Позорище

      Авелин уехала вечером двадцать второго декабря, и замок сразу стал слишком тихим.       Я говорил себе, что это глупо — чувствовать пустоту только потому, что один человек покинул школу вместе с десятками других. Что ничего не изменилось. Что я и раньше оставался здесь один на Рождество и прекрасно себя чувствовал. Что мне не нужна компания, чтобы заниматься делом.       Но библиотека казалась слишком просторной без её присутствия в дальнем углу. Оранжерея — слишком холодной, хотя температура там держалась неизменной круглый год. Даже Большой зал во время завтрака выглядел каким-то неправильным — слишком много пустых мест, слишком мало голосов. И среди оставшихся студентов не было той единственной, которая имела значение.       Я пытался заниматься. Читал. Варил экспериментальное зелье, которое откладывал уже месяц. Пересматривал записи по Защите от Тёмных искусств. Но мысли постоянно возвращались к одному и тому же вопросу, который грыз меня с того самого момента, как она упомянула, что привезёт мне подарок.       Что, чёрт возьми, я должен ей подарить в ответ?       Я думал о заклинании-иллюзии — том самом, над которым работал последние недели. Но его детальная проработка требует больше времени и информации, поэтому я решил оставить его до её дня рождения в апреле. Можно было бы собрать ей ещё один настой для укрепления костей, но дарить одно и тоже постоянно, просто потому что у меня нет других идей, убого.       Но что тогда? Я сидел в библиотеке, уставившись в открытую книгу по трансфигурации, и понимал, что не прочитал ни строчки за последние десять минут. Вместо этого в голове крутились вопросы, на которые я не знал ответов.       Что она вообще любит? Мы обсуждали зелья — часами, до мельчайших деталей. Спорили о теориях магии, разбирали формулы, анализировали рунические последовательности. Я знаю, какие ингредиенты она предпочитает использовать в противоядиях. Знаю, как она морщит нос, когда формула не сходится. Знаю, что она может увлечься экспериментом настолько, что забудет поесть.       Но какой её любимый цвет? Какую музыку она слушает — неужели только ту классику, что играют на балах? Нравятся ли ей сладости? И если да — то какие?       Я провёл рукой по лицу, чувствуя нарастающее раздражение. На себя, в первую очередь. Потому что я провёл с ней столько времени — с августа до декабря, почти ежедневно — и не удосужился спросить об этих простых, обычных вещах. Тех вещах, которые знают даже друзья, а мы… очевидно, не просто друзья.       Захлопнул книгу и встал, намереваясь вернуться в гостиную Слизерина. Может, там будет проще думать. Но на полпути к выходу взгляд зацепился за знакомый корешок на одной из нижних полок.       «Язык цветов: магия и символизм». Та самая книга, которую Авелин показывала мне в августе. Тогда я назвал это ерундой — бессмысленной тратой времени аристократов, не имеющей практического применения. Она только усмехнулась в ответ и что-то пробормотала про то, что я «слишком прагматичен», хотя обычно в таких случаях я слышал «ты — зануда, Сев».       Я медленно присел на корточки, вытаскивая книгу с полки. Пыль на обложке говорила о том, что её давно никто не брал. Перелистнул несколько страниц — иллюстрации цветов, подробные описания значений, целые главы о составлении букетов для разных случаев.       Она любит цветы, и это я знал точно — видел, как она задерживалась в главной оранжерее дольше необходимого, разглядывая редкие растения. Как улыбалась, когда замечала распустившийся бутон в горшке. И, кажется, тогда же в августе она сказала об этом сама.       Но какие именно? Если у неё аллергия на что-то? А если какой-то цветок несёт значение, о котором я не знаю, и я случайно передам ей совершенно не то послание? Или вообще оскорбление? Насколько сильно флориография сейчас в обиходе у людей её круга? Если бы Люциус не уехал так рано, — вообще раньше, чем кто либо, — я бы мог спросить это у него, но теперь придётся разбираться во всём самому.       