Позорище

       Стеклянные стены главной оранжереи запотели изнутри от тепла и влажности, и сквозь них проглядывали размытые силуэты растений. Я толкнул дверь и сразу попал в другой мир. Тепло обволокло меня, почти удушающее после морозного воздуха снаружи. Запах земли, влаги и цветущих растений ударил в нос.       Оранжерея была огромной: несколько секций, разделённых стеклянными перегородками. Ряды столов с горшками, подвесные кашпо, вьющиеся лианы на решётках. Где-то в глубине булькала вода — наверное, магическая система полива, которой Стебель так гордилась. Но её самой здесь не было, и, судя по тишине, я был один. И от этого стало легче, ведь мне не нужные лишние косые взгляды.       Я медленно пошёл вдоль первого ряда, разглядывая растения. Мандрагоры в дальнем углу — их я узнал по характерным листьям и табличке «Осторожно! Не тревожить!». Дальше — ряды с травами для зелий: валериана, белладонна, асфодель. Всё знакомое, привычное, но не то.       Свернул в следующую секцию, где воздух был чуть прохладнее и пах свежестью. Здесь росли декоративные растения, что использовались для украшения замка на праздники или просто содержались ради красоты.       Розы. Целый ряд кустов с бутонами разных оттенков: алые, белые, розовые, даже какие-то персиковые. Я остановился, разглядывая их. Красивые, классические, но слишком откровенные для того, что я хотел сказать.       Орхидеи на следующем столе привлекли внимание сразу. Они росли в подвесных горшках, их изящные стебли изгибались под тяжестью белых цветов с фиолетовыми прожилками, похожих на крылья бабочек. Редкая красота. Восхищение уникальностью. Вот это подходило.       Я осторожно коснулся одного лепестка. Орхидеи были капризными растениями. Требовали особого ухода, определённой температуры, влажности. Но в стабилизированном букете это не имело значения.       Дальше по ряду — какие-то мелкие синие цветы, собранные в пышные соцветия. Я наклонился, читая табличку: «Незабудки. Myosotis». «Не забывай меня». «Ты всегда в моих мыслях». Да, это тоже вполне подходит.       Я выпрямился, оглядываясь. Где-то здесь должны быть розмарин и камелии. Розмарин я знал, его выращивали и для зелий, и как декоративное растение. Но камелии… Обошёл ещё несколько рядов, чувствуя, как раздражение нарастает. Слишком много растений и столько же вариантов. Как вообще люди разбираются в этом?       Наконец нашёл розмарин в дальнем углу — высокие кусты с узкими листьями и мелкими голубоватыми цветами. «Я помню». «Верность памяти».       Оставалась камелия. Я вернулся к началу секции и прошёл медленнее, внимательнее рассматривая каждый стол. И наконец увидел их в отдельной секции, где воздух был теплее и влажнее. Камелии росли в больших керамических горшках, их тёмно-зелёные листья блестели от влаги, а бутоны… Нежно-розовые, почти персиковые, с множеством лепестков, собранных в идеальную форму. «Тоскую по тебе».       Я стоял перед ними, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Вот оно. Именно то, что нужно.       Орхидея. Незабудки. Розмарин. Камелия. Редкая и единственная. Ты всегда в моих мыслях. Тоскую по тебе. Это… это могло сработать.       Но как их собрать? В корзину, наверное. Букет будет бы слишком хрупким, слишком традиционным. Корзина — практичнее, можно красиво уложить, добавить мох для основы, расположить цветы так, чтобы…       — Мистер Снейп?       Я вздрогнул и резко обернулся. Профессор Стебель стояла у входа в секцию, держа в руках лейку и глядя на меня с нескрываемым удивлением. Круглое лицо, седеющие волосы, выбившиеся из-под шляпы с заплатками, испачканные землёй руки.       — Доброе утро, профессор, — выдавил я, чувствуя, как краснею, словно меня застукали за чем-то непотребным.       — Доброе утро, — она поставила лейку на стол и сняла перчатки, всё ещё разглядывая меня с любопытством. — Не ожидала увидеть вас здесь в такую рань. Что-то случилось? Вам нужны ингредиенты для зелья?       — Нет, я… — сглотнул, пытаясь придумать что-то правдоподобное, но ничего не приходило в голову. А ведь я предполагал, что так будет. — Мне нужны цветы.       — Цветы? — её брови поползли вверх. — Какие именно?       — Декоративные, — буркнул я, отводя взгляд. — Для… букета.       Тишина. Я чувствовал на себе её заинтересованный взгляд, и от этого невольно сжался.       — Букета, — повторила она медленно, и в голосе прозвучало что-то похожее на сдерживаемую улыбку. — Мистер Снейп хочет собрать букет. Это… неожиданно.       — Это… подарок, — выдавил я неловко. — На Рождество.       — О, — Стебель улыбнулась уже открыто, и в её глазах появился тёплый блеск. — Как мило. И какие цветы вы выбрали?       Я неохотно кивнул в сторону камелий, потом на орхидеи, незабудки, розмарин. Стебель проследила за моим взглядом, и её улыбка стала ещё шире.       — Прекрасный выбор, — сказала она одобрительно. — Очень значимый. Ваша… милая адресат с горящими глазами будет очень впечатлена.       Я почувствовал, как загораются щёки. Стебель прекрасно понимала, для кого я это делаю — мы с Авелин ходили на Травологию вместе, и она наверняка замечала, как мы сидим рядом, работаем в паре, переглядываемся… Как и вся школа, в принципе.       — Я… спасибо, — пробормотал я, пытаясь не смотреть ей в глаза.       Стебель, к счастью, не стала развивать тему. Просто кивнула, подошла к одному из столов и достала небольшую плетёную корзинку — аккуратную, с изящной белой ленточкой, завязанной бантом на ручке.       — Вот это подойдёт, — сказала она, протягивая её мне. — Для стабилизированного букета корзина лучше, чем обычная обёртка. Можно красиво уложить цветы, добавить мох для основы. И выглядит это более… живым.       — Спасибо, профессор, — сказал я тише.       — Пожалуйста, мистер Снейп, — Стебель мягко улыбнулась. — Берите, сколько нужно. И если понадобится помощь со стабилизирующими чарами — обращайтесь. Хотя, зная ваши способности, уверена, что вы прекрасно справитесь сами.       Она развернулась и пошла к дальнему ряду, оставив меня наедине с цветами и корзинкой в руках. И я выдохнул, чувствуя облегчение. Слава Мерлину, пытки с лишними вопросами удалось избежать.       Я собрал нужные растения: аккуратно срезал несколько веточек розмарина, пару стеблей орхидей, горсть незабудок и три бутона камелии. Профессор Стебель молча наблюдала за мной из-за соседнего ряда, но не вмешивалась. Только когда я уже собирался уходить, она протянула мне небольшой пучок мха — «для основы» — и пожелала удачи с таким выражением лица, будто знала, что мне она понадобится.       И, уже стоя у стола в нашей с Авелин заброшенной оранжереи, я осознал масштаб проблемы полностью. Как, чёрт возьми, собирать букеты?       Орхидею — в центр? Или сбоку? Камелии — поверх остальных или под них? А незабудки — они же мелкие, их нужно рассыпать по краям или собрать вместе?       Проклятье. Это было почти так же сложно, как подбирать пропорции в зельях. Нет, даже сложнее — потому что с зельями всё логично. Есть формула. Есть последовательность. Есть правила, которым нужно следовать. А здесь? Здесь нужно было полагаться на какое-то чёртово «чувство прекрасного», которого у меня не было.       Я взял мох, который дала Стебель, и начал укладывать его на дно корзинки. Хотя бы это было просто — мягкий зелёный слой, на который можно положить остальное. Разровнял его пальцами, стараясь сделать поверхность ровной.       Потом взял камелию. Один бутон — нежно-розовый, с множеством лепестков. Я осторожно положил его в центр. Нет, слишком по центру. Сдвинул чуть вправо. Нет, теперь слишком далеко. Вернул обратно.       — Проклятье.       Я выдохнул, пытаясь успокоиться. Это всего лишь цветок, а не взрывающееся зелье. или запретное заклинание. Просто цветок в корзинке.       Добавил вторую камелию — чуть левее первой, под небольшим углом. Потом третью — сзади, чтобы создать объём. Это уже выглядело лучше. Менее плоско.       Орхидея. Я поднял стебель, разглядывая изящные белые лепестки с фиолетовыми прожилками. Куда её? Рядом с камелиями? Или отдельно?       Попробовал положить справа. Слишком вычурно. Попробовал слева. Лучше. Но всё равно что-то не то.       Может, нужно было срезать стебель короче? Я достал нож из кармана и аккуратно укоротил орхидею, чтобы она не возвышалась над остальными цветами. Положил снова. Да, так лучше.       Магия композиции — это как магия зелий, только вместо ингредиентов здесь цветы, а вместо котла — корзинка. Пропорции. Баланс. Гармония. Если один элемент слишком доминирует, остальные теряются. Если всё смешать в кучу, получится хаос.       Я осторожно добавил веточки розмарина по краям, чтобы они обрамляли камелии и орхидею. Узкие листья и мелкие голубоватые цветы создавали контраст с пышными бутонами. Это работало и выглядело… правильно.       