Позорище

       Стеклянные стены главной оранжереи запотели изнутри от тепла и влажности, и сквозь них проглядывали размытые силуэты растений — зелёные, пышные, живые.       Я толкнул дверь и сразу попал в другой мир. Тепло обволокло меня, почти удушающее после морозного воздуха снаружи. Запах земли, влаги и цветущих растений ударил в нос — сладкий, терпкий, с лёгкими нотками чего-то пряного.       Оранжерея была огромной — несколько секций, разделённых стеклянными перегородками. Ряды столов с горшками, подвесные кашпо, вьющиеся лианы на решётках. Где-то в глубине булькала вода — наверное, магическая система полива, которой Стебель так гордилась. Но самой профессора здесь не было. Судя по тишине, я был один. И от этого стало легче — мне не нужные лишние косые взгляды.       Я медленно пошёл вдоль первого ряда, разглядывая растения. Мандрагоры в дальнем углу — их я узнал сразу по характерным листьям и табличке «Осторожно! Не тревожить!». Дальше — ряды с травами для зелий: валериана, белладонна, асфодель. Всё знакомое, привычное, но не то.       Свернул в следующую секцию, где воздух был чуть прохладнее и пах свежестью. Здесь росли декоративные растения — те, что использовались для украшения замка на праздники или просто содержались ради красоты.       Розы. Целый ряд кустов с бутонами разных оттенков — алые, белые, розовые, даже какие-то персиковые. Я остановился, разглядывая их. Красивые. Классические. Но слишком откровенные для того, что я хотел сказать.       Орхидеи на следующем столе привлекли внимание сразу. Они росли в подвесных горшках, их изящные стебли изгибались под тяжестью цветов — белых, с фиолетовыми прожилками, похожих на крылья бабочек. Редкая красота. Восхищение уникальностью. Это подходило.       Я осторожно коснулся одного лепестка — гладкий, прохладный, почти восковой на ощупь. Орхидеи были капризными растениями. Требовали особого ухода, определённой температуры, влажности. Но в стабилизированном букете это не имело значения.       Дальше по ряду — какие-то мелкие синие цветы, собранные в пышные соцветия. Я наклонился, читая табличку: «Незабудки. Myosotis». «Не забывай меня». «Ты всегда в моих мыслях». Да, это тоже вполне подходит.       Я выпрямился, оглядываясь. Где-то здесь должны быть розмарин и камелии. Розмарин я знал — его выращивали и для зелий, и как декоративное растение. Но камелии…       Обошёл ещё несколько рядов, чувствуя, как раздражение нарастает. Слишком много растений. Слишком много вариантов. Как вообще люди разбираются в этом?       Наконец нашёл розмарин в дальнем углу — высокие кусты с узкими листьями и мелкими голубоватыми цветами. «Я помню». «Верность памяти».       Оставалась камелия. Я вернулся к началу секции и прошёл медленнее, внимательнее рассматривая каждый стол. И наконец увидел их — в отдельной секции, где воздух был теплее и влажнее. Камелии росли в больших керамических горшках, их тёмно-зелёные листья блестели от влаги, а бутоны… Нежно-розовые, почти персиковые, с множеством лепестков, собранных в идеальную форму. «Тоскую по тебе».       Я стоял перед ними, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Вот оно. Именно то, что нужно.       Орхидея. Незабудки. Розмарин. Камелия. Редкая и единственная. Ты всегда в моих мыслях. Тоскую по тебе. Это… это могло сработать.       Но как их собрать? В корзину, наверное. Букет будет бы слишком хрупким, слишком традиционным. Корзина — практичнее, можно красиво уложить, добавить мох для основы, расположить цветы так, чтобы…       — Мистер Снейп?       Я вздрогнул и резко обернулся. Профессор Стебель стояла у входа в секцию, держа в руках лейку и глядя на меня с нескрываемым удивлением. Круглое лицо, седеющие волосы, выбившиеся из-под шляпы с заплатками, испачканные землёй руки.       — Доброе утро, профессор, — выдавил я, чувствуя, как краснею, словно меня застукали за чем-то непотребным.       — Доброе утро, — она поставила лейку на стол и сняла перчатки, всё ещё разглядывая меня с любопытством. — Не ожидала увидеть вас здесь в такую рань. Что-то случилось? Вам нужны ингредиенты для зелья?       — Нет, я… — сглотнул, пытаясь придумать что-то правдоподобное, но ничего не приходило в голову. А ведь я предполагал, что так будет. — Мне нужны цветы.       — Цветы? — её брови поползли вверх. — Какие именно?       — Декоративные, — буркнул я, отводя взгляд. — Для… букета.       Тишина. Я чувствовал на себе её взгляд — удивлённый, заинтересованный, почти изумлённый, от чего невольно сжался.       — Букета, — повторила она медленно, и в голосе прозвучало что-то похожее на сдерживаемую улыбку. — Мистер Снейп хочет собрать букет. Это… неожиданно.       — Это… подарок, — выдавил я неловко. — На Рождество.       — О, — Стебель улыбнулась уже открыто, и в её глазах появился тёплый блеск. — Как мило. И какие цветы вы выбрали?       Я неохотно кивнул в сторону камелий, потом на орхидеи, незабудки, розмарин. Стебель проследила за моим взглядом, и её улыбка стала ещё шире.       — Прекрасный выбор, — сказала она одобрительно. — Очень значимый. Ваша… милая адресат с горящими глазами будет очень впечатлена.       Я почувствовал, как щёки загораются. Стебель прекрасно понимала, для кого я это делаю — мы с Авелин ходили на Травологию вместе, и она наверняка замечала, как мы сидим рядом, работаем в паре, переглядываемся… Видимо, как и вся школа, в принципе.       — Я… спасибо, — пробормотал я, пытаясь не смотреть ей в глаза.       Стебель, к счастью, не стала развивать тему. Она просто кивнула, подошла к одному из столов и достала небольшую плетёную корзинку — аккуратную, с изящной белой ленточкой, завязанной бантом на ручке.       — Вот это подойдёт, — сказала она, протягивая мне корзинку. — Для стабилизированного букета корзина лучше, чем обычная обёртка. Можно красиво уложить цветы, добавить мох для основы. И выглядит это более… живым.       — Спасибо, профессор, — сказал я тише, чувствуя, как напряжение понемногу спадает.       — Пожалуйста, мистер Снейп, — Стебель улыбнулась мягко. — Берите, сколько нужно. И если понадобится помощь со стабилизирующими чарами — обращайтесь. Хотя, зная ваши способности, уверена, что вы прекрасно справитесь сами.       Она развернулась и пошла к дальнему ряду, оставив меня наедине с цветами и корзинкой в руках. И я выдохнул, чувствуя облегчение. Слава Мерлину, пытки с лишними вопросами удалось избежать.       Я собрал нужные растения — аккуратно срезал несколько веточек розмарина, пару стеблей орхидей (белых, с фиолетовыми прожилками), горсть незабудок и три бутона камелии. Профессор Стебель молча наблюдала за мной из-за соседнего ряда, но не вмешивалась. Только когда я уже собирался уходить, она протянула мне небольшой пучок мха — «для основы» — и пожелала удачи с таким выражением лица, будто знала, что мне она понадобится.       И, уже стоя у стола в нашей с Авелин заброшенной оранжереи, я осознал масштаб проблемы полностью. Как, чёрт возьми, собирать букеты?       Орхидею — в центр? Или сбоку? Камелии — поверх остальных или под них? А незабудки — они же мелкие, их нужно рассыпать по краям или собрать вместе?       Проклятье. Это было почти так же сложно, как подбирать пропорции в зельях. Нет, даже сложнее — потому что с зельями всё логично. Есть формула. Есть последовательность. Есть правила, которым нужно следовать. А здесь? Здесь нужно было полагаться на какое-то чёртово «чувство прекрасного», которого у меня не было.       Я взял мох, который дала Стебель, и начал укладывать его на дно корзинки. Хотя бы это было просто — мягкий зелёный слой, на который можно положить остальное. Разровнял его пальцами, стараясь сделать поверхность ровной.       Потом взял камелию. Один бутон — нежно-розовый, почти персиковый, с множеством лепестков. Красивый. Хрупкий. Я осторожно положил его в центр. Нет, слишком по центру. Сдвинул чуть вправо. Нет, теперь слишком далеко. Вернул обратно.       — Проклятье.       Я выдохнул, пытаясь успокоиться. Это всего лишь цветок. Не взрывающееся зелье. Не запретное заклинание. Просто цветок в корзинке.       Добавил вторую камелию — чуть левее первой, под небольшим углом. Потом третью — сзади, чтобы создать объём. Это уже выглядело лучше. Менее плоско.       Орхидея. Я поднял стебель, разглядывая изящные белые лепестки с фиолетовыми прожилками. Куда её? Рядом с камелиями? Или отдельно?       Попробовал положить справа. Слишком вычурно. Попробовал слева. Лучше. Но всё равно что-то не то.       Может, нужно было срезать стебель короче? Я достал нож из кармана и аккуратно укоротил орхидею, чтобы она не возвышалась над остальными цветами. Положил снова. Да, так лучше.       Магия композиции — это как магия зелий, только вместо ингредиентов здесь цветы, а вместо котла — корзинка. Пропорции. Баланс. Гармония. Если один элемент слишком доминирует, остальные теряются. Если всё смешать в кучу, получится хаос.       