разрушение. Град, который нельзя контролировать, только переждать. Турисаз — молот, Хагалаз — природная катастрофа.       Северус молчал несколько секунд, разглядывая меня с каким-то особенным выражением — удивление смешивалось с чем-то похожим на гордость или даже азарт.       — Руническая формула для усиления магической силы?       — Зависит от цели. Для боевой — Совуло, Уруз, Тейваз. Для целительной — Совуло, Беркана, Лагуз. Классическая универсальная — Ансуз, Совуло, Дагаз: мудрость, сила, трансформация. Профессор Бэббилинг упоминала, что древние маги добавляли Эйваз для стабильности.       — Достаточно, — Северус поднял руку, капитулируя. — Ты действительно готова. Не понимаю как ты это постоянно делаешь…       — Говорила же, — я самодовольно улыбнулась. Да, я может за последние недели и «деградировала» до влюбленной дурочки, но не окончательно. А то вдруг ему нравятся только умные девушки?       Северус покачал головой, возвращаясь к своим заметкам, но едва заметная усмешка не исчезла. Прошло ещё несколько минут тишины — он писал что-то на пергаменте, я делала заметки в своём блокноте, который как будто бы со всеми этими «букетно-конфетными» периодами совсем забросила. Потом Северус снова отложил перо и посмотрел на меня серьезно, от чего я даже опешила.       — Но это не меняет того факта, что ты… — он смущенно замялся, подбирая слова, — сбиваешь меня с мысли.       — Что? — Я моргнула, не ожидая такой откровенности, а Северус вздохнул, потирая переносицу усталым жестом.       — Ты постоянно смотришь на меня. На уроках, здесь, в коридорах. И я не могу сосредоточиться ни на чём другом, — он наконец посмотрел мне в глаза. — Слизнорт делает замечания нам обоим. МакГонагалл вчера спрашивала, всё ли в порядке. А на Зельеварении ты чуть не подожгла котёл. А мне… очень трудно думать о заклинаниях и рунах, когда ты… когда мы…       — Ладно, — я прервала его неловкие объяснения, опустив голову в блокнот. Ну вот, опять перестаралась. — Прости, я… буду держать себя в руках. Обещаю.       Не сказать, что его слова задели или обидели меня, ведь он действительно прав. Ему и раньше было тяжело уживаться с моей импульсивностью, а теперь… так вообще. И если он решил сказать мне об этом прямо, значит его это правда беспокоит.       — Нет, не извиняйся, — быстро добавил он как-то встревожено. — Я просто не привык к такому… вниманию. Это не значит, что мне неприятно или что-то в этом роде…       — Я понимаю, — я подняла взгляд, улыбнувшись ему. — Всё в порядке.       В ту ночь я долго не могла заснуть, лёжа в темноте и прокручивая наш разговор снова и снова. Северус не обидел меня — совсем нет. Он просто был честен, а это гораздо ценнее любых красивых слов. Но внутри всё равно поселилась какая-то странная грусть, от которой не получалось избавиться.       Раньше, до того приёма и поцелуя, когда не было ничего определённого, было как-то проще. Я могла просто быть рядом, смотреть на него сколько хотела, касаться его под любым предлогом — и этого хватало. А теперь между нами появилось что-то большее, но вместе с этим и куча непонятных правил, о которых никто не предупреждал.       Я не знала, как должны протекать наши отношения. Что можно, а что нельзя. Где проходят границы между «слишком много» и «недостаточно».       Что вообще делают парочки? Дора говорит, что их общение с Ксено не сильно изменилось после того, как они стали встречаться — они просто стали проводить больше времени вместе и целоваться при любой удобной возможности. И если с первым у нас проблем не было, то со вторым… Северус всегда был сдержан и застенчив, но теперь это достигло неприличных масштабов. А я… уже не пыталась это исправить. Более того, вдобавок обещала быть более сдержанной.       Вдруг из-за моей излишней настойчивости он сбежит от меня? Решит, что я слишком многого требую, слишком быстро двигаюсь, слишком… слишком всего?       Следующие несколько дней прошли в какой-то странной тишине. Я действительно старалась держать слово — на уроках сидела сосредоточенно, отвечала на вопросы профессоров, не пялилась на Северуса открыто. Получалось не всегда — иногда взгляд всё равно скользил к нему, отмечая, как он записывает лекцию или хмурится над сложной диаграммой. Но я быстро возвращалась к своим записям, удерживая свою обскурность от лишних прикосновений.       Слизнорт даже сделал мне комплимент за идеально сваренное Зелье Усиления, хотя и не удержался от ехидного замечания, что «наконец-то мисс Малфой соизволила вернуться в реальность».       Но, по крайней мере, это «обещание» не обязывало меня быть настолько сдержанной в оранжереи, и я ждала этой встречи даже больше, чем конца лета или Рождества.       Мы сидели в теплом свете сфер, что парили под потолком. Северус увлекся своим рассказом об алхимии, который начал ещё по дороге — что-то про трансмутацию металлов и философский камень. Я кивала в нужных местах, поддакивала, но на самом деле не слушала. Просто смотрела на него — на то, как он оживляется, говоря о том, что его интересует, как жестикулирует руками, объясняя особенно сложный момент.       — …и если правильно рассчитать пропорции, то теоретически можно… Авелин? — Северус замолчал на полуслове, поймав мой взгляд. — Ты вообще слушаешь?       — Конечно, — солгала я, не моргнув и глазом.       — О чём я только что говорил? — он прищурился, явно не поверив.       — Про… алхимию? — попробовала я. Северус вздохнул, качая головой.       — И вот опять, — в его голосе читалась лёгкая досада. — Почему ты… постоянно так смотришь?       Я пожала плечами, не собираясь отрицать то, что так давно хотелось сказать вслух.       — Потому что ты красивый.       Северус замер, уставившись на меня с таким выражением, словно я только что сказала что-то на совершенно непонятном языке. Потом покраснел — от шеи до кончиков ушей.       — Что? — пробормотал он, отводя взгляд. — Не издевайся…       — Я не издеваюсь, — возразила я серьёзно, подаваясь вперёд. — На тебя даже некоторые третьекурсницы начали посматривать после приёма. Не то чтобы я очень ревную, но…       Конечно, это ложь. Ещё как ревную. Особенно, когда на прошлой неделе какая-то девчонка из Пуффендуя пялилась на него в коридоре, явно собираясь подойти и что-то спросить.       — Не говори ерунды, какие ещё третьекурсницы, — Северус отвернулся, и краснота усилилась. — Ты всё выдумываешь.       — Такие, — я потянулась к нему, осторожно взяв за подбородок и поворачивая его лицо обратно к себе. Он не сопротивлялся, но упорно отводил взгляд. — Так что… если запрещаешь флиртовать, то не запрещай смотреть. Хотя бы здесь.       Северус наконец взглянул на меня, и в тёмных глазах читалась какая-то внутренняя борьба.       — Я не запрещаю тебе флиртовать, — признался он тихо. — Просто попросил не делать этого на уроках и когда мы готовимся к занятиям. Когда ты… когда ты так на меня смотришь, я не могу думать ни о чём другом, кроме тебя.       От этих слов что-то внутри меня перевернулось. Он говорил это так честно, так открыто, без своих обычных уловок и недомолвок, что я почувствовала, как сама краснею.       — Хорошо, — выдохнула я, опуская руку. — Я… буду стараться. Но мне так… так радостно, что тяжело совладать с эмоциями. И хочется… касаться тебя постоянно, смотреть на тебя, даже если украдкой.       Северус молчал несколько секунд, глядя на меня со смесью смущения и нежности во взгляде. Потом медленно протянул руку и накрыл мою ладонь своей — осторожно, словно боясь спугнуть момент.       — Мне тоже, — признался он, и крепче сжал мою руку в своей. — Тоже хочется. Постоянно. Но есть же… рамки приличия. Я и так позволил себе очень много в прошлый раз…       Он замолчал, явно имея в виду тот поцелуй в коридоре, от которого мы оба до сих пор не могли прийти в себя.       Я посмотрела на наши переплетённые пальцы — его длинные, бледные, с чернильными пятнами, мои более мелкие, но такие же испачканные в зельях и чернилах. И так естественно они лежали вместе, словно всегда должны были быть именно так.       — «Позволил себе очень много»… — повторила я шёпотом и приподняла бровь.— Ты произносишь это так, словно коришь за то, что тебе было хорошо.       Его пальцы дрогнули на моей ладони, и на секунду мне показалось, что он всё-таки сейчас выдаст очередную лекцию про дисциплину, репутацию и мадам Пинс — даже несмотря на то, что мы были не в библиотеке.       — Это не… — начал он, но замолчал на полуслове.       Он смотрел на меня долго — слишком долго для человека, который «держит рамки приличия». А потом, как всегда, будто проигрывая войну самому себе, тяжело вздохнул — так, словно этим вздохом сдавал позиции окончательно.       — Как с тобой сложно, Авелин Малфой, — выдохнул он почти сердито, но в голосе не было ни капли настоящей злости.       И прежде чем я успела придумать ещё один аргумент в свою пользу, чтобы добить его самообладание, он наклонился ближе и поцеловал меня, положив ладонь на щеку. Его губы касались моих мягко, почти робко, и в этой робости было столько искренности, что внутри всё растаяло.       Я прикрыла глаза, отвечая на поцелуй с той же нежностью, позволяя себе просто быть здесь, сейчас, с ним. Его рука на моей щеке была тёплой, большой палец медленно поглаживал скулу.       Поцелуй длился всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы мир вокруг перестал существовать. Остались только мы двое в этой заброшенной оранжерее, окружённые проросшими зарослями плюща и редким светом ноябрьского солнца, пробивающимся сквозь грязные стёкла.       Северус отстранился совсем чуть-чуть, прижавшись лбом к моему. Несколько секунд мы просто дышали, и его дыхание было таким же прерывистым, как и моё.       — Я не могу с тобой справиться, Авелин, — произнес он хрипло, проведя пальцем по моей щеке.       — Это плохо? — поинтересовалась я острожно, плавясь под его прикосновениями.       — Просто ужасно, — тихо признался Северус и усмехнулся, на что мои брови взмыли вверх. — Но мне… совсем не хочется этого менять.       Я улыбнулась, накрывая его руку на моей щеке своей, и мы сидели так ещё несколько мгновений — лоб ко лбу, дыхание к дыханию, окружённые тишиной старой оранжереи. Моя непослушная обскурность ликовала, переплетая наши руки, обвиваясь вокруг его запястья прохладной чернотой, словно тоже радуясь такой долгожданной близости.       Северус не вздрагивал от её прикосновений, как раньше. Просто смотрел на меня с этой застенчивой полуулыбкой, большим пальцем продолжая гладить мою щёку, и в его взгляде было столько нежности, что хотелось запомнить этот момент навсегда. И если у меня попросят как-то визуализировать слово «счастье», я точно буду знать, как оно выглядит.