Позорище

      Эйфория, которая накрыла меня после того вечера, со временем поутихла. Не исчезла — нет, она всё ещё была там, тихим теплом где-то в груди, — но перестала быть такой всепоглощающей и удушающей. Не знаю, связано ли это с тем, что я свыклась с мыслью, что мы с Северусом теперь «больше, чем друзья», или с тем, что моя практическая успеваемость снова начала трещать по швам. И влюблённость, кстати, тут совсем не при чём.       — Прям совсем не получается? — в очередной раз спрашивает Северус перед уроком Трансгрессии, который за ноябрь превратился в самую настоящую показательную порку, ведь уже у всех получалось хоть что-то, кроме меня. Даже у неуча Эйвери, чтоб его! — Даже на полшага?       — Даже на миллиметр, — признаюсь я устало, встречая его обеспокоенный взгляд. — И даже при том условии, что палочка в Трансгрессии не обязательна. Честно, сама не знаю, в чём проблема…       — Может, твоя магия не может сосредоточиться в одной точке? — предполагает он уже шёпотом. — Или у тебя недостаточно решимости? Если это из-за Беллатрисы…       — Нет, — я тяжело вздыхаю, держа в руках этот дурацкий обруч. Видимо, чересчур громкие насмешки Беллы на уроках после каждой моей неудачи с её коронным «бестолковая Малфой» его реально беспокоят. Даже больше, чем меня саму. — Я так-то слышу это не первый и не второй год. Её смех чайки для меня уже давно не страшнее комариного писка.       Он одаривает меня долгим взором, пытаясь подобрать какие-то ещё слова ободрения или сделать ещё несколько предположений о природе моих практических неудач в магии, и тяжело вздыхает. Так тяжело, словно это его личная проблема, хотя он уже давно стал лучшим на потоке. Интересно, есть хоть что-то, чего Северус не умеет? Не считая заклинаний для причёсок, хотя что-то мне уже подсказывает, он только делает вид, что не знает их.       — Ты справишься, — произносит он наконец, и в голосе звучит такая уверенность, что я почти готова в это поверить. — Просто… не торопись. И никого не слушай.       — Надеюсь, — бормочу я, хотя мне больше приятно его беспокойство, чем ожидаемый результат. Ну и кому вообще нужна эта Трансгрессия? Мне вот конные прогулки на моей Сирин намного комфортнее, чем какие-то там телепортации с высокой вероятностью расщепления конечностей.       Северус же колеблется секунду, потом осторожно касается моего локтя — так быстро и незаметно, что со стороны это выглядит случайностью. Но я чувствую тепло его пальцев даже сквозь ткань мантии, и от этого становится чуть легче.       — Снейп опять утешает свою подружку, — раздаётся громкий шёпот откуда-то слева, и я узнаю голос Малсибера. — Как трогательно.       — Может, он ей и трансгрессировать поможет? — хихикает кто-то ещё, точно Розье. — Перенесёт на руках? Только вот Люциус ему потом эти самые руки оторвёт.       Северус напрягается, и я вижу, как сжимаются его пальцы. Но он не оборачивается, не отвечает — просто отступает на шаг, возвращаясь к своему обручу. Лицо снова становится непроницаемым, только лёгкий румянец на щеках выдаёт, что он всё слышал, однако после приёма Слизнорта это тоже стало чем-то… привычным. Настолько, что мы уже игнорировали это, иногда посмеиваясь над отсутствием у них воображения и над тем, как Люци — и тут вообще шок — гавкает на них, заставляя заткнуться.       От этого пошло ещё два слуха: первый — что Люциус решил сбагрить свою «убогую сестрицу» хоть кому-то, лишь бы не позориться перед чистокровными семьями, и второй, ещё более абсурдный — что Люциус проиграл меня в карты Северусу во время какого-то тайного слизеринского турнира.       Оба варианта настолько идиотские, что Дора и Ксено чуть не задохнулись от смеха, когда услышали их в библиотеке. Северус же только театрально закатил глаза и пробормотал что-то про «интеллектуальную деградацию Слизерина», но я заметила, как он усмехается в рукав мантии. Да, он тоже нашёл это забавным, хоть и не признался бы даже под пытками. А что ещё более забавно, играть в карты он не умеет.       Люциус, кстати, действительно огрызался на особо настойчивых. То ли правда проникся ко мне братской любовью, о которой все эти годы даже не подозревал, и одобрил мой выбор, то ли просто потому, что любые пересуды о Малфоях задевали его собственную репутацию. «Если вы не можете держать язык за зубами, может, вам стоит пересмотреть своё место в нашем круге», — процедил он как-то Эйвери после особенно язвительного комментария. С тех пор открытые насмешки поутихли, хотя шёпот за спиной, конечно, никуда не делся.       