Я сжал книгу в руках, чувствуя, как напряжение ползёт к вискам. Проклятье. Это должно было быть проще.       Сунул книгу под мантию — не хватало ещё, чтобы мадам Пинс или кто-то из оставшихся студентов увидели меня с подобным чтивом — и направился к выходу.       Магический стабилизированный букет с растениями, которые что-то значат… Это может сработать. Это не так сложно, как заклинание, но достаточно личное, чтобы показать, что я думал об этом. Старался. Но сначала мне нужно разобраться, что именно я хочу ей этим сказать.       Я направился к выходу из библиотеки, прижимая книгу под мантией. Толкнул тяжёлую дверь и едва не столкнулся с кем-то на пороге.       — Сев, привет!       Лили Эванс отшатнулась, чтобы не врезаться в меня, прижимая к груди несколько книг по Чарам. Рыжие волосы были собраны в хвост, на лице — дружелюбная улыбка, которую я когда-то знал слишком хорошо. Теперь она вызывала только лёгкое раздражение и желание не углубляться в суть разговора.       — Здравствуй, Лили, — ответил я нейтрально, отступая на шаг, чтобы пропустить её. — Ты ещё не уехала домой?       — Как раз собираюсь сегодня, — она кивнула на книги в руках. — Но перед этим хотела взять кое-что для подготовки к экзаменам. А ты?       Я почувствовал знакомый укол раздражения. Она могла бы уже запомнить, что я не езжу домой на Рождество. Мы знакомы с самого детства и каждый год повторялось одно и то же: я — остаюсь в замке, она — уезжает к родителям и сестре. Но, видимо, это никогда не стоило её внимания.       — Нет, я останусь здесь, — отрезал я коротко.       — Вот как... — Лили перевела взгляд на мою руку, и её глаза слегка расширились. — А что ты читаешь?       Я проследил за её взглядом и понял, что край книги всё-таки выглядывает из-под мантии — золотые буквы на корешке предательски блестели в свете факелов коридора.       — «Язык цветов»? — произнесла она с едва скрываемым удивлением. — Как... неожиданно.       Проклятье. Я инстинктивно поправил мантию, пытаясь скрыть книгу полностью, но было уже поздно.       — Почему? — буркнул я, чувствуя, как начинаю краснеть.       — Мне казалось, что тебе интереснее сочетание ингредиентов в котле, а не их символическое значение, — произнесла она осторожно, но меня как будто облили ледяной водой. — Но видимо... многое изменилось, да?       Я сжал челюсти. Естественно, изменилось. Только вот это не её дело.       — Достаточно, чтобы перестать ассоциировать меня только с зельями, — отрезал я сухо.       Лили замолчала на мгновение, почти пристыжено, явно обдумывая мои слова. Потом спросила тише, неуверенно:       — А вы... правда теперь вместе? По школе ходит столько слухов... что вы с Авелин...       Я посмотрел на неё — на эти зелёные глаза, полные ненужного любопытства, на лицо, которое когда-то значило для меня слишком много. И не почувствовал ничего, кроме раздражения от необходимости объясняться.       — Нам... хорошо вместе, — сказал я ровно даже без тени смущения, потому что это была правда. — Этого достаточно.       Лили открыла рот, словно собираясь что-то добавить, но я быстро убрал книгу глубже в сумку, застёгивая её. Не хватало мне очередной лекции «Ты — Снейп, она — Малфой» от той, что и сама вариться в котле предрассудков о чистоте крови и происхождении.       — Мне пора, — бросил я, не дожидаясь ответа. — Хороших праздников, Лили.       Она моргнула, явно не ожидав такого резкого конца разговора.       — Тебе тоже, Сев, — произнесла она тихо, но я уже уходил прочь.       Сделав несколько шагов, заметил Пандору Маквэй и Ксенофилиуса Лавгуда возле окна в конце коридора. Пандора смотрела в мою сторону с каким-то странным выражением лица — недовольным, почти напряжённым. Лавгуд стоял рядом, положив руку ей на плечо, явно пытаясь её успокоить.       