Позорище

      Я не мог уснуть. Лежал на спине, уставившись в полог кровати, и прокручивал в голове то, что произошло в оранжерее. Снова и снова. Как она стояла на противоположном конце, собранная и решительная. Как чуть втянула голову в плечи. Как воздух вокруг неё сгустился, потемнел, превратился в живую тень, которая обволокла её с головой.       Я должен был испугаться, отшагнуть назад, выставить руки, вызвать защитное заклинание — что угодно, кроме того, что сделал на самом деле. Но вместо страха внутри поднялось что-то другое — интерес, трепет, почти извращенное восхищение.       Может, дело в том, что я всегда тянулся к тёмному. К магии, которую все боятся называть вслух. К заклинаниям, которые учат не на уроках, а в запретных разделах библиотеки. К тому, что скрывают, потому что это «неприлично» или «опасно». И обскурность Авелин — это самая тёмная магия из всех, что я видел. Первозданная, неконтролируемая, абсолютная.       А может, дело просто в том, что это была она — Авелин, которая превратилась в живую тень и шагнула через пространство так, будто его не существовало. Которая врезалась в меня на полной скорости, и я поймал её, не раздумывая. Которая потом лежала у меня на груди, тяжело дышала и улыбалась — довольная, возбуждённая и такая… живая.       Я перевернулся на бок, зажмурился, но перед глазами всё равно стояла эта картинка: чёрный дым, что обволакивает её силуэт, как крылья. Тьма, которая не поглощает, а несёт.       Дошла ли она до комнаты? Не свалилась ли где-нибудь по дороге от усталости? Я отпустил её слишком рано. Должен был довести до самой двери Когтеврана, но она настояла, что справится сама, и я... поверил, остановившись у подножия лестницы.       Правильно ли я вообще поступил, предложив ей использовать силу обскура для перемещения? Вопрос крутился в голове, не давая покоя. С одной стороны, это сработало. Она дважды переместилась, и оба раза вполне контролируемо — насколько это вообще возможно для силы, которая по определению не должна контролироваться. Еремеевит не треснул, она не потеряла сознание, а только устала.       Но с другой стороны... Что, если я подтолкнул её к чему-то, что лучше было оставить в покое? Что, если в следующий раз она не сможет остановиться? Что, если обскурность решит, что ей больше не нужно прятаться, и вырвется наружу уже не на несколько секунд, а навсегда?       Я сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как напряжение поднимается к вискам. Нет, она дважды справилась. И оба раза вернулась в себя. Оба раза — ко мне.       Это должно было успокоить. Но вместо этого внутри поднялось что-то тяжёлое, липкое, похожее на вину. Потому что я не знаю наверняка — к чему это приведёт, насколько безопасно то, что мы делаем. И всё равно предложил, потому что мне было интересно. Потому что хотел увидеть, на что она способна… Какой же я, черт возьми, эгоист.       Закрыл глаза, пытаясь выкинуть эти мысли из головы. Но вместо этого перед взором снова всплыла картинка: она, окутанная чёрным дымом. Тень с её силуэтом. Тьма, которая двигалась так, будто была частью её тела и которая должна была вызвать ужас, но я ощущал только трепет.

***

      Стук в дверь вырвал меня из полудрёма, в который я всё-таки провалился ближе к рассвету. Резко сел, протирая глаза и пытаясь сообразить, который час. Судя по свету, пробивающемуся сквозь узкое окно под самым потолком, — раннее утро. Слишком раннее для того, чтобы кто-то беспокоил кого-то в этой комнате в выходной день.       — Снейп, — раздался знакомый голос за дверью. Спокойный, уверенный, с лёгкой ноткой настойчивости. — Выйди на минуту.       Люциус. Я бросил быстрый взгляд на соседние кровати. Эйвери ещё спал, раскинувшись поверх одеяла и негромко похрапывая. Розье тоже не подавал признаков жизни. Я тихо сбросил одеяло, накинул мантию поверх ночной рубашки и вышел в коридор, прикрывая за собой дверь.       Малфой стоял у противоположной стены, одетый так, будто собирался на деловую встречу, а не на утренний обход школы. Безупречно уложенные волосы, выглаженная мантия, выражение лица, которое можно было бы назвать «контролируемое недовольство».       — Доброе утро, — произнёс он с иронией, оглядывая меня с ног до головы. — Ты выглядишь так, будто не спал всю ночь.       — Потому что так и есть, — буркнул я, скрестив руки на груди. — Что-то случилось?       Он кивнул в сторону лестницы, давая понять, что разговор здесь — не лучшая идея. Я последовал за ним, и мы прошли несколько метров по коридору, пока не оказались достаточно далеко от спален, чтобы нас точно никто не услышал.       Люциус остановился, повернулся ко мне и сразу перешёл к делу:       — Что это было вчера в Большом зале?       Я замер, чувствуя, как внутри всё сжимается. Конечно, он пришёл с вопросами. Я видел его лицо вчера — испуг, который он пытался скрыть, но не смог.       — Ничего особенного, — ответил как можно более безразличным тоном. — Мантия загорелась, я потушил. Всё.       Люциус прищурился, смерив меня оценивающим взглядом, что не сулило ничего хорошего.       — Не ври мне, Снейп, — произнёс он холодно. — Я видел. Это был не огонь, а… дым. Чёрный, густой, неестественный. Как будто она... — он запнулся, подбирая слова, — как будто она дымилась изнутри.       Я молчал, держа лицо непроницаемым и выдерживая его напор.       — Что с ней не так, Северус? — Люциус сделал шаг ближе, и в его взгляде появилось что-то жёсткое. — Это был приступ?       — Нет, — отрезал я коротко. — Она в порядке.       — Она не в порядке. И никогда не была, — он повысил голос — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы я понял: если он не в бешенстве, то близок к этому. — Я не слепой. Я вижу, как она хватается за эти камни на шее, будто они единственное, что её держит. Видел, каким было выражение её лица на уроке Трансгрессии — словно она не знает, куда ей бежать и прятаться. И я знаю, что она избегает Шульте уже два месяца подряд, хотя родители настояли на регулярных осмотрах.       Два месяца. Значит, он действительно следит за ней. И, что более ужасно, знает даже больше, чем я.       — Она просто не любит целителей, — попытался возразить, но Малфой перебил меня резким жестом.       — Не надо. Не надо мне этого, — Люциус сжал челюсти. — Я знаю свою сестру. Знаю, когда она хитрит. И знаю, что если она хитрит — значит, есть причина. — Он замолчал, глядя мне прямо в глаза. — Так ответь мне, Северус, что с ней происходит? И чем вы занимаетесь, постоянно скрываясь где-то от чужих глаз?       Я выдержал его взгляд, не моргая. Внутри всё кипело — от желания сказать правду, от необходимости её скрыть, от понимания, что Люциус не отстанет, пока не получит хоть что-то.       — Мы учимся и готовимся к занятиям, «скрываясь от чужих глаз», — произнёс я наконец. — А насчёт Авелин… это её дело. Я не имею права говорить за неё и не буду докладывать тебе о каждом нашем разговоре, как в прошлом году.       Люциус молчал несколько секунд, изучая меня с тем самым холодным вниманием, которым обычно препарировал мало угодных людей. Потом медленно выдохнул — не раздражённо, а скорее… устало.       — Я не прошу тебя докладывать, как раньше, — сказал он ровно. — И не требую, чтобы ты раскрывал её секреты. Я просто хочу знать… — он запнулся, подбирая слова, — насколько это было серьёзно. Вчера. В зале.       Я чуть расслабил плечи, понимая, к чему он клонит. Кажется, это именно то, о чём говорила Нарцисса, и мне нужно с этим смириться.       — Это был не приступ, — всё-таки признался я, чтобы хоть как-то его успокоить. — И абсолютно безопасно. И для неё, и для… замка.       — Безопасно, — повторил Малфой скептически. — Тебя правда… совсем это не пугает?       — Ты же сам знаешь, что нет, — ответил я, удерживая его взгляд.       — Ты правда безумец, — Малфой потер переносицу, словно его утомил этот разговор, хотя он сам был его инициатором. — Быть таким безоговорочно преданным и влюбиться в обску…       — В Авелин, — резко перебил я, и в моём голосе прозвучала такая жёсткость, что Люциус замолчал на полуслове. — В Авелин Малфой, а не в диагноз и не в болезнь. В неё.       Люциус смотрел на меня долго, всё ещё изучающе, но теперь в его взгляде появилось что-то другое — не осуждение и не насмешка, а что-то похожее на понимание.       — Хорошо, — заключил он наконец, и голос звучал мягче. — В Авелин. — Он сделал паузу, опустив руку от переносицы. — Но ты понимаешь, что это не делает всё… проще? И чем сильнее ты к ней привязан, тем больнее будет, если…       — Если что? — я сделал шаг ближе, наклонив голову набок. — Если она не справится? Если обскурность возьмёт верх? Ты думаешь, я об этом не думаю? Каждый. Чёртов. День.       Люциус не отступил, но в его позе появилась напряжённость.       — Тогда зачем тебе такая ноша? — спросил он тише, почти без вызова. — Ты же понимаешь, что если она…       — Потому что меня это беспокоит, — отрезал я, сам удивляясь собственной честности. — Потому что она доверяет мне. И потому что я не могу иначе, даже если бы хотел.       Он молчал, глядя на меня так, будто видел впервые. Потом медленно выдохнул и покачал головой.       — Безумец, — повторил он, но теперь в этом слове не было осуждения. Только констатация факта. — Ты действительно безумец, Снейп.       — Может быть, — согласился я, безразлично пожав плечами. — Но только мне с этим жить.       Люциус ещё секунду смотрел на меня, потом отвернулся, проводя рукой по волосам — тот самый короткий жест, который выдавал его редкую растерянность.       — Я видел её лицо вчера, — произнёс он тише, глядя в сторону. — Видел этот дым. Видел, как она пыталась сдержаться, и не могла. И я… ничего не сделал. Просто стоял там…       — Ты бы не смог ничего сделать, — возразил я твёрже. — Потому что если бы ты бросился к ней, Уимперли начал бы задавать вопросы. Все начали бы задавать вопросы. А мне не нужно было объяснять, почему я это делаю. Для всех это выглядело как… попытка защитить небезразличного человека.       Люциус обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то острое.       — Небезразличного человека, — повторил он с горькой усмешкой. — Ты влюблён в мою сестру до потери инстинкта самосохранения, Снейп. Это немного больше, чем «небезразличного человека».       Я не нашёл, что ответить. Потому что он был прав, и слышать это от кого-то спустя почти два месяца после бала Слизнорта было уже не так смущающе, как раньше. Пусть для всех я буду просто глупцом, что влюбился в девушку, которая не подходит мне ни по положению, ни по статусу. Пусть шепчутся за спиной, что Снейп-полукровка потерял голову от Малфой. Пусть считают это слабостью. Для меня это была единственная вещь, в которой я был абсолютно уверен.       Люциус смотрел на меня ещё несколько секунд, потом тяжело вздохнул.       — Знаешь, Снейп, — произнёс он медленно, — когда я впервые увидел, как ты смотришь на неё прошлой весной, я подумал, что ты просто… любопытствуешь. Изучаешь ее, как один из своих проклятых ингредиентов для зелий. Или тебе просто приятно ее девичье внимание, которое… она ни к кому до этого не проявляла, — Он качнул головой. — Но, видимо, я… неправильно понял. Вас обоих.       Мне хотелось сказать, что он и не обязан нас «понимать» и что пора бы перестать называть меня безумцем, раз уж его вполне устраивают наши с Авелин отношения, но поток откровений Люциуса Малфоя было остановить так же сложно, как и его рассказы о себе и об охоте с чиновниками из Министерства.       — Ты вообще снова меня удивил, Северус, — выпалил он странно по-приятельски, опустив былые приличия.       — Чем именно? — нахмурился я, в душе молясь, чтобы он опять не всучил что-то под видом «взятки», потому что мне не нужно столько кондиционеров для волос.       — Публично пригласил на танец, продемонстрировал близость, а вчера, не колеблясь, «спас» её в Большом зале перед полусотней свидетелей, — он сделал паузу, усмехнувшись. — Как будто с недавнего времени на Слизерине учится какой-то другой Северус Снейп.       — Просто из-за постоянного общения с тобой и Авелин мои навыки коммуникации сделали резкий скачок, — ответил я сухо, скрестив руки на груди. Не пойму, он меня сейчас нахваливает или упрекает? — Хотя, признаюсь, перспектива постоянно быть героем слизеринских сплетен меня не особо привлекает.       — А перспектива получить кулаком от Регулуса Блэка? — весело парировал Люциус, зачем-то припомнив этого назойливого аристократа, хотя вопрос должен был быть давно закрыт.       — Блэк слишком дорожит своими «прекрасными» ладонями ловца, чтобы пачкать их об меня, — ответил я почти легко. — К тому же, если он решится, я всегда могу случайно уронить на него котёл с кипящим зельем… Несчастный случай при демонстрации нашего с Авелин нового рецепта в Клубе слизней. Печально, конечно, но так бывает.       Малфой фыркнул — почти беззвучно, но я уловил.       — Ты действительно безнадёжен, — произнёс он, но в голосе не было осуждения. — Хотя, знаешь что? Может, это и к лучшему.       — Что именно? — я приподнял бровь, начав чувствовать что-то похожее на комфорт от непосредственности этого разговора. И от того, что Люциус может разговаривать нормально, а не в высокомерно-приказном тоне. — То, что я безнадёжен, или то, что я могу покалечить Блэка котлом?       — То, что она выбрала тебя, — сказал Малфой, игнорируя мой сарказм. — Отказала Регулусу и выбрала тебя. Ты понимаешь, что это значит?       — Что у меня появился ещё один враг на факультете? — предположил я. — Или что Беллатриса теперь планирует моё убийство с особым энтузиазмом?       — Северус, — Люциус закатил глаза так выразительно, что я почти позавидовал его умению выглядеть одновременно раздражённым и аристократичным. — Ты начинаешь разговаривать, как Авелин. Умоляю, я не выдержу этого ещё и от тебя. Серьезно.       — Ладно, — то, как легко его выбить из привычной колеи, вызвало у меня усмешку. — Ты подразумевал доверие?       — Да, — Малфой благодарно кивнул. — С её состоянием это многое значит, Снейп. Опухоль реагирует на эмоции, а ты для Авелин… как валерьянка для кошки.       Я уставился на него, пытаясь понять, действительно ли он только что сравнил меня с валерьянкой.       — Это… комплимент? — переспросил я осторожно. — Или ты пытаешься намекнуть, что я вызываю у твоей сестры неадекватное поведение?       Малфой поморщился, явно осознав нелепость своего сравнения.       — Я имел в виду, что ты её успокаиваешь, — поправился он с лёгким раздражением. — Когда она теряет контроль, ты единственный, кто может её вернуть. Хотя поведение… тоже. Вы просто не видите себя со стороны. Слава Мерлину, перестали сжирать друг друга глазами на уроках… Людям вокруг вообще-то неловко.       — Мы не… — начал было я, чувствуя, как начинают гореть щёки, но Люциус поднял руку, останавливая меня.       — Снейп, пожалуйста, — произнёс он с таким видом, будто его физически утомил сам факт этого разговора. — После приема это стало более, чем очевидно. Особенно на ЗоТи, когда вы вроде пишите лекцию, а на деле флиртуете каждые тридцать секунд. Боюсь представить, что там на Зельеварении…       — Ты преувеличиваешь, — буркнул я, хотя где-то в глубине души понимал, что он, возможно, прав.       — Нет, — отрезал Люциус непреклонно. — Не преувеличиваю. И если ты думаешь, что это незаметно — ты глубоко ошибаешься. Половина Слизерина делает ставки, когда вы наконец официально объявите о… чём бы то ни было. Вторая половина уже считает, что вы вместе. А третья… — он запнулся.       — Третья? — я нахмурился. — У нас что, три половины факультета?       — Третья — это Беллатриса, — ответил Малфой невозмутимо. — Она составляет отдельную категорию. Да ещё и этот слух, что я проиграл сестру тебе в карты… одна головная боль.       — Справедливо, — я фыркнул, не сдержавшись. Люциус чуть усмехнулся — едва заметно, но я уловил.       — В любом случае, — продолжил он уже серьёзнее, — Лучше уговори её сходить к целителю Шульте. Если она продолжит в том же духе, письма Шульте полетят к отцу, а не ко мне… Это, знаешь ли, чревато не самыми приятными последствиями.       — Хорошо, — кивнул я. Всё-таки в его словах действительно есть доля истины, а раннее знакомство со старшим Малфоем в контексте болезни Авелин не сулит мне ничего хорошего. — Отведу её сам. Сегодня.       — Хорошо, — выдохнул Люциус, явно облегчённый тем, что разговор наконец подходит к концу. Он развернулся к лестнице, но на полпути остановился и обернулся. — И Северус?       — Что ещё? — я приготовился к очередной порции наставлений или, что хуже, к новой «взятке».       — Спасибо, — сказал он просто, и в голосе не было ни капли его обычной надменности. — За вчерашнее, за… всё, в общем.       Я замер. Люциус Малфой не благодарил. Это было против его природы, против всех правил, по которым он жил. Но сейчас он стоял передо мной и благодарил — искренне, почти по-дружески.       — Не за что, — ответил я тихо.       Люциус кивнул, и на его лице мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он развернулся и исчез за поворотом, оставив меня стоять в пустом коридоре с ощущением, что только что пережил один из самых странных разговоров в своей жизни.       Я провёл рукой по лицу, чувствуя накопившуюся за бессонную ночь усталость, и медленно направился обратно к своей комнате. Нужно было хотя бы умыться и переодеться, прежде чем идти искать Авелин.       Валерьянка для кошки. Ставки на факультете. «Сжирание глазами»… Люциус Малфой был кладезем «приятной» информации с утра пораньше. Хотя насчёт того, что мы переглядываемся «каждые тридцать секунд»… это было явным преувеличением. Максимум — каждые сорок пять и то — такого уже давно не было.       К тому времени, как я добрался до Когтевранской башни, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заливать коридоры бледным декабрьским светом. Я остановился перед дверью, раздумывая, стоит ли будить когтевранцев в выходной день, или лучше подождать Авелин где-то поблизости.       Решение было принято за меня — дверь неожиданно распахнулась, и из проёма вышла Пандора Маквэй с аккуратно собранными волосами и книгой под мышкой. В отличие от обычного воскресного утра, она выглядела собранной и сосредоточенной, будто уже успела проснуться несколько часов назад.       — О, Северус, — она подняла взгляд и слегка улыбнулась. — Как удачно. Я как раз собиралась встретить тебя на завтраке.       — Меня? — я недоверчиво нахмурился. — Зачем?       — Авелин просила передать, что она в библиотеке, если ты вдруг спросишь, — сообщила Пандора спокойно. — Сказала, что если ты придёшь, то найдёшь её там в вашем обычном месте. — Она окинула меня внимательным взглядом. — Ты выглядишь уставшим. Не спал?       — Долгая ночь, — буркнул я уклончиво. Пандора кивнула с пониманием, не задавая лишних вопросов — что было одной из причин, почему с ней можно было нормально общаться.       — Тогда тебе точно нужен чай, — заметила она практично. — Авелин тоже так сказала. Вы оба слишком много думаете и слишком мало спите.       — Спасибо за наблюдение, — ответил я с лёгкой иронией.       — Всегда пожалуйста, — Маквэй пожала плечами. — Кстати, Ксено передавал привет. Он хочет обсудить с тобой и Авелин какую-то теорию о трансгрессии через астральные плоскости. Не спрашивай, я сама до конца не поняла.       Я поморщился, представив, во что может вылиться «обсуждение теории» с Ксенофилиусом Лавгудом.       — Обязательно… подумаю над этим, — сказал я дипломатично, что на самом деле означало «может быть, когда-нибудь, но вряд ли».       — Как скажешь, — Пандора усмехнулась, явно понимая подтекст. — Удачного дня, Северус.       Я кивнул, ответив что-то в том же духе, и направился в библиотеку, обуреваемый кучей вопросов. Почему Авелин пошла туда в такую рань и одна? В последнее время я не замечал за ней особую увлечённость какой-то темой или новым заклинанием… По крайней мере, она этого с мной не обсуждала, хотя могла говорить о своих формулах так же долго, как отвешивать мне смущающие и несуразные комплементы.       Я нашёл её в нашем обычном углу — том самом, куда почти никто не заходил, потому что там стояли полки с древними книгами по рунам и зельеварению. Она была погружена в какой-то толстый том, склонившись над страницами так низко, что прядь волос почти касалась текста. Рядом с книгой лежал свёрнутый пергамент с записями — исписанный её аккуратным, но торопливым почерком.       Сделал шаг ближе, намеренно не скрывая своего приближения, и она мгновенно подняла голову. В её взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на… напряжение? Но почти сразу оно сменилось улыбкой — той самой, которая каждый раз заставляла что-то переворачиваться в груди.       — Доброе утро, — сказала она тихо, чтобы не нарушить библиотечную тишину, и одновременно — почти незаметно — прикрыла рукой свои записи, будто случайно.       — Доброе утро, — ответил я, опускаясь на стул напротив и окидывая её внимательным взглядом. Тени под глазами, бледность, лёгкое напряжение в плечах. — Ты нормально себя чувствуешь?       — Конечно, — явно врала она, успокаивающе улыбаясь. — Просто так хорошо поспала в оранжерее, что в комнате одолела бессонница.       — Вот как, — я бросил беглый взгляд на корешок книги по истории древних магических артефактов. — Я… поговорил с Люциусом с утра. Он настоял на том, чтобы ты посетила Шульте.       Авелин скривилась так выразительно, будто я предложил ей добровольно отправиться на пытки Филча.       — Это было предсказуемо, — пробормотала она с обречённостью. — Он что, устроил тебе допрос насчёт вчерашнего?       — Примерно, — хмыкнул я без особого веселья. — А ещё сравнил меня с валерьянкой для кошки и сообщил, что мы «сжираем друг друга глазами» на уроках и всем от этого неловко.       — С… валерьянкой? — Авелин моргнула, явно не ожидав такой откровенности от брата.       — Да, — подтвердил я мрачно. — По его словам, половина факультета делает ставки на то, когда мы «официально объявим» непонятно о чём. Вторая половина считает, что мы уже вместе. А третья — это Беллатриса, которая составляет отдельную категорию.       Авелин прыснула, прикрывая рот ладонью, чтобы не привлекать внимание мадам Пинс.       — Видимо, братишка всё ещё пытается сохранить лицо, — пробормотала она сквозь смех. — И что насчёт «сжирания глазами»?       — Преувеличение, — буркнул я, чувствуя, как уши снова предательски горят. — Явное преувеличение.       — Конечно, — согласилась она слишком быстро. — Абсолютное.       — Ты ведь не согласна с ним? — Я посмотрел на неё подозрительно. — Правда?       Авелин пожала плечами, пытаясь сохранить невинное выражение лица, но уголки губ предательски дрожали.       — Ну… может, иногда. Совсем чуть-чуть. На Зельеварении, например.       — Авелин, — простонал я, закрывая лицо руками. — Мы же договаривались…       — Что? — она театрально возмутилась, наклоняясь ближе. — Как будто это только моя вина… Да и что такого в том, что людям вокруг неловко… Мне вообще кажется, он имел в виду Ричарда. Вроде два благородных старосты, а сплетничают, как девчонки…       — Отлично, — пробормотал я сквозь пальцы. — Теперь я буду параноиком на каждом уроке.       — И перестанешь на меня смотреть? — поинтересовалась она уже скептически.       Я опустил руки и посмотрел на неё — на эту улыбку, на блеск в глазах, на лёгкий румянец на щеках.       — Нет, — признался я тихо, растеряв всю ту уверенность, что была у меня в разговоре с Люциусом. — Скорее всего… не перестану.       Неожиданно Авелин сама покраснела, словно она ожидала от меня дальнейших препирательств, но в итоге проиграла в битве с самой собой.       — Ну и… хорошо, — прошептала она, отвернувшись к книге. — Пусть и дальше болтают. Нам-то что?       И она была права. Нам действительно уже давно было всё равно.       — Но насчёт Шульте, — добавил я, возвращаясь к главному, — Люциус сказал, что если ты не пойдёшь, он напишет напрямую твоему отцу. А это…       — Чревато не самыми приятными последствиями, — закончила Авелин с тяжёлым вздохом. — Я в курсе, но ты… пойдёшь со мной.       — Хорошо, — ответил я без колебаний. — Я… так и планировал.       — Спасибо, — Авелин посмотрела на меня долгим взглядом, в котором читалась смесь благодарности и чего-то ещё — тёплого, мягкого. — Тогда лучше идти сейчас.       Она встала, быстро собирая книгу и аккуратно складывая свои записи — так, чтобы я не успел разглядеть, что там написано. Я сделал вид, что не заметил, хотя любопытство грызло изнутри. Что она ищет? И разве есть хоть что-то, помимо может дел её семьи, что Авелин могла от меня скрывать? Нет, не то чтобы я сильно уверовал в то, что она безоговорочно мне доверяет, но это… странно терзало, хотя я и не стал задавать лишних вопросов.       Мы вышли из-за стеллажей, и я поймал на себе взгляд мадам Пинс, которая проводила нас долгим, оценивающим взором. Судя по её выражению лица, она тоже была в курсе ставок на факультете, и, учитывая то, что она наблюдает за нами с середины августа, у неё была уверенность в том, о чём другие только догадывались. Отлично. Просто отлично.       Путь до Хогсмида занял около получаса. Снег шёл мелкий, настойчивый, оседая на плечах и волосах белыми хлопьями, которые таяли почти сразу. Авелин шла рядом, кутаясь в мантию, и молчала — сосредоточенная, немного отстранённая, будто мысленно готовилась к разговору с целителем.       