Я сама удивлялась тому, как легко всё это переносила. Может, дело было в том, что Северус был рядом, и этого хватало, чтобы весь остальной шум казался просто фоновым гулом. Или в том, что после стольких лет жизни в тени семейных ожиданий и косых взглядов на мою «бездарность» я просто выработала иммунитет к чужому мнению. Или, может, я просто устала притворяться, что мне не всё равно.       — Тишина! — гремит голос, и зал мгновенно затихает. — Сегодня продолжаем отрабатывать технику. Те, кто уже успешно переместился на три метра и более, могут работать самостоятельно. Остальные — под моим наблюдением.       Вокруг студенты занимают позиции — кто-то с уверенным видом, кто-то нервно покусывая губу. Дора машет мне рукой с другого конца зала, где стоит рядом с Ксено. Северус остаётся где-то позади — он сдал первичную аттестацию досрочно и теперь просто присутствовал для галочки, что тоже было неожиданно приятно. Ведь теперь его взгляды на себе чувствовала я, а не он.       — Итак, — инструктор Уилфред Уимперли обходит зал, оценивающе глядя на каждого. — Концентрация. Решительность. Точность. Три кита Трансгрессии, мисс Малфой, — он останавливается передо мной, и я внутренне съёживаюсь, — сегодня попробуем другой подход. Вы слишком много думаете.       — Сэр? — переспрашиваю я, приподнимая бровь. Извините, а что мне ещё остаётся?       — Трансгрессия — это не расчёт и не логика. Это намерение. Чистое, безоговорочное намерение быть в другом месте. Вы пытаетесь понять, как это работает, вместо того чтобы просто сделать. — он постукивает пальцем по моему лбу, и моё намерение свалить начинает расти в геометрической прогрессии. — Меньше головы, больше магии.       Я киваю, просто чтобы он уже перестал уделять мне столько внимания. Об этом его, кстати, попросил именно отец, что он иногда не гнушался упоминать.       — Попробуйте, — Уимперли отходит в сторону. — Закройте глаза и представьте себя там. Не думайте о том, как вы туда попадёте — просто будьте там.       — Хорошо, — бормочу, кладя на пол в двух шагах от себя злосчастный обруч.       Два шага. Смешно даже. Я могла бы пройти их с закрытыми глазами, задом наперёд и на каблуках — и то с большей грацией, чем эти попытки «быть там», когда ты всё ещё здесь.       Я встала на отметку, расправила плечи, стараясь выдохнуть так, будто это обычная практика по рунам, а не очередное публичное унижение в Большом зале. Вокруг — полсотни студентов, убранные столы, эхо голосов под высокими сводами и этот бесконечный шорох мантий. Кто-то уже перемещается туда-сюда с довольным видом, кто-то нервничает.       Северус стоит за моей спиной чуть в стороне — достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие, и достаточно далеко, чтобы это не выглядело демонстративно. И это тоже стало привычным: его молчаливая поддержка, которая ощущается почти физически.       Я представила себя в обруче. Представила камень под ногами — чуть холоднее, чем там, где я стояла. Представила, как меняется угол обзора, как я вижу зал иначе, как слышу шаги ближе к двери. Внутри что-то дрожит — сначала тихо, почти незаметно, как струна, которую случайно задели.       Напрягаюсь, ловлю это чувство, пытаюсь удержать и усилить, но в груди поднимается холодок, как будто моя магия откликается на это усилие, как зверь, которого потревожили во сне. Шевелится, потягивается, недовольно ворчит изнутри, мол: «Отстань! Нам и без Трансгрессии хорошо!». Но я её уже не слушаю.       — Мисс Малфой? — голос Уимперли прорезает пространство, но звучит будто издалека. — Давайте. Прямо сейчас.       Набрав в лёгкие воздух, я сделала последнюю, почти отчаянную попытку — просто, чтобы все уже от меня отстали и Уимперли сказал отцу, что у меня получилось хоть что-то. Я не думала — просто толкнула себя вперёд, в этот проклятый обруч, всей волей, всем упрямством, всем тем Малфоевским «я не проигрываю», которое обычно спасало меня даже там, где спасать было нечего.       