Я замедлил шаг, чувствуя неловкость. С одной стороны, мне нужно было узнать о цветах — и они были единственными, кто мог знать ответ. С другой — судя по их взглядам, они неправильно интерпретировали то, что сейчас увидели. Особенно Пандора, которая точно знает о некоторых переживаниях Авелин больше меня самого.       Но выбора не было. Я подошёл к ним, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё сжималось от дискомфорта, ведь никогда прежде я не инициировал наши разговоры. Наоборот, усиленно их избегал.       — Привет, Северус, — произнесла Маквэй первой, но голос звучал прохладнее, чем раньше. — Тоже остался на Рождество?       — Привет, да... — я кивнул, сжимая ремень сумки. — Не хотел вас беспокоить, но могу я кое-что спросить? Об Авелин...       — Только если мы знаем ответ, — сказал Лавгуд в свойственной ему манере, но более дружелюбно.       — Какие... — я сглотнул, чувствуя, как уши снова краснеют от смущения, — цветы ей нравятся?       Маквэй и Лавгуд переглянулись — один из тех молчаливых обменов взглядами, которые означали целый разговор. Выражение лица первой смягчилось, но всё ещё оставалось настороженным.       — В принципе... любые, — ответила она наконец. — Она любит цветы. Однако есть одни конкретные, что она терпеть не может.       Я нахмурился, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Неужели, правда аллергия? И она мне об этом не сказала? А что, если бы ей стало плохо в оранжерее?       — Какие?       Пандора посмотрела мне за плечо — туда, где только что стояла Лили у дверей библиотеки, — и её взгляд стал серьёзнее.       — Лилии, — произнесла она медленно, глядя мне прямо в глаза, и я на мгновение замер.       Внутри что-то болезненно сжалось. Я не знал, случайность ли это, или Авелин действительно не переносила эти цветы именно по той причине, которую я сейчас додумывал сам.       И от этого становилось только хуже. Получается, я был идиотом не только в глазах Мародёров, которые годами наблюдали, как я бегаю за девочкой из Гриффиндора, отвергающей меня снова и снова. Но и в глазах их — Пандоры, Ксенофилиуса, и, даже самой Авелин, которой это причиняло боль.       — Понятно, — выдавил я, отводя взгляд. К горлу подступила тошнота. — Спасибо.       Пандора продолжала смотреть на меня оценивающе, и я чувствовал себя так, будто меня препарируют под микроскопом.       — Северус, — начала она осторожно, — я не знаю, что там было между вами с Эванс раньше, и это не моё дело. Но Авелин...       — Ничего не было, — перебил я резче, чем следовало. — Никогда и ничего.       — Хорошо, — кивнула Маквэй, но в её голосе всё ещё читалась настороженность. — Тогда хорошего дня, Северус.       Она прошла вперёд мимо меня, оставив Ксенофилиуса, что неловко запустил правую руку в свои пушистые волосы. Он тяжело вздохнул, но всё равно улыбнулся.       — Никаких лилий, Северус, — произнёс он с усмешкой и пошёл за ней следом.       Я проводил их взглядом, потом развернулся и пошёл в сторону подземелий. Тяжело вздохнул, чувствуя, как напряжение в плечах не спадает. Видимо, теперь друзья Авелин будут избегать меня или, что хуже, — смотреть с подозрением каждый раз, когда мы столкнёмся в коридоре. И я не знаю, хорошо это или плохо. С одной стороны, меньше неловких разговоров и теорий. С другой — они важны для Авелин, а значит, их мнение обо мне тоже имеет значение. Хочу я того или нет.       Я добрался до своей комнаты в подземельях и закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Спальня была пуста — Эйвери и Розье уехали домой ещё вчера, и в этой тишине было спокойно. Сел на край кровати, открыл книгу и уставился на страницу.       