Я не нарушал молчание. Просто шёл рядом, иногда поглядывая на неё, отмечая, как она время от времени поправляет шарф или прикасается к еремеевиту под мантией — тот самый жест, который выдавал её напряжение.       Кабинет целителя Шульте находился на окраине деревни, в небольшом двухэтажном здании с зелёными ставнями и табличкой над дверью: «Герман Шульте. Целитель. Приём по записи».       Авелин остановилась у входа и обернулась ко мне.       — Ты… можешь подождать здесь? — произнесла она тихо, и в её глазх мелькнуло что-то похожее на извинение. — Обычно эти походы… конфиденциальны.       Я кивнул, понимая. Конечно, конфиденциальны. Речь шла о её обскурности, о еремеевите, о том, что никто не должен знать. Я сам, наверное, не должен был знать столько, сколько знаю.       — Буду здесь, — зачем-то уведомил ее я, хотя это было и так очевидно.       Она слабо улыбнулась — благодарно, но напряжённо — и толкнула дверь, скрываясь внутри. Я остался стоять на улице, прислонившись к стене здания. Снег продолжал падать — мелкий, почти невесомый. Задрал воротник мантии повыше, засунул руки в карманы и уставился на заснеженную улицу Хогсмида.       Внутри поднималось что-то беспокойное, липкое. Что, если Шульте заметит что-то не то? Что, если спросит про вчерашнее? И как на это все отреагируют ее родители? Вдруг, опухоль действительно стала ещё больше?       Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем дверь снова открылась. Авелин вышла — бледная, с напряжённым выражением лица, но внешне спокойная. Она остановилась рядом со мной, натягивая перчатки, и несколько секунд молчала.       — Всё в порядке? — спросил я осторожно.       — Да, — ответила она коротко, но я заметил, как дрогнули её пальцы, застёгивая пуговицу на мантии. — Показатели стабильны, потемневшие камни его не сильно смутили. Шульте отправит отчёт родителям.       Я кивнул, решив не давить. Если она захочет рассказать подробности — расскажет сама.       Мы двинулись обратно к замку. Снег окутал нас снова, и какое-то время мы шли молча — просто рядом, под мягким шорохом падающих хлопьев. Только когда мы свернули на тропу вдоль леса, она наконец-то заговорила.       — Я не стала ему рассказывать, — произнесла она тихо, глядя перед собой. — Про дымку. Про… перемещения. Ничего.       — И что ты ему сказала? — Я замедлил шаг, посмотрев на неё.       — Что всё стабильно. Что зелье помогает. Что никаких обострений и проявлений нет, — она сглотнула, и в её голосе прозвучала лёгкая дрожь. — Он поверил. Или… сделал вид, что поверил.       Я молчал несколько секунд, потом осторожно спросил:       — Ты хочешь, чтобы это осталось между нами? Чтобы Люциус не знал?       Авелин остановилась, повернулась ко мне и посмотрела прямо в глаза.       — Да, — ответила она твёрдо. — Пожалуйста, Северус. Пусть это… останется нашим секретом.       Я смотрел на неё — на бледное лицо, на решимость в глазах, на лёгкую дрожь в губах — и кивнул.       — Это всегда был наш секрет, — сказал я тихо, беря ее холодную руку в свою.       Она выдохнула — долго, облегчённо — и слабо улыбнулась, сжав мою ладонь в ответ. Её пальцы были ледяными, несмотря на перчатки, и я невольно задержал её руку чуть дольше, чем следовало, пытаясь согреть.       Мы продолжили путь обратно к замку, и я не отпустил её руку. Просто продолжал держать — крепко, но осторожно, — и она не возражала.       Снег падал мягко, укрывая дорогу белым ковром, и в воздухе витало ощущение чего-то тихого, спокойного — несмотря на всё, что осталось несказанным. Я понимал, что нас могут увидеть. Студенты, возвращающиеся из Хогсмида. Преподаватели. Кто угодно. И это станет ещё одной темой для сплетен, ещё одним поводом для ставок на факультете. Но почему-то мне было всё равно.       — Как ты проведёшь Рождество? — спросила Авелин неожиданно, нарушая молчание.       — В школе, — ответил я коротко, слегка сжав её руку.       — Ты… не поедешь домой? — она замедлила шаг, повернув голову ко мне.       — Нет, — я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Мне здесь лучше.       Это была правда. В Спиннерс-Энде не было ничего, что могло бы заставить меня вернуться. Мы с матерью никогда не праздновали Рождество — по крайней мере, не так, как это делают нормальные семьи. Может, когда-то очень давно, когда я был совсем ребёнком, она пыталась. Вешала убогую гирлянду на окно, готовила что-то особенное на ужин, даже дарила мне какую-то маленькую игрушку. Но отец всегда находил способ испортить это — напивался, устраивал скандал, швырял посуду об стену, пока мать не переставала пытаться.       А когда он умер… её интерес к праздникам так и не вернулся. Мать погрузилась в свою тишину, в свою отстранённость, и Рождество стало просто ещё одним днём в календаре — ничем не отличающимся от остальных. Никаких украшений, никаких подарков, никакого тепла. Просто пустой дом с пустыми комнатами и женщиной, которая смотрела сквозь меня, как будто меня там не было.       В Хогвартсе хотя бы было тихо. Спокойно. Никто не ждал от меня ничего, кроме того, чтобы я был. И это было… легче.       Авелин кивнула, но в её взгляде мелькнуло что-то похожее на грусть.       — Мне придётся уехать, — сказала она тихо, глядя на заснеженную дорогу перед нами. — Родители настаивают. Обычно они не возражали, если я оставалась в школе, но раз я уехала на учёбу раньше… нужно появиться дома хотя бы на зимних каникулах.       Я молчал, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Конечно, она уедет. Конечно, я останусь один, как и всегда до этого. Замок опустеет, коридоры станут слишком тихими, и не будет никого, кто врывался бы в мой распорядок с очередной безумной идеей или просто сидел бы рядом в библиотеке, склонившись над книгой.       — Понятно, — сказал я ровно, надеясь, что голос не выдаст разочарования.       Авелин посмотрела на меня — долго, внимательно, будто пытаясь прочитать то, что я старательно скрывал.       — Но я вернусь пораньше, — произнесла она твёрдо. — И привезу тебе подарок.       — Не нужно, — буркнул я, отводя взгляд. — Подарки — это…       — Это традиция, — перебила она с упрямством, которое я уже успел узнать слишком хорошо. — И не вздумай отказываться, Северус Снейп. Я уже решила.       — Ты даже не знаешь, что мне нужно, — попытался возразить я, но она только усмехнулась.       — Ну и что? — ответила она уверенно. — У меня есть некоторые предположения.       Я посмотрел на неё — на это упрямое выражение лица, на блеск в глазах, на лёгкую улыбку, которая согревала сильнее любого заклинания, — и не смог сдержать ответной усмешки.       — Хорошо, — сдался я. Ну вот, теперь я буду все каникулы ломать голову над тем, что подарить ей в ответ. — Но ничего дорогого.       — Это как получится, — она махнула свободной рукой с наигранной беззаботностью, и я понял, что она всё равно сделает по-своему. — И все равно все мои деньги у Люциуса, так что… за это можешь не переживать.       Мы прошли ещё несколько шагов в молчании, и я вдруг вспомнил ту сцену на приёме Слизнорта — как Авелин выглядела недовольной после разговора с братом, словно в любой момент могла уйти. Может, Люциус говорил ей именно о поездке домой? Это настолько важно?       — А о чём… вы говорили с Люциусом на приёме Слизнорта? — спросил я, не сдержавшись. — Ты казалась очень недовольной…       Авелин фыркнула, закатив глаза.       — Да так… по сути ни о чём, — ответила она с лёгким раздражением. — Он подсмеивался надо мной, что я решила прийти одна и даже не попыталась пригласить тебя сама.       Я нахмурился, останавливаясь, потому что мы как-то опустили эту тему после всего того, что произошло в коридоре после приёма, хотя это тоже вызвало во мне некоторое беспокойство.       — И почему же ты…       Авелин тоже остановилась, отведя взгляд. На её щеках проступил лёгкий румянец — и не от мороза.       — Я думала… — начала она смущённо, теребя край мантии свободной рукой, — что ты хочешь пойти с кем-то другим.       Я уставился на неё, не веря своим ушам. Она правда думает, что у меня было много вариантов? При условии, что с августа я провожу время только с ней одной?       — И с кем бы я мог пойти кроме тебя, Авелин? — поинтересовался я с легкой снисходительностью.       Она смутилась ещё сильнее, опустив взгляд на снег под ногами, на что я тихо хмыкнул. И что вообще творится у нее в голове?       — Ну может там… с кем-то знакомым, — пробормотала она, и кажется я наконец-то понял, кого она имела в виду. — Ты у меня ещё про Регулуса спрашивал… я неправильно тебя поняла.       Я выдохнул — долго, устало. В итоге, во всём оказался виноват только я. Во-первых, потому что не прояснил всё окончательно насчёт Лили, хотя на тот момент мне казалось, что мои чувства должны быть более чем очевидны. Но, видимо, всё ещё недостаточно, и Авелин решила, что я хочу пойти на приём с Лили, и поэтому даже не попыталась пригласить меня сама, хотя это было бы вполне в её стиле. А я, идиот, вместо того чтобы прямо спросить, почему она не хочет идти со мной, начал выспрашивать про Регулуса, чем только усугубил ситуацию.       Во-вторых… просто младший Блэк меня раздражает. Раздражает настолько, что я не могу думать трезво, когда вижу, как он стоит рядом с ней. И если вопрос их договорного брака уже закрыт, почему он продолжает бросать на неё такие выразительные взгляды? Почему самолично пытается её переубедить?       — Я спросил про него, потому что не понимаю, почему он такой… настырный в отношении тебя, — объяснил я чётко, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — И только поэтому.       Авелин слабо улыбнулась, но в улыбке читалась горечь — та самая, которая делала её лицо слишком взрослым, слишком усталым.       — Я тоже не понимаю, — призналась она бесцветно, опустив взгляд на наши сплетённые руки. — Мы никогда особо близко не общались, не считая времени до Хогвартса и этих его… «предложений».       — Предложений? — я прищурился, чувствуя, как внутри снова поднимается волна раздражения. — Руки и сердца?       — Руки без сердца, — поправила она с усмешкой, в которой не было ни капли веселья. — Поскольку я «удачный вариант», он предлагал пожениться и заниматься своими делами. Ну, по возможности, наверное, ещё ребёнка родить. Он, конечно, говорил там про «сделать счастливой», но как по мне… счастья в такой жизни нет.       Она сделала паузу, и я увидел, как её пальцы в моей ладони сжались сильнее — почти судорожно, как будто она пыталась удержаться за что-то реальное.       — Хотя забавно, — добавила она с иронией, которая звучала слишком натянуто, — что он назвал это именно «удачным вариантом».       Я сжал её руку крепче в ответ, чувствуя, как внутри поднимается злость — горячая, яростная, направленная на Регулуса, на всю эту систему браков по расчёту, на то, что она вообще должна была слышать подобные «предложения». На то, что кто-то посмел оценивать её как «вариант», как товар, как что-то, что можно выгодно приобрести.       — «Удачный вариант», — повторил с плохо скрытым презрением, и голос прозвучал резче, чем я планировал. — Как будто ты какая-то сделка на аукционе.       — Примерно так это и работает в наших кругах, — ответила Авелин тихо, пожав плечами с наигранным безразличием, которое меня не обмануло. — Особенно если ты дочь влиятельной семьи.       — Это отвратительно, — бросил я резко, не сдержавшись.       Она посмотрела на меня с неожиданной мягкостью в глазах, от которой что-то внутри меня переворачивалось.       — Да, — согласилась она просто. — Отвратительно.       Мы снова пошли вперёд, и на какое-то время воцарилась тишина — тяжёлая, наполненная невысказанным. Снег продолжал падать, и наши шаги были приглушёнными, почти бесшумными.       — Но знаешь, я… тогда, на балу в июле… — Авелин заговорила снова, и голос звучал тише, почти исповедально. Она не смотрела на меня, глядя куда-то вперёд, на заснеженную дорогу. — Если бы ты не пришёл, я бы согласилась на помолвку и станцевала с Регулусом. Может, не столько от безысходности, сколько из вредности.       Она усмехнулась, но в этой усмешке было столько плохо скрываемого отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Потому что Авелин… никогда не показывала мне эту свою сторону. Она всегда улыбалась — даже тогда, когда нормальные люди плачут. Даже когда было больно, страшно или безнадёжно. Она прятала всё за этой мёртвой улыбкой, за лёгкими шутками, за наигранной беззаботностью.       Но сейчас маска дала трещину. И я увидел то, что она так старательно скрывала — уязвимость, усталость, страх. И это было одновременно пугающе и… невероятно важно. Потому что она доверяла мне настолько, чтобы позволить себе быть слабой. Хотя бы на мгновение.       — Интересно, как быстро изменилось бы его мнение, узнай он о моей обскурности, — добавила она, и голос звучал так, будто она выносила приговор самой себе, хотя и пыталась скрыть это за самоиронией.       Я остановился резко, развернув её к себе за руку. Она вздрогнула от неожиданности, подняв на меня удивлённый взгляд.       — Ты не должна соглашаться, — произнёс я твёрдо, глядя ей прямо в глаза и не давая отвести взгляд. — Ни из вредности, ни из чего ещё. Ты не обязана жертвовать своей жизнью ради чьих-то ожиданий.       Авелин смотрела на меня удивлённо, почти растерянно, и её губы слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов.       — А обскурность… — я сделал паузу, подбирая слова, потому что это было важно. Слишком важно, чтобы сказать неправильно. — Обскурность — не недостаток и… никогда им не была. Это твоя особенная магия, которая делает тебя уникальной. Просто… мы её ещё не до конца изучили, но потом, когда узнаем больше, тебе не придётся скрывать её и делать вид, что ты колдуешь палочкой.       Авелин медленно сняла перчатку с одной руки и приложила ладонь к моей щеке — осторожно, почти нежно. Её пальцы были холодными от зимнего воздуха, но прикосновение обжигало сильнее любого огня.       И она улыбнулась. Не той мёртвой улыбкой, за которой прятала переживания, а настоящей — тёплой, благодарной, полной чего-то, что заставляло моё сердце биться быстрее.       — Ты… такой добрый, Северус, — произнесла она тихо, и голос звучал мягко, почти с благоговением.       И она всегда так говорит. Называет меня «добрым», хотя это слово мне абсолютно не подходит. Я не добрый. Я язвительный, замкнутый, мстительный. Я могу быть жестоким с теми, кто этого заслуживает, и равнодушным к тем, кто мне безразличен.       Но с ней всё иначе. Потому что «добрый» человек, должно быть, относится так почти ко всем, а для меня — есть только она. И я хочу быть «добрым» только к ней одной и только в её глазах. Хочу, чтобы она видела во мне что-то светлое, даже если этого света на самом деле нет.       Она называет меня добрым, не понимая, что я просто эгоист. Я не хочу делить это ощущение ни с кем. Не хочу, чтобы она улыбалась кому-то ещё. Хочу, чтобы все её слова, все её взгляды, вся её хрупкая, изломанная нежность принадлежали только мне.       — Я не добрый, — возразил я, накрывая её ладонь своей и прижимая её крепче к своей щеке. — Просто… ты важна. Для меня.       Авелин моргнула, и в её глазах блеснуло что-то тёплое, уязвимое — то, что она редко позволяла себе показывать.       — Тогда… спасибо, что считаешь меня важной, — прошептала она, и смутилась от собственных слов.       Мы стояли так несколько мгновений — на заснеженной дороге, её ладонь на моей щеке, наши взгляды переплетены, окружённые тишиной и падающим снегом. Время словно замерло, и ничего больше не имело значения — ни Регулус, ни предстоящая разлука на Рождество, ни чужие взгляды.       Потом Авелин медленно убрала руку, натягивая перчатку обратно, и слабо улыбнулась.       — Пойдём, — сказала она мягко, снова беря меня за руку. — Замёрзнем здесь.       Мы почти дошли до ворот Хогвартса, и замок показался впереди — величественный, укрытый снегом, с тёплым светом в окнах. Снег продолжал падать — мягкий, пушистый, — и всё вокруг казалось каким-то нереальным, словно мы оказались в другом мире, где не было ничего, кроме нас двоих.       — Хочешь потренировать перемещение? — предложил я неожиданно для самого себя. — Раз уж выпал снег… падать будет мягче.       Авелин посмотрела на меня с таким восторгом, что я невольно усмехнулся.       — Серьёзно? — её глаза загорелись. — Ты не против?       — Раз уж я твоя персональная валерьянка, — ответил я сухо, но с усмешкой, — то почему бы и нет.       Она рассмеялась — искренне, звонко — и это было так… легко. Так правильно.       — Но не здесь, — добавил я, оглядываясь на окна замка. — Слишком много любопытных глаз.       Авелин кивнула, понимающе.       — Тогда к Запретному лесу? — предложила она. — Там точно никого не будет в такую погоду. Хагрида, наверное, тоже… Хотя я давненько его не видела.       Я согласился, и мы свернули с главной дороги, направляясь к опушке леса. Снег здесь лежал ещё толще — нетронутый, девственно белый, проваливающийся под ногами с тихим хрустом. Деревья стояли как тёмные стражи, укутанные снежными шапками, и вокруг царила абсолютная тишина.       Мы остановились на небольшой лужайке у края леса, достаточно далеко от замка, чтобы нас никто не увидел, но достаточно близко, чтобы не беспокоиться о том, что можем заблудиться.       — Вот здесь идеально, — сказала Авелин, оглядываясь вокруг с довольной улыбкой. Она отпустила мою руку и отошла к дереву на противоположной стороне лужайки, метрах в десяти от меня. — Хорошо. Я попробую переместиться к тебе. Ты готов?       — Готов, — ответил я, заняв позицию и приготовившись её ловить.       Авелин закрыла глаза, сосредоточившись. Вокруг неё начал сгущаться тёмный дым — медленно, почти осторожно, обволакивая её фигуру тёмной пеленой. Потом он вспыхнул, окутав её целиком, и в следующую секунду она исчезла.       Я успел заметить, как чёрный дым взметнулся вверх и устремился в мою сторону — стремительный, почти живой, резко контрастирующий с белизной снега вокруг. Это было... завораживающе. Как тень, скользящая по свету, как ночь, врывающаяся в день.       Дым материализовался передо мной, и из него выступила Авелин — с той же инерцией, что и всегда. Я поймал её, обхватив за талию и удерживая на ногах.       — Получилось! — воскликнула она радостно, хватаясь за мои плечи для равновесия. — Я не сбила тебя!       — Потому что я был готов, — констатировал я, отпуская её. — Попробуй ещё раз.       Авелин кивнула, её глаза горели азартом, и она побежала обратно к дереву, оставляя за собой цепочку следов на снегу. Развернувшись, она снова закрыла глаза.       На этот раз я внимательнее наблюдал за процессом. Дым начал сгущаться вокруг неё быстрее — тёмный, почти осязаемый, словно живая материя. Он окутал её полностью, превращая в силуэт из теней, а потом взметнулся вверх и устремился ко мне. Я поймал её снова — на этот раз ещё увереннее. Инерция была меньше, и она почти сразу обрела равновесие.       — Лучше, — одобрил я. — Но попробуй затормозить в конце. Сосредоточься на том, чтобы остановиться там, где ты хочешь.       — Хорошо, — она решительно кивнула и снова побежала к дереву.       Я смотрел, как она разворачивается, как закрывает глаза, как напрягается, концентрируясь. И снова — этот тёмный дым. Обскурность сгущалась вокруг неё, обволакивала, поглощала, превращая её в чистую тень. А потом — взрыв чёрного, который устремился через белую лужайку.       Это было слишком быстро и… красиво. Чёрное на белом, тьма на свету, её магия — такая живая, такая... её. Я смотрел на это движение дыма, на то, как он скользит по воздуху, как переливается, как стремительно несётся сквозь падающий снег... И проморгал момент.       Авелин врезалась в меня с такой силой, что мы оба полетели назад. Я попытался удержать равновесие, но снег под ногами оказался предательски скользким, и мы рухнули в сугроб.       Снег был холодным, мягким, и на мгновение мир стал белым и тихим. Только наше дыхание — учащённое, облачками пара в морозном воздухе.       — Опять разогналась... — пробормотала Авелин, приподнимаясь на руках и глядя на меня сверху вниз с виноватой улыбкой. Снег осыпался с её волос и плеч. — Не больно?       — Нет, — ответил я, отряхивая снег с лица и чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое — несмотря на холод вокруг. — В снег падать намного лучше, чем на каменный пол.       Она всё ещё лежала на мне, нависая сверху, и снежинки оседали на её волосах, ресницах, губах — медленно, одна за другой, как маленькие звёзды, спускающиеся с неба. Её дыхание было учащённым, щёки раскраснелись от холода и усилия, губы слегка приоткрыты, и пряди светлых волос выбились из-под капюшона, обрамляя лицо. Глаза — серые, почти серебристые в этом белом свете — смотрели на меня так внимательно, так сосредоточенно, будто она пыталась запомнить этот момент. Или, может быть, просто не хотела отпускать.       — Ты всегда меня ловишь, — прошептала она, и голос звучал странно чарующе.       — Потому что ты всегда падаешь, — парировал я, но голос вышел тише, чем мог бы. — Хотя на этот раз... я немного отвлёкся.       — На что? — спросила она с любопытством, слегка наклонив голову и нахмурившись. Ещё одна снежинка осела на её длинных ресницах.       А я смотрел на неё — на раскрасневшиеся щёки, на блеск в глазах, на снежинки в волосах — и не смог соврать:       — На тебя. Твоя магия… завораживает.       Повисла пауза — долгая, напряжённая, в которой я слышал только стук своего сердца и её дыхание. Авелин смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то — словно она хотела сказать нечто важное, нечто, что застряло у неё в горле и не могло вырваться наружу. Губы слегка приоткрылись, но слова так и не последовали.       Вместо этого она медленно наклонилась, и её губы коснулись моих — уверенно, почти жадно, словно она долго сдерживалась и больше не могла.       Я ответил сразу, притянув её ближе за талию, и она податливо прижалась ко мне всем телом. Холод снега под спиной был резким контрастом с теплом её губ, с жаром, который разливался по венам. Её руки скользнули с снега на мои плечи, затем в волосы, пальцы зарылись в них, слегка потягивая, и от этого прикосновения что-то внутри меня дрогнуло.       Я провёл ладонью по её спине, чувствуя сквозь все слои ткани изгиб позвоночника, и она тихо выдохнула мне в губы — прерывисто, горячо. Поцелуй становился глубже, настойчивее, и я перестал думать о том, где мы находимся, о снеге, о холоде, о том, что кто-то может нас увидеть и о тех рамках приличия, о которых постоянно напоминал и себе, и ей. Имело значение только то, как она целует меня — отчаянно, будто боится, что это может закончиться слишком быстро. Как её губы двигаются в ритме с моими, как её дыхание сбивается, как её сердце колотится так часто, что я чувствую его всем телом.       Когда мы наконец отстранились — медленно, неохотно, — она смотрела на меня с раскрасневшимися щеками и затуманенным взглядом. Губы были припухшими, дыхание частым, и на лице читалась смесь смущения и чего-то более тёмного, более глубокого.       — Ты так никогда не научишься вовремя останавливать своё перемещение, — пробормотал я, всё ещё держа её за талию и не в силах заставить себя отпустить.       — Пока ты меня ловишь, в этом нет проблемы, разве нет? — парировала она с невинным видом, и уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.       — Вот любишь ты… обставлять всё так, как тебе удобно, — буркнул я, но не смог сдержать усмешку, проводя большим пальцем по её талии сквозь ткань мантии.       Авелин рассмеялась — тихо, мелодично — и наклонилась ниже, целуя меня в щёку. Но это не был тот лёгкий, детский поцелуй, как на балконе их поместья. Её губы задержались чуть дольше, чем следовало, у самого уголка моего рта, и когда она отстранилась, я поймал её заигрывающий взгляд.       — А как ты хотел? — спросила она, и голос звучал с лёгкой насмешкой. — Мы, избалованные аристократки, все такие.       — Да, пора бы уже привыкнуть, — ответил я сухо, стараясь не выдать, как сильно её близость влияет на меня. — И вообще… лежать так очень холодно.       — Тогда пойдём в замок, — предложила она, медленно поднимаясь с меня и протягивая руку. Снег осыпался с её мантии, волосы были растрёпаны, щёки всё ещё горели румянцем. — Думаю, нам нужен горячий чай.       Я взял её руку — холодную даже сквозь перчатку — и позволил ей помочь мне подняться. Отряхнув снег с мантии, я не отпустил её ладонь, переплетая наши пальцы.       — Ты не устала? — спросил я, слегка сжав её руку. — От перемещений.       Авелин задумалась на мгновение, словно прислушиваясь к себе. Её свободная рука инстинктивно потянулась к груди, где под слоями одежды покоился еремеевит.       — В этот раз как будто лучше, — ответила она, и в голосе прозвучало искреннее удивление. — Сонливости почти не чувствуется. Видимо, к этому можно привыкнуть.       — Это хорошо, — сказал я тихо, потянув её за руку в сторону замка. — Значит, мы на правильном пути.       Мы направились обратно к замку, держась за руки, оставляя за собой следы на белом снегу. И я почему-то подумал, что это Рождество будет самым долгим в моей жизни. Но если она обещала вернуться раньше — значит, вернётся. И я буду ждать.