И в тот же миг по спине прошёл озноб. Не обычный, не «мурашки от сквозняка» и не «страх перед расщеплением», о котором Уимперли твердил каждую вторую неделю, словно это должно было мотивировать. Это был другой озноб — глубокий, как вода в Чёрном озере, и быстрый, как удар. Он скользнул вдоль позвоночника, поднялся к лопаткам, к шее, к затылку — и там, у основания черепа, будто кто-то провёл ледяными пальцами, заставляя меня невольно втянуть голову в плечи.       На секунду я даже перестала слышать зал. Потому что внутри меня что-то расправлялось. Не больно — скорее… неудержимо. Как если бы в груди открылась щель, из которой потянуло зимним воздухом, и я уже не могла её закрыть.       Где-то совсем рядом кто-то шумно втягивает воздух, пытаясь сдержать смех.       — Она что, дымиться? — я безошибочно узнаю голос Беллы и резко открываю глаза.       Дымка, что в последнее время была очень послушной и прилежной, сочилась через ткань моей формы, намереваясь поглотить меня с головой, превратить в бесформенное нечто и сбежать отсюда. Воздух рядом стал плотнее, тяжелее, словно я оказалась не в Большом зале, а в какой-то узкой каменной нише, где нечем дышать.       — Чёрт… — вырывается у меня почти беззвучно.       Я бросила беглый взгляд со своих рук на Люциуса, что стоял в нескольких метрах. И впервые за очень долгое время в его лице было что-то, что не походило ни на холодное превосходство, ни на раздражение. Он был… испуган. Настолько, что даже сделал шаг назад, готовый прятаться за любым ближайшим столом, как за баррикадой.       И это было хуже любых шёпотов Беллатрисы и Мальсибера, потому что если Люциус испугался — значит, это выглядело действительно плохо и «пора вызывать мракоборцев».       — Мисс Малфой… — начал инструктор уже совсем другим тоном.       Но неожиданно стало очень темно, но не от того, что я грохнулась в обморок. Тяжёлая ткань мантии со знакомым запахом бадьяна накрыла меня с головой, отсекая свет, взгляды и весь этот огромный зал, полный чужих лиц. Под ней темно — и на секунду я почти благодарна этой темноте, потому что в ней проще не паниковать.       — Не двигайся, — шепчет Северус быстро, почти сердито мне на самое ухо поверх мантии. — Дыши. Слышишь? Просто дыши.       Холод всё ещё ползёт по позвоночнику, цепляется за затылок, но под тканью мантии он словно… рассеивается. Не исчезает — нет, — но становится менее острым, менее демонстративным. Будто моя обскурность слушается не меня, а именно его.       — Мисс Малфой?! — раздается снаружи вопль Уимперли.       — У неё мантия загорелась, сэр, — Северус отвечает прежде, чем я успеваю открыть рот — громко, уверенно, как будто это он тут главный, а не приглашённый инструктор, что повергает меня в больший шок, чем случившееся. — Видимо, искра от свечей. Я уже потушил.       — Загорелась? — переспрашивает кто-то с таким удовольствием, что мне хочется, чтобы ему действительно подпалило подол. — Малфой, ты решила сжечь себя, лишь бы не трансгрессировать?       По залу прокатывается смех — разрозненный, нервный, потому что люди смеются именно тогда, когда не понимают, что происходит, но очень хотят сделать вид, что всё под контролем.       — Снейп испортил нам шоу, — фыркает Беллатриса с таким же едким удовольствием. — На какой там праздник сжигают чучело?       — Праздника не будет, — добавил кто-то, и я узнаю по голосу Розье. — И это называется «Когтевран»…       — Заткнись, — холодно бросает Люциус где-то сбоку, и смех тут же обрывается на полуслове, как будто его отрезали ножом.       А я под мантией зажимаю рот рукой, чтобы не выдать себя ни дрожью, ни нервным смешком, ни тем, как колотится сердце. Дым всё ещё пытается лезть наружу, щекочет шею и скулы прохладной пылью, но под тканью он как будто теряется, рассыпается, становится слабее — Северус буквально прижимает меня к земле своей мантией, своей волей, своим удивительным спокойствием.       — Мисс Малфой! — голос инструктора звучит раздражённо, и я не могу уже слышать собственную фамилию. — Вы в порядке?       — В полном, — отвечает за меня Северус, не давая мне открыть рот. — Немного подпалило подол. Ничего серьёзного.       — Подпалило, — повторяет кто-то с наслаждением, и по залу прокатывается волна сдержанного смешка.       Уимперли, кажется, тоже предпочитает поверить в самое простое объяснение из всех возможных. Потому что если не поверить — придётся задавать вопросы. А вопросы в нашем мире почти всегда хуже ответа.       — Десять баллов с вас, мистер Снейп, за самоуправство, — сухо говорит Уимперли. — И пять баллов с мисс Малфой за… невнимательность. Выйдите, приведите себя в порядок, и… думаю, на сегодня с вас хватит.       — Да, сэр, — отзывается Северус, а я ловлю его ладонь — где-то у края мантии — и сжимаю пальцы, как единственное, за что можно ухватиться.       Он сжимает в ответ коротко и крепко.       — Пойдём, — говорит Северус уже тише, почти беззвучно, и я слышу в его голосе то самое напряжение, которое он прячет под равнодушием. — Шагай за мной. Смотри в пол.       Я киваю, хотя он этого не видит. Под мантией темно, но темнота хотя бы честная: она не смотрит на меня, не улыбается, не шепчется. Я делаю вдох — и снова чувствую этот холод, который всё ещё тянется по спине к затылку, будто обскурность не сдалась, просто временно притихла.       Северус чуть приподнимает край мантии, и мы двигаемся — сначала осторожно, потом быстрее. Я стараюсь идти ровно, не спотыкаться, не выдавать дрожь в коленях. Снаружи всё ещё слышен шорох мантий, чужие смешки, а где-то далеко — голос Уимперли, который уже переключился на кого-то другого. Как будто ничего не произошло. Как будто это была просто маленькая нелепость — ну, подумаешь, «мантия загорелась». Я бы даже поверила, если бы не ледяной след у основания черепа.       На лестнице Северус наконец позволяет себе замедлиться. Воздух здесь другой — чище, без свечного дыма и без этих липких взглядов. Мантия всё ещё на мне, и я чувствую себя… странно защищённой. Почти нелепо. Как ребёнок, которого спрятали от грозы под одеяло.       — Чёрт, — выдыхаю я наконец, когда мы оказываемся за поворотом, где нас уже точно не видят из Большого зала. — Это было… это было слишком близко.       Северус не отвечает сразу. Я слышу, как он делает короткий вдох — ровно, как всегда, будто считает вдохи про себя.       — Да, — произносит он невесело. — Слишком.       Он снимает мантию с моей головы не резко, а осторожно, словно боится, что вместе с тканью снимет и последние остатки моего самообладания. Свет коридора режет глаза, но я всё равно первым делом смотрю не на него, а на свои руки, на рукава формы — будто надеюсь увидеть там хоть что-то, что объяснит произошедшее. Но там уже ничего нет — и от этого сразу становится спокойнее.       — Это очень плохо выглядело? — спрашиваю я тихо, поднимая взгляд.       Северус смотрит на меня внимательно, как будто подбирая нужную комбинацию слов: приободрить и сорвать или сказать правду и расстроить? А его руки лежат на моих плечах, словно давая ощущение земли под ногами.       — Скверно, — он находит баланс в формулировках, но от этого не легче. — Но не так плохо, как если бы они тебя разозлили. Как еремеевит?       — Вроде цел, — я оттянула край ворота, показывая ему камни. — Кажется, я перестаралась…       — Видимо, сосредоточилась не на той энергии, — констатирует Северус, и осматривает меня с ног до головы с привычным беспокойством. — Если ничего не болит и еремеевит цел…       — Люциус испугался, — зачем-то оповещаю его, хотя это можно было бы оставить без внимания. — Как будто увидел… монстра. Если он скажет родителям или Шульте…       — Я с ним поговорю, — резко возражает Северус, спуская правую руку с моего плеча к ладони. — Он доверяет мне в вопросах… касающихся тебя.       — Доверяет? — я заморгала, не веря своим ушам. Нет, я уже давно заметила, что у Люци какое-то особенное отношение к Северусу, но чтоб так. — А мы об одном Люциусе Малфое говорим?       — Ну… да, — признается он как-то смущенно, сжимая мою ладонь в своей. — А ещё он взял привычку дарить мне вещи, называя это «взятками». Честно говоря, я не знаю, как на это реагировать…       — Тогда ты попал, — его неловкая поддержка вызывает у меня усмешку и долгожданное облегчение. — У нас в семье принято задаривать тех, кто нам нравится… Поэтому у меня нет карманных денег.       На самом деле причина отсутствия у меня личных сбережений была совсем в другом, но я не спешила рассказывать ему этот казус, что случился на третьем курсе и почему с тех пор Люциус был моим «банком».       Северус тихо фыркнул — почти неслышно, но я уловила это по тому, как дрогнули его плечи. Он явно пытался выглядеть серьёзным, но серьёзность на нём держалась плохо, когда я начинала шутить в моменты, где, по его мнению, шутить было запрещено.       — Это многое объясняет, — пробормотал он и, словно спохватившись, чуть сильнее сжал мою ладонь. Нежность в этом жесте была такой простой и прямой, что он тут же попытался спрятать её под деловитостью. — Пойдём, нам нужно зафиксировать все твои ощущения и изменения.       Мы пошли по коридорам Хогвартса — сначала знакомыми маршрутами, потом свернули туда, где студенты почти не ходили. Здесь стены были холоднее, воздух — тише, а сквозняк доносил запах старого камня и пыли. Я знала, куда мы идём, ещё до того, как увидела знакомую узкую лестницу, ведущую наверх.       Оранжерея оставалась всё такой же заросшей, полузаброшенной, с потрескавшимися стёклами и горшками, расставленными вдоль подоконников. Но кое-что изменилось — среди хаоса вьющегося плюща и сорняков теперь росли аккуратные рядки растений среди которых виднелись базилик, мята, полынь и даже более редкие экземпляры— диттани, гурдирут, спорыш, шривелфиг и много всего другого. В свободное время, которого было немного, Северус с головой уходил в Травологию и садоводство, хотя и не признавал это своим хобби.       — О, аконит пророс? — я наконец-то расцепила наши ладони, подойдя к одному из горшков, что раньше пустовал. — Всё-таки прижился?       — Да, — отвечает Северус довольно. В его голосе заучит та самая гордость, которую он обычно прячет так глубоко, что её можно найти только на дне котла после удачного зелья. — Прижился. Но пришлось повозиться. Здесь слишком влажно, а корни у него капризные.       Он подошёл ближе и встал рядом со мной достаточно близко, чтобы я чувствовала тепло его плеча, когда он склонился над горшком. Пальцы у него были в чернильных пятнах, как всегда, и это почему-то действовало успокаивающе. Словно напоминало: вот он, настоящий Северус. Не тот, что в Большом зале стал вдруг серьезным и страшно уверенным, а тот, кто умеет выращивать растения тайком на крыше и ворчать из-за влажности.       — Неплохо было бы ещё белладонну посадить, — произносит он будто между делом, осматривая листья аконита. — Но с ней сложнее. Она любит свет, а здесь… — он подимает взгляд на мутные стёкла с потёками, — здесь вечная осень.       — Белладонна, аконит… — перечисляю я с усмешкой. — Мы всё-таки будем травить Сириуса Блэка?       — Нет, мы не будем переводить на него бесценные ингредиенты и реагенты, — он звучал бы строго, если бы не легкий смешок.       — Вот блин, — я попыталась принять обиженный вид. — А так хотелось…       Северус не ответил, но тихо хмыкнул, достав из одного из ящиков блокнот, в котором мы фиксировали наблюдения за моей опухолью. И сам факт, что у него в этой заброшенной оранжерее был специальный ящик, а в нём — мой блокнот, должен был вызвать у меня целую бурю умиления. Но я решила не устраивать ему лишних испытаний на выдержку. Хотя бы минут пять.       Он прислонился к столу, перелистнул несколько страниц, проверяя даты, и достал перо. Делал он это так сосредоточенно, будто мы собирались не записывать проявления обскурности, как обычно, а писать научный труд для Министерства.       — Давай сначала зафиксируем, — сказал он деловым тоном. — Время. Событие. Триггер. Ощущения. Реакция еремеевита. Реакция… — он слегка запнулся, — обскурности.       — Профессор Снейп, — сладко протянула я, и сама услышала в этом голосе то самое удовольствие, за которое меня когда-нибудь точно проклянут. — Вы так умничаете, что я сейчас начну конспектировать.       Северус резко поднял голову. На лице — привычная попытка изобразить раздражение, но уши у него предательски покраснели.       — Не называй меня так, — буркнул он, опустив обратно к записям и попытавшись скрыться за выбившимися прядями волос.       — Почему? — я невинно моргнула. — Ты же реально ведёшь себя как профессор. Сейчас ещё начнёшь говорить: «мисс Малфой, изложите ваши симптомы в хронологическом порядке».       — Авелин, — произнёс он с тем самым тоном, которым обычно пытался заглушить мою болтовню в библиотеке. Но голос всё равно дрогнул. — Не отвлекайся. Давай по существу. Что ты почувствовала первым?       — Дрожь, — честно ответила я, перестав играть. — Как струна. Потом холод по спине. Потом давление, будто воздух становится плотнее. И… желание уйти. Не моё — её. Как будто обскурность решила, что правильный ответ на задачу — сбежать.       Северус кивнул и записал несколько слов. Почерк у него был ровный, чёткий, и меня почему-то каждый раз завораживало, как легко он превращает хаос в систему.       — Еремеевит? — спросил он, не поднимая головы.       — Не трещал и не темнел, — я снова оттянула ворот, показывая камни. — И не было ни жара, ни стресса. Как будто это было… естественно и правильно.       Северус на мгновение задержал взгляд на камнях — так, будто хотел убедиться, что я не приукрашиваю. Потом снова опустил глаза в блокнот и сделал ещё пару пометок. Перо поскрипывало по бумаге, а в оранжерее было так тихо, что этот звук казался почти громким.       Он замолчал. И это не то молчание, когда человек обижается или уходит в себя, а то самое — рабочее. Когда слова уже не нужны, потому что в голове идёт расчёт. Он стоял, слегка ссутулившись над блокнотом, и я поймала себя на мысли, что, наверное, могла бы смотреть на это бесконечно. На то, как он думает. На то, как у него чуть хмурятся брови. На то, как он иногда сжимает губы, будто разрабатывает величавший в своей жизни труд — «Жизнь и проявления астральной опухоли Авелин Малфой».       — Авелин, — произнёс он наконец, не поднимая головы от записей.       — М? — я насторожилась, отрываясь от его созерцания.       — Ты вообще-то с места сдвинулась, — Он закрыл блокнот и поднял взгляд. — Тогда. В зале.       — В смысле? — я моргнула, не сразу поняв, что он имеет в виду. — Я телепортировалась?       — Нет… — Северус чуть поморщился, будто слово «телепортировалась» резало ему слух. — Как будто сделала очень быстрый шаг вперёд. И назад.       — Но я этого даже не заметила, — выдыхаю я, и мне становится одновременно страшно и… любопытно. — Со стороны прям видно было? Мы… в беде?       Северус покачал головой. На секунду в его глазах мелькнуло то самое облегчение, которое он прячет так же плохо, как румянец.       — Вряд ли, — отвечает он на удивление флегматично. — Это было действительно быстро и походило на трансгрессию. Скорее всего поэтому Уимперли не стал настаивать на продолжении.       Я уставилась на него, пытаясь уложить это в голове. То есть я не просто «дымилась». Я… двигалась? Настолько быстро, что сама этого не почувствовала?       — И что это даёт? — спросила я наконец, стараясь говорить ровно, как будто мы обсуждали рецепт зелья, а не мою способность превратиться в проблему государственного масштаба.       Северус снова задумался — буквально на пару вдохов. Потом аккуратно убрал блокнот обратно в ящик и щёлкнул крышкой.       — Это даёт нам возможность проверить, — говорит он наконец-то. — Ещё раз.       — Здесь? — уточняю, хотя уже знаю ответ. Он коротко кивает, вызывая во мне самый настоящий трепет. Он что, предлагает мне эксперимент? Сам?! — Но трансгрессировать можно только в Большом зале…       — Тем проще, — произносит Северус, и мне даже нравится, как спокойно он это говорит. Как будто уже решил, что панику оставит мне, а себе — расчёт. — Если не получится, тогда можно будет сделать вывод, что это особая форма трансгрессии. Видоизменённая под действием астральной опухоли.       — А если получится… — подсказываю я, сведя брови.       — Тогда это и не трансгрессия вовсе, — заканчивает он, поворачиваясь ко мне с почти безысходным взглядом. — Тогда это твой способ перемещения.       От этой фразы внутри всё сжалось. Не от страха — от осознания, насколько это может быть одновременно спасением и ловушкой.       — А если я снова перестараюсь? — спросила я, и голос сорвался на полтона ниже. — И… не знаю, собью все горшки и врежусь в стену. Или обращусь в обскура и пробью потолок. Или помнишь, как тогда на озере, когда мы… сбежали от гриндилоу.       Северус не отмахнулся. И не сказал «не перестараешься». Он только выдохнул — медленно, как человек, который тоже видел эту картинку.       — Да, это может быть проблемой, — признал он, и задумчиво нахмурившись, сделал круг по оранжерее, будто измерял её шагами. Прошёл от одной стены до другой, обошёл ряд с горшками, где росла мята, задержался у кадки с диттани. — В принципе, здесь достаточно места, чтобы ты переместилась из одного конца оранжереи в другой, — произнёс Северус наконец. — Давай встанем по разные стороны. И если что… я тебя поймаю.       Он сказал это так просто, будто речь шла о том, чтобы подать мне руку на лестнице. Но на слове «поймаю» снова слегка смутился, и я заметила это даже не по лицу — по тому, как он на мгновение отвёл взгляд.       — Поймаешь? — шепчу я с улыбкой. — Как в прошлый раз с мыльным пузырём?       — Авелин, — выдыхает он почти обречённо, но в голосе нет раздражения. Скорее… просьба не добивать.       — Хорошо, — я тяжело вздыхаю, потому что он прав. И потому что мне самой — до дрожи — хочется узнать, что будет.       Я отошла к своему концу оранжереи, чувствуя, как поднимается привычное напряжение. Как будто внутри меня снова шевелится тот самый холод, готовый расправить невидимые крылья.       — Если так подумать, у тебя правда… — добавляю уже в пол голоса, хотя по сути в этом ничего смущающего, — хорошо получается «гасить» мою обскурность.       Северус замер на полушаге. Повернулся ко мне, и во взгляде у него было что-то такое, от чего мне захотелось перестать дышать, чтобы не спугнуть момент. Нежность — неловкая, спрятанная, но настоящая.       — Я… стараюсь, — отвечает он наконец, и голос звучит чуть хрипло. Потом он опускает глаза, будто это признание было слишком личным, и добавляет уже деловито: — Смотри на меня. Не на пол. На меня.       Я кивнула и впервые за долгое время подумала не о том, как не облажаться, а о том, что, если я и сорвусь — он действительно меня поймает. Потому что Северус обладает удивительной способностью — выручать меня из самых разных передряг, даже когда не собирается этого делать. Я выпрямилась, чуть отставила ногу назад, будто действительно собиралась сделать самый обычный шаг, а не… нечто, для чего у меня даже не было нормального названия. Сжала пальцы, на секунду ощутив холодок в ладонях — не неприятный, а собранный, как будто во мне кто-то аккуратно складывал крылья, чтобы потом расправить их одним движением.       Северус стоял у противоположного конца оранжереи, напряжённый, как перед взрывом котла, и при этом странно спокойный. Руки опущены, но чуть разведены в стороны — не демонстративно, а как у человека, который действительно готов ловить.       Я вдохнула и… шагнула вперёд. В следующее мгновение каменный пол исчез из-под ног — не провалился, не ушёл, а просто перестал быть важным. Озноб полоснул по спине, но не взорвался, а начал мягко обволакивать чернотой, словно меня окунули в прохладную воду с головой. Я не почувствовала «переноса» — только резкий, почти сладкий разгон, как на качелях, когда тебя отпускают на самой высокой точке.       И тут же — удар. Мягкий, человеческий, живой. Я влетела прямо в Северуса, чуть ли не сбив его с ног. Он успел сделать полшага назад, чтобы удержаться, и вцепился в меня руками так крепко, что я на секунду подумала: ну всё, сейчас он возмутится, скажет что-нибудь язвительное, отпустит, отступит… Но он не отпустил, а просто держал — как будто я была чем-то, что нельзя ронять.       — Получилось? — выдохнула я ему прямо в воротник мантии, чувствуя, как у меня колотится сердце.       Северус молчал секунду, будто проверял, не снится ли ему это. Потом чуть отстранил меня — ровно настолько, чтобы увидеть лицо.       — Кажется… да, — произнёс он, и в голосе было столько сдержанного потрясения, что мне захотелось смеяться. — Как еремеевит?       Я автоматически потянулась к вороту, нащупала камни.       — Молчит, — сообщила я, и внутри вспыхнула радость, чистая и почти детская. — Мне понравилось… Давай ещё?       Северус моргнул, не ожидая именно такого вывода из ситуации, где я только что буквально обратилась в черное нечто и врезалась в него.       — Давай, — согласился он после короткой паузы. Но добавил сразу, строго, чтобы не дать мне «разгуляться» уже морально: — Но аккуратнее, не бери такой резкий «разгон», постарайся удержать контроль над эмоциями и не входи в кураж.       — Как скажешь, — я ухмыляюсь, отступая на шаг. Какой же он всё-таки милый, хоть и контролёр до мозга костей, — профессор Снейп.       — Не начинай, — выдыхает он, и я вижу, как у него на щеках появляется знакомый румянец. Но на этот раз он не пытался спрятаться за раздражением. Только отвернулся на секунду, будто собирался пересчитать горшки, чтобы занять руки.       Я развернулась и пошла обратно к своему концу оранжереи. Шла медленно — не потому что тянула драму, а потому что прислушивалась к себе. К тому, как внутри снова собирается холод. Как он ползёт по позвоночнику, но теперь не пугает, а будто становится… знакомым механизмом. Как часть меня, которую можно включать и выключать, если не лезть к ней с кулаками.       