Я добавил веточки розмарина — осторожно, по краям, чтобы они обрамляли камелии и орхидею. Узкие листья и мелкие голубоватые цветы создавали контраст с пышными бутонами. Это работало. Это выглядело… правильно.       Незабудки. Последний элемент. Я взял горсть мелких синих цветов и начал рассыпать их между остальными растениями. Не слишком много — чтобы не перегрузить композицию. Но достаточно, чтобы они были заметны. Акценты. Как последний штрих в зелье, который связывает всё воедино.       Отступил на шаг, разглядывая результат. Корзинка с цветами лежала на столе — аккуратная, сбалансированная, почти… красивая.       Не идеально, но вполне сносно для первого раза… Хотя, что-то мне подсказывает, я ещё не скоро решусь на подобный эксперимент в будущем. Однако, если Авелин решит отмечать абсолютно все праздники, что важны для парочек нашего возраста, у меня просто не останется выбора.       Оставалось только зачаровать букет, чтобы он не завял. Стабилизирующие чары — не самое сложное заклинание, но требующее точности. Нужно было заморозить жизненные процессы растений, сохранив их свежесть, но не повредив структуру.       — Tempus floris conservo, — произнёс я чётко, и из кончика палочки вырвалась тонкая серебристая нить света.       Она обвилась вокруг цветов — медленно, почти нежно, словно кокон из чистой магии. Лепестки камелий слегка засветились изнутри, орхидея замерцала, незабудки вспыхнули на мгновение ярким синим, а розмарин окутался лёгкой дымкой.       Потом свет погас, и цветы остались такими же, как были — свежими, живыми, но теперь замороженными в этом состоянии. Они не завянут. Не потеряют цвет. Не осыплются. Магия удержит их такими, пока заклинание не будет снято.       Я опустил палочку, чувствуя удовлетворение. Получилось. Не идеально, но получилось. Осторожно взял корзинку в руки, разглядывая композицию при свете, падающем из окна. Белые орхидеи с фиолетовыми прожилками. Нежно-розовые камелии. Мелкие синие незабудки. Тёмно-зелёные веточки розмарина. Всё вместе — как аккорд, где каждая нота на своём месте.       Поставил корзинку обратно на стол и замер, уставившись на неё.       Редкая и единственная. Ты всегда в моих мыслях. Тоскую по тебе.       А что, если это слишком? Слишком откровенно, слишком прямолинейно для того, кто всю жизнь прятался за сарказмом и молчанием. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как напряжение снова ползёт к вискам.       А что, если она поймёт? Разгадает значение каждого цветка, сложит их вместе и прочитает то послание, что я вложил в эту проклятую корзинку? Что тогда? Как мне смотреть ей в глаза, зная, что она знает?       Представил этот момент — как протягиваю ей букет, как она берёт его, разглядывает цветы. Как её взгляд останавливается сначала на камелиях, потом на орхидее, потом на незабудках. Как она медленно поднимает глаза и смотрит на меня — с пониманием, с осознанием того, что я только что признался ей в чём-то, о чём не мог сказать вслух.       Внутри всё сжалось от одной только мысли об этом. Мерлин, я не готов к такому разговору. Не готов к тому, чтобы она увидела меня настолько… открытым.       Но что, если она не поймёт? Что, если просто улыбнётся и скажет: «Спасибо, Северус, это красиво» — и всё? Не придаст значения, не задумается о том, почему именно эти цветы, почему в такой композиции. И тогда вся эта затея окажется бессмысленной.       Или — и это самое худшее — она поймёт неправильно. Потому что у каждого цветка есть десятки значений. Камелия — это не только «тоскую по тебе», но ещё и «моё сердце кровоточит» в некоторых трактовках. Орхидея — не только «редкая красота», но и «страсть» или даже «роскошь». Незабудки вроде однозначны, но что, если она прочитает их как напоминание о чём-то другом? О том, что было между нами раньше, а не о том, что есть сейчас?       Флориография — это не точная наука. Это язык, где каждое слово можно интерпретировать по-разному. И я, идиот, решил использовать его, чтобы сказать что-то важное.       Я снова взял корзинку в руки, разглядывая её под другим углом. Может, мне стоит переделать? Убрать камелии — они слишком откровенны. Оставить только орхидею и незабудки. Это безопаснее. Менее… обязывающе.       Но тогда это будет не то. Не то, что я хотел сказать. Не то, что я чувствую.       Поставил корзинку обратно на стол и отступил, скрестив руки на груди. Смотрел на неё долго — на переплетение цветов, на сочетание оттенков, на каждый элемент, который так тщательно выбирал.       