Лаванда. Первое, что пришло в голову — потому что именно она ассоциировалась у меня с Авелин. Тот запах, что исходил от её волос, когда она наклонялась над котлом. Успокаивающий, чистый, почти невесомый. Я быстро нашёл нужную страницу. Лаванда — преданность, молчаливая любовь, недоверие…       Я захлопнул книгу, чувствуя, как раздражение вспыхивает снова. Нет. Это не то. Совершенно не то.       — Чем я только занимаюсь? — спросил я в пустоту, но открыл её снова, листая дальше.       Гвоздика — ещё один запах, который напоминал о ней. Пряный, тёплый, с лёгкой горчинкой. Белая гвоздика — чистая любовь и удача, розовая — «я помню о тебе», красная — восхищение и страсть, жёлтая — «не обиделся ли ты?».       Слишком много вариантов. Слишком легко ошибиться с оттенком и послать совершенно не то послание.       Может, стоит выбрать что-то классическое? Розы — все их знают, все понимают. «Красная роза — любовь и страсть». Просто. Ясно. Без двусмысленностей… но слишком откровенно и слишком прямолинейно для того, что я чувствовал. Это была не просто «любовь» — это было сложнее, глубже, запутаннее. И красная роза не передавала всей этой... сложности.       А что ещё? Тюльпаны? Пионы? Хризантемы? Каждый цветок нёс своё значение, каждый оттенок менял смысл, и от этого к горлу подкатывала паника.       И где вообще взять эти цветы в декабре? В нашей личной оранжерее только ингредиенты — травы для зелий, ядовитые растения, лечебные корни. Ничего декоративного, ведь я не вижу смысла выращивать что-то просто ради красоты, когда можно культивировать нечто полезное.       Но в главной оранжерее Хогвартса должно быть почти всё. Профессор Стебель держит огромную коллекцию — и для уроков, и просто потому, что любит растения. Там наверняка найдутся цветы, которые цветут даже зимой. Нужно только попросить…       Я представил этот разговор — как захожу к Стебель и говорю: «Мне нужны декоративные цветы для букета». Как она смотрит на меня с удивлением, потом с пониманием, потом с этой материнской улыбкой, которая всегда заставляла меня чувствовать себя неловко. Как начинает задавать вопросы — для кого, по какому случаю, какие именно цветы.       Я сжал книгу в руках, чувствуя, как смущение и раздражение перемешиваются в груди.       Может, это вообще бредовая идея? Северус Снейп, который никогда не интересовался цветами, флориографией или романтическими жестами, — вдруг решил собрать букет да ещё и с тайным смыслом. Для девушки, которая выросла в окружении роскоши и наверняка получала десятки цветочных композиций от людей, которые умели делать это правильно и покупали ей самые дорогие сорта цветов.       Что, если она посмотрит на мой жалкий букет и просто улыбнётся из вежливости? Что, если не поймёт значения? Или поймёт, но это покажется ей... нелепым? Неуместным?       Может, стоит просто купить что-то в Хогсмиде. Шоколад, конфеты или что-то ещё, на что мне хватит скромных сбережений. Но Авелин… она же точно будет думать о том, что мне понравится. Выбирать что-то конкретное, значимое.       Она не похожа на Люциуса, который швыряется деньгами на бесполезные вещи вроде кондиционеров для волос, которые мне уже некуда девать. Авелин не станет тратить средства просто ради того, чтобы подарок был дорогим. Она подарит то, что имеет смысл, и будет выбирать… думая обо мне.       Я не могу ответить ей чем-то меньшим. Даже если это означает сражаться с проклятой флориографией и собственным смущением.       Ладно. Завтра я пойду в оранжерею и посмотрю, что там есть. Изучу растения, попробую представить, как они будут выглядеть вместе. Может, тогда это перестанет казаться такой бредовой идеей…       Но к утру я только убедился в абсурдности происходящего, а отступать поздно. Я уже представил, как дарю ей этот букет. Как она разглядывает цветы, пытаясь понять значение. Как улыбается — той самой улыбкой, от которой я уже давно потерял покой…       Или не улыбается — просто смотрит с вежливым недоумением на жалкую попытку быть романтичным того, кто понятия не имеет, как это делается.       