Когда остановилась, подняла взгляд на Северуса, что смотрел прямо на меня, не моргая.       — Готова? — спросил он, расставляя руки, чтобы снова поймать меня.       — Готова, — ответила я слишком бодро, но он уже привык к тому, как легко во мне разжечь азарт.       Я вдохнула — глубоко, медленно, — и сосредоточилась на самом движении. Плавном, контролируемом. На том, чтобы скользнуть вперёд, как тень, которая не видит препятствий.       Озноб прошелся по спине — знакомый и уже не пугающий. Он обвился вокруг затылка, как прохладная рука, и я позволила ему вести меня вперёд.       Шаг. Пол под ногами снова исчез — разгон получился не резким, как в первый раз, а плавным, как полёт на метле в тихий вечер. Я почувствовала, как воздух становится гуще, как чернота обволакивает кожу, и на долю секунды подумала, что нужно остановиться. Но тело уже двигалось — быстро, но под контролем. И в следующий миг я снова оказалась в объятиях Северуса.       Он был готов — руки разведены, взгляд прикован ко мне, — но даже так не удержался на ногах. Мы грохнулись на пол — не больно, но с таким гулом, что пара горшков на ближайшем столе опасно звякнула. Я приземлилась сверху, на него, и он инстинктивно подставил ладонь под мой затылок, чтобы я не ударилась о камень. Его сердце колотилось под моим ухом, а дыхание было чуть прерывистым, будто он забыл выдохнуть… или я сломала ему ребро.       Я приподнялась на локтях, глядя ему в лицо сверху вниз.       — Северус, ты как? — спросила тихо, потому что он всё тяжело дышал.       — Нормально… — выдохнул он наконец, скривившись. — Но лучше тренироваться где-то на улице. Скоро уже выпадет снег, будет… не так некомфортно падать.       Я рассмеялась — коротко, нервно, но искренне. И не стала вставать сразу. Просто осталась лежать, чувствуя, как его ладонь на моём затылке чуть расслабляется, пальцы невольно касаются волос.       — Может, если получается этот «шаг», то когда-нибудь получится и трансгрессия?— предположила я, всё ещё глядя ему в глаза. — Если поймём, чем отличается механика процесса.       Северус помолчал, но не отодвинул меня. Его пальцы автоматически, почти привычно, пригладили выбившуюся прядь у меня на виске, и от этого жеста внутри всё затрепетало.       — Да, всё-таки не может быть такого, что ты не можешь трансгрессировать, — произнёс он задумчиво, снова вернув себе академический тон. — По крайней мере тот обскуриал, что жил более сорока лет назад…       — Ты про Криденса Бэрбоуна? — спросила я, снова приподнимаясь на локтях выше, чтобы лучше видеть его лицо, но вдруг почувствовала странную тяжесть в мышцах. — Нашёл что-то про него?       Северус нахмурился, но рука не ушла с моего затылка — будто он сам не заметил, как задержал её там.       — Ничего, кроме имени и того, что он умер где-то в тридцатых, — ответил он, явно недовольный из-за отсутствия информации на вопрос, который его интересовал. — Ни записей в Хогвартсе, ни упоминаний в газетах, ни каких-либо исследований. Словно его стёрли.       — Жаль, — вздохнула я и, не удержавшись, снова опустилась на его грудь, прижимаясь щекой к мантии. Сердце у него билось ровно, и этот ритм успокаивал моё собственное, как колыбельная. — Было бы неплохо узнать о нём побольше…       Я зевнула — неожиданно, сильно, и почувствовала, как веки тяжелеют.       — Авелин, ты что, засыпаешь? — в голосе Северуса прозвучала тревога, смешанная с удивлением.       — Как-то резко накатила усталость… — пробормотала я, не открывая глаз, веки которых ощущались неподъёмными. — Как будто пробежала марафон…       — Видимо, эти перемещения отнимают у тебя много сил, — констатировал он. Его пальцы снова коснулись моих волос — осторожно, почти успокаивающе. — Авелин, но тебе нельзя здесь спать.       — Не ругайся, Северус… — прошептала я сонно, похлопал его по груди. — Я чуть-чуть закрою глаза, а потом пойду в башню…       Он тихо вздохнул — не раздражённо, а так, будто смирился с неизбежным. Но рука на моём затылке не исчезла.       — Десять минут, Авелин, — он попытался вернуть голосу строгость, но чуть сдвинулся, чтобы мне было удобнее. — Слышишь? И… я провожу тебя.       — Слышу, Северус, — я улыбнулась в темноту его мантии и позволила себе просто лежать. Слушать его сердце и думать, что, может, этот день — с дымом, шагами и падениями — оказался не таким уж и плохим. — Спасибо.