Да, мне будет страшно смотреть ей в глаза, когда она поймёт. Мне будет неловко, смущённо, я, наверное, покраснею так сильно, что уши загорятся, как никогда до этого. Но это… это цена честности, к которой я стараюсь себя приучить.       Может быть, цветы смогут сказать то, что я не могу выдавить из горла. И если она поймёт — если прочитает послание и поднимет на меня эти серые глаза, полные понимания, — я выдержу этот взгляд. Как-нибудь выдержу, хотя не могу обещать, что не захочу сбежать…       Однако поток моих душевных терзаний прервал звук шагов на лестнице, от чего сердце ушло в пятки. Неужели?…       — Северус! Вот ты где! — голос Авелин ворвался в оранжерею раньше, чем она сама. — А я везде тебя ищу!       Я обернулся так резко, что чуть не опрокинул горшок с аконитом на соседнем столе. Авелин стояла в дверях, запыхавшаяся, с раскрасневшимися от холода щеками и снежинками в волосах. Серые глаза сияли, губы растянулись в улыбке, от которой что-то переворачивалось внутри.       Она вернулась. Внутри вспыхнуло облегчение — такое острое и неожиданное, что на мгновение перехватило дыхание. Я не осознавал, насколько сильно ждал её возвращения, пока она не появилась передо мной.       Но снаружи я только выпрямился, убирая руки за спину и стараясь выглядеть невозмутимым, что со стороны, наверное, выглядело странно.       — Авелин? — меня выдал слишком удивленный голос. — А почему ты… вернулась так рано?       Она скинула сумку на ближайший стул и подошла ближе, стряхивая снег с мантии, которую затем тоже определили на этот же стул.       — В смысле почему? — переспросила она с лёгким недоумением. — Я же тебе это пообещала. Странные у тебя вопросы, конечно.       Значит, она действительно помнила и это были не пустые слова. Она действительно вернулась — бросила семейные ужины, уют поместья Малфоев, тепло камина и комфорт, чтобы вернуться сюда. Ради меня.       Я сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает от слов, которые не мог произнести. А Авелин полезла в сумку, роясь в её содержимом с азартом кладоискателя.       — Тем более, я же обещала привезти тебе подарок! И вот… — она торжествующе вытащила что-то завёрнутое в тёмно-зелёную бумагу с серебряной лентой, — С Рождеством, Северус!       Протянула мне свёрток — осторожно, почти церемониально, но в глазах плясали смешинки.       Я смотрел на упаковку, потом на неё, чувствуя себя глупо. Внутри всё сжалось от чего-то тёплого и пугающего одновременно. Значит, слова про подарок тоже были правдой.       — Открывай, — подтолкнула она, когда я слишком долго молчал. — Ну же, не томи!       — Что? Сейчас? — переспросил я, всё ещё не решаясь взять подарок из её рук.       — Да, сейчас, — она закатила глаза с притворным раздражением. — Или ты собираешься ходить вокруг него кругами до следующего Рождества?       Я неохотно взял свёрток. Он был тяжелее, чем казался — увесистым, твёрдым, явно не какая-нибудь безделушка. Осторожно развязал серебряную ленту, разорвал бумагу — и замер.       Две книги. Обе старые, в потрёпанных кожаных переплётах с выцветшим тиснением. Одна — потолще, с красноватым отливом на обложке. Вторая — потоньше, почти чёрная, с серебряными рунами по краям.       Я перевернул первую, читая название на корешке. «Трактат о магии крови и астральных связях. Альбус Фортескью, 1673». Сердце ёкнуло. Это же… редчайшее издание. Его почти невозможно найти даже в Запретной секции.       Вторую книгу я узнал сразу — «Защитные чары жертвенной природы: исследование и практическое применение. Теобальд Корвинус , 1568». Я видел упоминания об этой работе в других источниках, но никогда не держал в руках.       — Нравится? — голос Авелин прозвучал чуть неуверенно, и я понял, что слишком долго молчу. — Мне показалось, тебе будет интересно…       Я поднял взгляд, встречаясь с её глазами. Она смотрела на меня с лёгким волнением — ждала реакции, боялась, что промахнулась с выбором.       — Очень, — выдавил я, и голос прозвучал хрипло. — Но эти книги… — провёл пальцами по потрёпанному переплёту первой. — Они же жутко дорогие…       — Да? — она наклонила голову, словно удивлённая моим замечанием. — Так я их не покупала.       Я нахмурился, не понимая.       — Просто забрала из домашней библиотеки, — пояснила Авелин легко, будто речь шла о каких-то учебниках, а не бесценных фолиантах. — Именно эти были в двух экземплярах. Подарочные, с золотым тиснением и иллюстрациями, стоят у отца в кабинете на почётном месте. А про эти все забыли — они пылились на дальней полке. Поэтому лучше пусть они радуют тебя, чем собирают пыль там, где их всё равно никто не читает и не знает их ценности.       