Я встал раньше обычного, умылся холодной водой и отправился в Большой зал. Он был почти пуст — большинство студентов уехали домой на каникулы. Сел на своё обычное место, налил себе чаю и уставился в тарелку с овсянкой, не особо понимая, хочу ли я есть.       — Доброе утро, Северус. Мы присядем?       Ксенофилиус Лавгуд стоял рядом, улыбаясь той самой мечтательной улыбкой, которая всегда заставляла меня чувствовать лёгкое раздражение. Он не дождался ответа — просто сел рядом, будто имел на это полное право. И будто я сам это право ему выдал. Каникулы, конечно, размывают границы: кто где сел, с кем сел. Но Лавгуд умел нарушать дистанцию так тихо, что возмущаться было уже поздно. Пандора же осталась у дверей, разговаривая с кем-то — вероятно, специально.       — Что? Ну… ладно, — я поднял взгляд от тарелки, уже зная, что мой скептицизм не произведёт на него никакого впечатления. — А зачем?       — Как зачем? Позавтракать, — он устроился напротив, словно мы были старыми знакомыми, а не людьми, которые едва обменивались парой фраз за всё время в Хогвартсе.       Молчание повисло мгновенно — тяжёлое с моей стороны, спокойное с его.       — Ты прости, Дора не хотела быть грубой вчера, — неожиданно сказал он примирительно.       — Я не усмотрел в этом грубость, — ответил я слишком резко. — И… вам не нужно пытаться наладить со мной контакт из-за Авелин.       — Почему? — Лавгуд чуть наклонил голову, будто я сказал что-то любопытное. — Мне кажется, дружить семьями намного комфортнее.       Я подавился овсянкой, и щеки предательски нагрелись. Семьями?Раздражение вспыхнуло именно от осознания, насколько очевидной была причина. Он, разумеется, заметил это сразу.       — А ты чего покраснел? — продолжил добивать меня Лавгуд ещё более невинным тоном. — Вы хоть и держите свои отношения в тайне, но получается у вас так себе. И ты так героически спас Авелин от самоподжога тогда, на Трансгрессии…       — Я понял. Не надо… это вспоминать. — слова прозвучали почти как просьба, и я возненавидел себя за это.       — Ты спросил почему… — Лавгуд уставился на меня, подперев подбородок ладонями — жест был почти детским, но в его глазах читалось что-то слишком проницательное. — Мы же не можем игнорировать друг друга вечно, да? К тому же, если Авелин так сильно изменилась из-за тебя…       — Изменилась? — я перебил его слишком быстро, ухватившись за эти слова. — Я… не наблюдаю явных изменений в её поведении. Почему ты…       — Потому что даже ласточке, что вынуждена постоянно летать, очень хочется иметь своё гнездо, — он показал пальцами на уголки губ — намёк был настолько откровенным, что стало неловко. Видимо, не я один это замечаю. — Место, где ей будет тепло и хорошо. И иногда это место — в чьём-то сердце.       — Ты… — мне было нечего на это ответить, ведь его речи вводили в замешательство, что и породило мой следующий, слишком прямой вопрос. — Ты в курсе, что ты странный, Лавгуд?       — Кто бы говорил, Снейп. — Ксенофилиус усмехнулся — не издевательски, а почти дружелюбно, и это было ещё хуже. Лучше бы просто обиделся и ушёл. — А ты, кстати… не такой уж и хмурый. На кота похож.       — Чего? — переспросил я. Это мне в догонку к «валерьянке»? — Какого ещё кота?       — Чёрного кота, — уточнил он абсолютно серьезно.       — При чём тут кот? — я уставился на него, не понимая, куда он клонит, но уже чувствуя приближающееся возмущение.       — Ну как при чём? — Лавгуд наклонил голову, будто удивлённый моей непонятливостью. — Чёрные коты всегда выглядят хмурыми и неприступными. Но стоит их погладить — и они мурлыкают. Авелин тебя… погладила, получается.       — Это… — Я почувствовал, как кровь прилила к лицу — снова. Чёрт. — Это какая-то нелепая аналогия, Лавгуд.       — Но ведь правдивая, — спокойно заметил он. — Ты стал мягче, улыбаешься чаще, прям расцвёл… Я заметил это ещё на занятиях.       — Я не… — начал я, но осёкся, не зная, что на это возразить.       К столу подошла Пандора, наконец оторвавшись от разговора у дверей. Она плюхнулась рядом с Ксенофилиусом, бросив на меня оценивающий взгляд.       — Ну что, Северус, Ксено тебя уже достал своими философскими рассуждениями? — поинтересовалась она тем же миролюбивым тоном, что и раньше.       — Относительно, — буркнул я, глядя в тарелку.       — Значит, у него ещё есть время, — весело заключила она и потянулась за кувшином с яблочным соком.       Я ощутил странное чувство — что-то среднее между раздражением и… облегчением? Может, Лавгуд с Маквэй и были странными, но они и правда самые близкие друзья Авелин, не считая Нарциссы и Елены. А это означает, что игнорировать их вечно и правда не получится. По крайней мере, вчерашнее недопонимание разрешилось само собой.       Лавгуд потянулся за хлебом, и на его шее качнулся кулон — странный треугольный символ, который я краем глаза замечал и раньше. Сейчас он оказался прямо перед моим лицом, и любопытство взяло верх над безразличием.       — Что это у тебя на шее?       Ксенофилиус посмотрел на меня с внезапным интересом, будто я задал именно тот вопрос, которого он ждал. Он подцепил кулон пальцами, рассматривая его с нежностью.       — Знак Даров Смерти, — сказал он просто, словно это объясняло всё.       Я нахмурился. Сказка о трёх братьях — из «Сказок барда Бидля». Детская история о том, как не стоит обманывать Смерть, о которой слышал почти каждый.       — Из сказки? — всё равно уточнил я, приподняв бровь.       — Приготовься, Северус, — Пандора фыркнула в свой сок. — Сейчас начнётся.       Лавгуд не обратил на неё внимания, его взгляд загорелся — так смотрят люди, когда говорят о чём-то важном для себя.       — Не просто сказка, Северус. Бузинная палочка. Воскрешающий камень. Мантия-невидимка. Три артефакта, которые Смерть подарила братьям Певереллам. — Он провёл пальцем по символу. — Вертикальная линия — палочка, круг — камень, треугольник — мантия. Тот, кто соберёт их все, станет Мастером Смерти.       Я молчал несколько секунд, пытаясь понять, серьёзно ли он говорит. Судя по выражению его лица — вполне, и от этого становилось неловко. Ему что, десять?       — Ты действительно веришь, что эти артефакты существуют? — я старался говорить нейтрально, но скепсис всё равно просочился в голос.       — А ты нет? — Ксенофилиус наклонил пушистую голову. — Многие магические артефакты считались легендами, пока их не находили. Философский камень тоже когда-то был мифом, но он же существует. Почему Дары должны быть исключением?       — Потому что это детская сказка с моралью, — ровно возразил я. — Не гонись за могуществом, иначе Смерть тебя обманет. Аллегория.       — Аллегории часто основаны на реальности, — парировал Ксенофилиус. — Иначе зачем их рассказывать?       Пандора вздохнула, наблюдая за нашей дискуссией, которая, по факту, была ни о чём.       — Ксено верит во всё, что другие отвергают, — пояснила она с лёгкой усмешкой. — Это его суперспособность.       — Вообще, мне его подарила Дора, — добавил Лавгуд с нежностью, снова глядя на кулон. — На прошлое Рождество. Она сказала, что этот символ мне подходит. Что я верю в невозможное так, будто оно уже существует и это делает его реальным.       Маквэй улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое и, очевидно, влюблённое.       — Я хотела подарить что-то, что напоминало бы о нём самом, — пояснила она. Кажется, они начали флиртовать, не смотря на моё присутствие. — Ксено всегда ищет то, чего никто не видит. Иногда это раздражает. Но иногда… иногда он находит.       Я посмотрел на кулон, потом на Ксенофилиуса. Его вера казалась абсурдной, но при этом — искренней. Он не пытался никого убедить, не защищался. Он просто верил, и это… было его правом, которое я не могу оспорить. И вообще, это не моё дело.       — И ты собираешься их искать? — зачем-то спросил я уже из искреннего любопытства. Кажется, из-за отсутствия Авелин мне реально не хватает общения, хотя раньше в этом не было никакой нужды. — Эти Дары?       — Может быть, — задумчиво ответил Лавгуд. — Или, может, они сами меня найдут. Магия так работает, знаешь. Важные вещи приходят, когда ты к ним готов или когда ты их совсем не ждёшь. Как любовь, например.       — Ксено, не начинай про судьбу, — Пандора закатила глаза. — У Северуса и так голова болит от твоих философий.       — Не болит, — машинально возразил я и тут же пожалел об этом.       — Вот видишь, Дора, — Ксенофилиус улыбнулся — широко и совершенно искренне. — Северус понимает.       А я не понимал. Но, как ни странно, мне не хотелось это признавать вслух.       Лавгуд отпустил кулон и снова взялся за завтрак, но его взгляд оставался задумчивым. Несколько мгновений за столом царила тишина — почти комфортная. Но потом он снова заговорил, будто между темами не прошло и секунды.       — А ты что подаришь Авелин на Рождество?       Вопрос застал меня врасплох. И не знаю, что именно меня удивило больше — его будничный тон или то, как метко он ткнул именно туда, куда не надо.       — Что? — переспросил я, намекая на неуместность дальнейшее разговора, но Лавгуду было всё равно.       — На Рождество, — повторил Ксенофилиус с невинным любопытством. — Ты же будешь дарить ей подарок? — он наклонил голову. — И вообще, почему ты тогда спрашивал про цветы?       Пандора подняла бровь, явно заинтересовавшись. Я почувствовал, как краснею и поспешил отвернуться.       — Я… думал собрать ей небольшой букет, — пробормотал я, глядя в тарелку. — Магический. С растениями, которые… которые что-то значат. Или не противоречат друг другу в композиции…       — О, это звучит прекрасно! — Пандора оживилась, хлопнув в ладоши. — Авелин обожает подобное.       — Но это не кажется мне… ценным, — выдавил я, чувствуя себя нелепо. — Авелин же… из богатой семьи. Малфои могут позволить себе что угодно. Букет самых обычных цветов из школьной оранжереи это…       Я осёкся, не зная, как закончить. Ксенофилиус смотрел на меня с тем самым проницательным взглядом, от которого хотелось спрятать лицо за рукавом мантии.       — Северус, — начал он медленно, — самые дорогие подарки — не те, что стоят дороже всего. Это те, в которые вложена часть дарящего. — Лавгуд указал на свой кулон. — Дора могла купить мне что-то дорогое. Но она нашла символ, который говорит обо мне и который мне важен. Понимаешь?       — Авелин не нужны драгоценности, Северус, — Пандора кивнула. — У неё их полно, целая коробка. Ей нужно что-то… настоящее. То, что невозможно купить.       Я молчал, переваривая их слова. Да, это звучит вполне логично, даже идеалистично, но вполне в духе Авелин. Она умеет замечать красоту там, где её никогда не было.       — Ты думаешь о значении каждого цветка, да? — продолжил Ксенофилиус, от чего я смутился. — Выбираешь их так, чтобы они рассказали ей что-то важное. Это не просто волшебный букет, Северус. Это послание. Шифр, который поймёт только она.       — И это дороже любого золота, — тихо добавила Пандора.       Я сглотнул, не зная, что ответить. Может, они и были правы. Но страх остался — липкий, тяжёлый, въедливый. Что Авелин посмотрит на мой подарок и увидит в нём именно то, чем он и являлся: жалкой попыткой того, у кого ничего нет, дать что-то ценное той, у кого есть всё.       И дело было не только в букете. Эта мысль касалась всего — каждого момента между нами, каждого жеста, каждого слова. Я был полукровкой из Спиннерс-Энда, чья мать едва сводила концы с концами, а отец пропил всё, что можно было пропить. У меня не было ни состояния, ни связей, ни того лоска, который Малфои носили как вторую кожу.       