Она говорила это так просто, так буднично, будто не только что подарила мне сокровище, которое я никогда не смог бы себе позволить. Будто это было само собой разумеющимся — взять что-то ценное из семейной библиотеки и отдать мне.       Горло сжалось так сильно, что я не мог выдавить ни слова. Я просто стоял, сжимая книги в руках, и чувствовал, как внутри поднимается что-то слишком большое, чтобы назвать это благодарностью.       — Вот как, — наконец произнёс я тихо. — Спасибо…       Авелин улыбнулась — мягко, тепло, без тени насмешки.       — Пожалуйста, — ответила она просто.       Я осторожно отложил книги на стол, стараясь не помять страницы, и повернулся к ней. Сердце колотилось так громко, что я слышал его гомон в ушах.       — У меня тоже… подарок, — выдавил я, и голос прозвучал неловко и даже виновато.       — Правда? — Авелин оживилась, глаза загорелись любопытством.       Я кивнул и медленно взял корзинку со стола. Она казалась такой лёгкой в руках — и такой тяжёлой одновременно. Вся та тревога, все сомнения, весь страх, что она поймёт или не поймёт, — всё это весило больше, чем сама корзина.       — Я не знаю, понравится ли тебе, — пробормотал я, протягивая ей цветы. — С Рождеством, Авелин.       Она взяла корзинку осторожно, словно боялась уронить что-то хрупкое, и замерла, глядя на композицию. Несколько секунд она молчала, и я чувствовал, как каждая из них растягивается в вечность.       Потом её лицо осветилось улыбкой — широкой, искренней, восторженной.       — Как здорово, Северус! — воскликнула она, поднимая корзинку ближе к лицу, чтобы разглядеть каждый цветок. — Они такие красивые, прямо настоящая весна в корзине! Ты сам собирал?       Я кивнул, чувствуя, как щёки предательски нагреваются.       — Тебе… нравится? — переспросил, пытаясь уловить в её голосе хоть намёк на понимание.       — Очень! — она прижала корзинку к груди, и от этого жеста что-то ёкнуло внутри. — Северус, это так мило с твоей стороны! Я даже не ожидала…       Она продолжала разглядывать цветы, трогала лепестки орхидеи, наклонялась к незабудкам, вдыхая их аромат. И я стоял рядом, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования.       Облегчения — потому что она не поняла. Не разгадала послание. Не прочитала то, что я вложил в каждый цветок. А значит, мне не придётся смотреть ей в глаза, зная, что она всё поняла.       Разочарования — потому что она не поняла. И все мои старания, вся эта флориография, все часы, проведённые над книгой и подбором растений, оказались впустую. Хотя, может, оно и к лучшему. Я ещё успею набраться достаточно смелости, чтобы сказать ей абсолютно всё, что у меня на душе…       — Северус, а это… — голос Авелин внезапно оборвался.       Я поднял взгляд и понял, что она смотрит не на корзинку. Её взгляд был прикован к столу — туда, где лежала книга. Та самая книга, что я забыл убрать в спешке.       Обложка с золотыми буквами предательски блестела в свете, падающем из окна. Авелин медленно перевела взгляд с книги на меня, потом обратно на букет в её руках. И я увидел, как в её глазах вспыхнуло понимание. Вот же…       — Ничего! — выпалил я слишком быстро, бросаясь к столу и захлопывая книгу так резко, что она чуть не упала на пол. Швырнул её на дальний край стола, подальше от её взгляда. — Совершенно ничего!       Авелин медленно подняла взгляд на меня. В её глазах плясали смешинки, уголки губ дёргались, словно она изо всех сил сдерживала улыбку.       — Неужели? — протянула она с притворной невинностью, и в голосе прозвучало столько скрытого веселья, что мне захотелось провалиться сквозь пол.       Она снова посмотрела на букет — внимательно, изучающе, будто видела его впервые. Её взгляд скользнул по камелиям, задержался на орхидее, спустился к незабудкам, обвёл веточки розмарина. И с каждой секундой её щёки становились всё краснее. И краснее. И краснее.       Я чувствовал, как мои собственные уши начинают гореть, как жар ползёт к вискам, к скулам, к шее. Проклятье. Она поняла. Она всё поняла.       — Северус… — произнесла она тихо, и в голосе прозвучало что-то такое тёплое и потрясённое, что внутри всё сжалось в тугой комок. И лучше бы я ещё сотню раз публично поцеловал ей руку, чем вот это всё.       — Что? — буркнул я, отворачиваясь и делая вид, что ищу что-то на соседнем столе. Что угодно, лишь бы не смотреть ей в глаза. — Я просто… сверял, чтобы по этикету не сделать чего-то лишнего и грубого.       Ложь. Жалкая, очевидная ложь, и мы оба это знаем.       — Вот как… — Авелин медленно обошла стол, приближаясь ко мне, и я слышал в её голосе едва сдерживаемую улыбку. — Но если я правильно помню значение некоторых цветов… — она замолчала, и я услышал, как она делает глубокий вдох, — то я тоже очень сильно по тебе соскучилась.       Сердце пропустило удар.       — И… — продолжила она тише, почти шёпотом, — ты тоже не покидаешь моих мыслей.       Я замер, сжав край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев. Не мог пошевелиться. Не мог повернуться. Не мог даже дышать нормально.       Она поняла. Конечно, она всё прекрасно поняла, даже не открывая книги.       Молчание растянулось — тяжёлое, наполненное чем-то слишком большим, чтобы уместиться в словах. Я слышал её дыхание за спиной — неровное, прерывистое, такое же взволнованное, как моё собственное.       — Только вот не помню, что значит орхидея, — добавила она, и голос дрогнул на последнем слове.       — Редкая, — выдавил я хрипло, всё ещё не поворачиваясь. — И единственная.       Тишина. Долгая. Звенящая. Я слышал, как Авелин резко втянула воздух, словно её ударили.       — Северус… — прошептала она наконец, и в голосе было столько эмоций, что я не мог разобрать их все. — У меня нет слов.       Сердце неприятно кольнуло. Конечно, нет слов. Потому что это всё слишком. Слишком откровенно. Слишком… жалко. Северус Снейп, который дарит цветы с посланием о любви…       — Что? — я резко обернулся, встречаясь с её взглядом. — Я знаю, что это может быть нелепо…       — Нелепо? — Авелин моргнула, и в её глазах вспыхнуло что-то яркое, почти возмущённое. — Отнюдь.       Она сделала шаг ближе, прижимая корзинку к груди одной рукой, а другой прикрывая лицо — щёки пылали так сильно, что даже сквозь пальцы было видно, как она покраснела.       — Просто мне никогда… — голос сорвался, и она замолчала, пытаясь собраться с мыслями. — Не дарили ничего настолько ценного. И я…       Она опустила руку от лица, и я увидел её глаза — сияющие, полные чего-то такого тёплого и беззащитного, что дыхание перехватило.       — Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не зацеловать тебя до смерти, Северус Снейп, — выдохнула она, и губы дрогнули в улыбке, которая была одновременно счастливой и отчаянной.       Я почувствовал движение — лёгкое, почти невесомое, но знакомое до боли. Из её рук поднималась тёмная дымка, тонкими струйками обвивая её запястья.       — Авелин, — начал я, отступая на полшага. Но не от страха перед обскурностью, а перед тем, что она осуществит свою угрозу. И ведь может, я это знаю, — держи себя в руках…       — Ну уж нет, — она покачала головой, и в глазах вспыхнул озорной огонёк, который я знал слишком хорошо. — Иди сюда.       — Авелин… — попытался я возразить, но она уже поставила корзинку на стол и шагнула ко мне.       Дымка потянулась следом, обвивая её руки, плечи, скользя по воздуху между нами. Авелин смотрела на меня снизу вверх — серые глаза полны решимости и чего-то такого нежного, что внутри всё трепетало.       Обвила руками мою шею, притягивая меня к себе, и прижалась губами к моим. Поцелуй был коротким, но таким тёплым, что в груди сжалось сердце. Дымка скользнула между нами — мягкая, невесомая, почти успокаивающая.       Мы целовались и раньше и уже не раз, но в этом момент смущал не сам поцелуй, а то, как она смотрела на меня. Как будто я сделал что-то невероятное. Как будто этот букет значил для неё больше, чем все редкие книги и драгоценности, которые она могла получить.       Авелин отстранилась на мгновение, но не отпустила меня. Вместо этого она повисла на моей шее — буквально, перенеся весь свой вес на мои плечи, — и прижалась губами к моей щеке.       — Авелин… — начал я очередной протест, шумно выдохнув.       Она не ответила. Просто поцеловала меня снова — в другую щеку, потом в скулу, потом в уголок губ. Быстрые, лёгкие поцелуи, один за другим, словно она не могла остановить эту бомбардировку.       — Авелин, — повторил я более твёрдо, но голос предательски дрогнул. — Пожалуйста…       — Что? — пробормотала она между поцелуями, целуя меня в висок, потом в лоб, потом снова в щёку. — Ты же сам виноват.       — Я? — переспросил я, пытаясь отстраниться хоть немного, но её руки крепко держали меня за шею, в чём ей помогала дымка. — В чём я виноват?       — В том, что подарил мне самый прекрасный букет на свете, — выдохнула она, целуя меня в подбородок. — С посланием, которое… которое… — она осеклась, и я почувствовал, как её дыхание участилось. — Северус, какой же ты…       Она не договорила, снова прижавшись губами к моей щеке. Потом к скуле. Потом к уху, и я вздрогнул от неожиданности.       — Авелин, прекрати, — пробормотал я, чувствуя, как лицо горит всё сильнее, а по телу разливается жар. — Пожалуйста, пощади меня…       — Нет, — возразила она упрямо, целуя меня в шею, и от этого прикосновения по спине пробежала дрожь. — Это прекрасно. Ты прекрасен. И я не остановлюсь, пока не зацелую тебя достаточно, чтобы ты понял, насколько…       Её голос сорвался, но она продолжала — поцелуй за поцелуем, словно пытаясь передать всё, что не могла выразить словами.        Я предпринял последнюю попытку прервать её эмоциональный всплеск, ведь это уже становилось слишком… откровенно и чревато последствиями. Обнял её за талию и притянул ближе, положив голову ей на плечо — частично чтобы она наконец прекратила эту атаку, частично чтобы самому отдышаться. От её близости, от запаха лаванды и гвоздики, от осознания того, что она действительно поняла послание.       — Дыши, Авелин, — прошептал я ей на ухо, чувствуя, как её дыхание всё ещё неровное.       Она послушно кивнула, прижимаясь ко мне, и я почувствовал, как её грудь поднимается и опускается. Вдох. Выдох. Ещё один.       — Хорошо, — выдохнула она наконец. Помолчала несколько секунд, а потом тихо спросила: — А ты правда… считаешь меня редкой и единственной?       Вопрос прозвучал так неуверенно, так осторожно, как будто она всё ещё не могла поверить. Я выдохнул ей в плечо — долго, устало, но честно.       — Да, считаю, — произнёс я тихо, но твёрдо. Помолчал мгновение, потом добавил: — Ну, «редкой» это не совсем точно, ты же не ингредиент для противоядия от Драконьей оспы. Тут не прямое значение.       Авелин хихикнула — тихо, но я почувствовал, как её плечи затряслись от смеха.       — А какое? — спросила она с усмешкой, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть на меня.       Я поднял голову, встречаясь с её взглядом. Серые глаза смотрели на меня с любопытством и едва сдерживаемой улыбкой.       — Это про… уникальность, — выдавил я, чувствуя, как уши снова предательски нагреваются. — Что-то, чего нельзя заменить. Не потому что это редко встречается в природе, а потому что это… единственное в своём роде.       Авелин замерла, улыбка медленно сползла с её лица, уступая место чему-то более мягкому, более уязвимому.       — Спасибо… — прошептала она, и голос дрогнул. — Ты, оказывается, такой романтик, Северус.       Я фыркнул, отстраняясь ровно настолько, чтобы нормально посмотреть на её сияющее лицо. Щёки всё ещё розовые, глаза блестят от сдерживаемых эмоций, губы растянуты в улыбке.       — Ты же знаешь, что это не так, — возразил я, стараясь звучать скептически. — Я просто… не знал, что тебе нравится. Поэтому решил спросить у Пандоры и Ксенофилиуса.       Авелин приподняла бровь, явно удивлённая.       — Ты спрашивал у них? — переспросила она с нескрываемым любопытством.       — Пандора сказала, что ты любишь цветы, — буркнул я, отводя взгляд. — Но не сказала, какие…       — Ты выбрал идеально, — возразила она мягко, снова улыбаясь. — Камелии, орхидеи, незабудки, розмарин. Это тоже уникально.       Внутри разлилось тепло по груди, вытесняя остатки неуверенности.       — Хорошо, — выдавил я, чувствуя, как губы сами собой дёргаются в подобие улыбки.       Авелин снова прижалась ко мне — на этот раз не целуя, а просто обнимая, уткнувшись лбом мне в грудь.       — Теперь мне нужно придумать, как отблагодарить тебя, — пробормотала она в ткань моей мантии. — Потому что две книги теперь кажутся недостаточными.       — Книги более чем достаточны, — возразил я, обнимая её за плечи. — Особенно учитывая, что они древние и практически бесценны.       — Но букет… — она подняла голову, и в глазах снова блеснуло что-то упрямое. — Букет с твоими чувствами стоит больше, чем любая книжка, Северус… Хочешь, я подарю тебе всю свою библиотеку?       Я замер, уставившись на неё с нескрываемым ужасом.       Нет. Только не это. Только не ещё один Малфой, который начнёт меня задаривать. Люциуса было достаточно. Более чем достаточно. Наборы для ухода за волосами, которые я даже не просил. Дорогие ингредиенты для зелий «просто потому что они были на распродаже» — хотя распродаж на порошок из рога единорога не бывает. Костюмы, мантии, перчатки из драконьей кожи, которые «случайно оказались лишними» в его шкафу.       