Всё, что я мог предложить, — это букет с шифром, который она может не разгадать. Или разгадать и понять, насколько он убог по сравнению с тем, что ей дарили другие. По сравнению с тем, что она правда заслуживает не только по праву рождения, а просто потому что это она.       — Она поймёт, — словно прочитав мои мысли, сказал Лавгуд. — Авелин всегда понимает то, что идёт от сердца. Даже если иногда не понимает своего собственного.       Я кивнул, не поднимая глаз. Горло перехватило от слов, которых я не мог произнести. От признания того, насколько сильно я боялся оказаться недостаточным. Для неё. Для того, чтобы быть рядом с ней.       Лавгуд мягко и понимающе улыбнулся, от чего захотелось провалиться под землю.       — Вот видишь, Дора, — практически пропел Ксенофилиус. — Чёрный кот уже мурлычет.       Я фыркнул, но злости в этом не было. Очевидно, он просто хотел разрядить обстановку продолжением этой несуразной аллегории, и в его словах не было яда, к которому я уже привык.       — Не переживай, Северус. — Маквэй отпила сока и усмехнулась. — Авелин будет рада любому подарку, если он от тебя. Хоть засушенной жабе в банке.       — Почему ты так думаешь? — я нахмурился, не понимая, шутка это или издёвка. Какая ещё жаба?       — Северус, ты вроде умнейший человек на потоке, а на деле… — она посмотрела на меня так, будто я спросил, почему небо синее.       — Недалёкий? — подсказал Лавгуд с невинным видом.       — Я хотела сказать «слепой». — Пандора хихикнула, прикрыв рот рукой. — Но «недалёкий» тоже подходит.       — Что именно вы имеете в виду? — Я почувствовал, как раздражение снова закипает в груди. Кажется, я погорячился, подумав, что мне с ними может быть комфортно.       Они снова переглянулись в немом разговоре, после чего Пандора вздохнула.       — Северус, Авелин смотрит на тебя так, будто ты единственный источник света в тёмной комнате, — сказала она почти мягко, от чего мне стало неловко. — Она говорит о тебе, даже когда не говорит о тебе. Понимаешь?       — Она упоминает тебя в контексте зелий, книг, заклинаний, — добавил Лавгуд, загибая пальцы, словно перечисляя очевидные факты. — «Северус сказал то», «Северус показал это», «Ой, а вот Северус считает».       Он говорил это так буднично, без тени издёвки. Как будто это была самая естественная вещь на свете.       — Даже когда мы просто сидим в библиотеке или здесь, она смотрит на дверь, ожидая, что войдёшь ты, — продолжил Ксенофилиус, и в его голосе прозвучало что-то похожее на тёплую усмешку. — Мне даже кажется, твоё имя я слышу чаще, чем своё собственное.       — И ты думаешь, что она оценит по достоинству засушенную жабу? — пробормотал я, пытаясь скрыть смущение за сарказмом. Голос прозвучал не так уверенно, как хотелось.       Пандора рассмеялась — звонко, искренне.       — Если ты скажешь, что она напомнила тебе о ней, то да. Абсолютно.       — Главное — чтобы в подарке был ты, Северус, — Ксено кивнул с почти серьёзным видом, если он вообще был на это способен. — Твои мысли, твои чувства, твоё внимание. Всё остальное — детали.       Я сглотнул, не зная, что ответить. Они и правда странные — слишком прямолинейные, слишком искренние. Но, может быть, именно поэтому Авелин дружила с ними, ведь она тоже весьма… прямолинейна. А слышать от них факты, которых я не замечал, по-своему приятно. Хотя я и не произнесу это вслух.       — Ладно, — вместо этого сказал я. — Я подумаю над вашими словами.       — Вот и хорошо, — удовлетворённо заключила Пандора. — А теперь передай мне масло, пожалуйста.       Я машинально передал маслёнку, чувствуя, как напряжение понемногу спадает. Может, завтракать с друзьями Авелин было не так уж и плохо. Может, они не такие странные, как я думал. И когда-нибудь я к этому привыкну.