Я едва справлялся с одним Малфоем. Если Авелин тоже начнёт… Мерлин, это будет катастрофа. Они объединятся, решат, что мне «чего-то не хватает», и я утону в подарках, от которых не смогу отказаться, не оскорбив их обоих и не умерев от неловкости.       Хотя, если подумать, у Авелин даже нет своих денег — всё контролирует Люциус. Что означает… о нет. Что означает, что если она захочет меня задарить, ей придётся просить у брата.       Два Малфоя, объединённые общей целью. Это было бы похоже на встречу с двумя разъярёнными драконами одновременно.       — Нет, — выдавил я твёрдо, анализируя масштаб катастрофы. — Мне достаточно двух этих книг. Не придумывай…       — Ну Северус… — она сделала такое жалобное лицо, что на мгновение я почувствовал укол вины.       Но потом вспомнил очередную «случайную» посылку от Люциуса на прошлой неделе — набор серебряных инструментов для нарезки ингредиентов, каждый из которых стоил больше, чем все мои вещи вместе взятые, — и решимость вернулась.       — Ты что, превращаешься в Люциуса? — спросил я с усмешкой, приподняв бровь.       Авелин отшатнулась, словно я её оскорбил. Хотя для неё это могло быть намного хуже любого оскорбления.       — Нет, только не это… — произнесла она наиграно драматическим тоном, прижимая руку к груди. — Всё, что угодно, но не это!       Я фыркнул, не сдержав усмешки.       — Вот именно, — сказал я, слегка расслабляясь. — Одного Малфоя, который даёт мне «взятки» непонятно за что, вполне достаточно. Не нужно второго.       Авелин надула губы, явно недовольная, но в глазах плясали смешинки.       — Но я правда хочу сделать для тебя что-то особенное, — призналась она тише. — Ты же понимаешь?       — Понимаю, — кивнул я, смягчаясь. — Но ты уже сделала. Эти книги… — я кивнул в сторону стола, где лежали два фолианта, — это больше, чем я мог ожидать. И твоё возвращение раньше конца каникул… — я замолчал, не зная, как продолжить.       — Что? — подтолкнула она мягко.       — Это тоже подарок, — выдавил я наконец, отводя взгляд. — Возможно, лучший из всех.       Авелин замерла, глядя на меня с таким выражением лица, что я пожалел о своих словах.       — Северус Снейп, — прошептала она, и голос дрогнул, — если ты сейчас не прекратишь говорить такие вещи, я снова начну тебя целовать. И на этот раз не остановлюсь.       — Мерлин, избавь, — пробормотал я и поднял глаза к потолку, но губы сами собой растянулись в улыбке.       Авелин рассмеялась — тихо, но искренне — и снова прижалась ко мне, обнимая за талию.       — Ладно, — согласилась она наконец. — Никаких библиотек. Никаких дорогих и бесполезных подарков. Только… я. Это ведь тоже считается?       — Более чем, — выдохнул я с облегчением, обнимая её в ответ.       — Но на твой день рождения, — добавила она лукаво, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть мне в глаза, — я всё равно что-нибудь придумаю. Просто чтобы ты знал.       — Авелин… — я застонал, прикрывая лицо рукой.       — Что? — она притворно удивилась. — Разве это не нормально — дарить подарки тем, кто тебе дорог?       — Нормально, — согласился я устало. — Но, может быть, в разумных пределах? Не как Люциус, который считает, что «разумный предел» — это половина Косого переулка.       Авелин хихикнула, и в её глазах мелькнуло что-то озорное.       — Ладно, обещаю. Никакой половины Косого переулка. Только… четверть?       — Авелин!       — Шучу, шучу! — она подняла руки в жесте капитуляции, но улыбка не сходила с лица. — Хорошо, я буду… сдержанной. Как Малфой.       — Это оксюморон, — буркнул я, но не смог сдержать усмешки.       — Знаю, — она снова прижалась ко мне, уткнувшись лбом в грудь. — Но попытаюсь. Ради тебя.       Я крепче обнял её, чувствуя, как напряжение окончательно спадает. Может, она и была упрямой. Может, и правда хотела задарить меня до смерти, как делают все Малфои с теми, кто им нравится. Но это всё ещё была она, а я уже привык к неё несдержанности. Или почти привык.       — Тогда считай, что мы квиты, — сказал я наконец, и Авелин тихо рассмеялась.       — Ладно, — согласилась она. — Квиты.       Мы просто стояли так, обнявшись, в тёплой тишине. Снег за окнами продолжал падать, укрывая Хогвартс белым одеялом. Но здесь, в этой маленькой оранжерее на крыше западного крыла, было тепло и правильно.       И, может быть, Лавгуд всё-таки был прав насчёт чёрного кота. Я действительно «мурлыкаю», когда Авелин «гладит» меня. Хотя никогда не признаю этого вслух.