Незабудки. Последний элемент. Я взял горсть мелких синих цветов и начал рассыпать их между остальными растениями. Не слишком много, чтобы не перегрузить композицию, но достаточно, чтобы они были заметны. Акценты. Как последний штрих в зелье, который связывает всё воедино.       Отступил на шаг, разглядывая результат. Корзинка с цветами лежала на столе — аккуратная, сбалансированная, почти… красивая. Вполне сносно для первого раза… Хотя, что-то мне подсказывает, я ещё не скоро решусь на подобный эксперимент в будущем. Однако, если Авелин решит отмечать абсолютно все праздники, что важны для парочек нашего возраста, у меня просто не останется выбора.       Оставалось только зачаровать букет, чтобы он не завял. Стабилизирующие чары — не самое сложное заклинание, хотя и требующее точности. Нужно было заморозить жизненные процессы растений, сохранив их свежесть, но не повредив структуру.       — Tempus floris conservo, — произнёс я чётко, и из кончика палочки вырвалась тонкая серебристая нить света.       Она обвилась вокруг цветов, словно кокон из чистой магии. Лепестки камелий слегка засветились изнутри, орхидея замерцала, незабудки вспыхнули на мгновение ярким синим, а розмарин окутался лёгкой дымкой.       Потом свет погас, и цветы остались такими же, как были, но теперь замороженными в этом состоянии. Они не завянут и не осыплются. Магия удержит их такими, пока заклинание не будет снято.       Я опустил палочку, чувствуя удовлетворение. Получилось. Осторожно взял корзинку в руки, разглядывая композицию при свете, падающем из окна. Белые орхидеи с фиолетовыми прожилками. Нежно-розовые камелии. Мелкие синие незабудки. Тёмно-зелёные веточки розмарина. Всё вместе — как аккорд, где каждая нота на своём месте.       Поставил корзинку обратно на стол и замер, уставившись на неё.       Редкая и единственная. Ты всегда в моих мыслях. Тоскую по тебе.       А что, если это слишком? Слишком откровенно и прямолинейно для того, кто всю жизнь прятался за сарказмом и молчанием. Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как напряжение снова ползёт к вискам.       А если она поймёт? Разгадает значение каждого цветка, сложит их вместе и прочитает то послание, что я вложил в эту проклятую корзинку? Что тогда? Как мне смотреть ей в глаза, зная, что она знает?       Представил этот момент: как протягиваю ей букет, как она берёт его, разглядывает цветы. Её взгляд останавливается сначала на камелиях, потом на орхидее, потом на незабудках. Она медленно поднимает глаза и смотрит на меня с осознанием того, что я только что признался ей в чём-то, о чём не мог сказать вслух.       Внутри всё сжалось от одной только мысли об этом. Мерлин, я не готов к такому разговору. Не готов к тому, чтобы она увидела меня настолько… открытым.       Но что, если она не поймёт? Что, если просто улыбнётся и скажет: «Спасибо, Северус, это красиво» — и всё? Не задумается о том, почему именно эти цветы, почему в такой композиции. И тогда вся эта затея окажется бессмысленной.       Или — и это самое худшее — она поймёт неправильно. Потому что у каждого цветка есть десятки значений. Камелия — это не только «тоскую по тебе», но ещё и «моё сердце кровоточит» в некоторых трактовках. Орхидея — не только «редкая красота», но и «страсть» или даже «роскошь». Незабудки вроде однозначны, но что, если она прочитает их как напоминание о чём-то другом? О том, что было между нами раньше, а не о том, что есть сейчас?       Флориография — это не точная наука. Это язык, где каждое слово можно интерпретировать по-разному. А я, идиот, решил использовать его, чтобы сказать что-то важное.       Я снова взял корзинку в руки, разглядывая её под другим углом. Может, мне стоит переделать? Убрать камелии — они слишком откровенны. Оставить только орхидею и незабудки. Это безопаснее. Менее… обязывающе. Но тогда это будет не то, что я хотел сказать и не то, что я чувствую.       Поставил корзинку обратно на стол и отступил, скрестив руки на груди. Смотрел на переплетение цветов, на сочетание оттенков, на каждый элемент, который так тщательно выбирал. Да, мне будет страшно смотреть ей в глаза, когда она поймёт. Мне будет неловко, смущённо, я, наверное, покраснею так сильно, что уши загорятся, как никогда до этого. Но это… цена честности, к которой я стараюсь себя приучить.       Может быть, цветы смогут сказать то, что я не могу выдавить из горла. И если она поймёт — если прочитает послание и поднимет на меня эти серые глаза, полные понимания, — я выдержу этот взгляд. Как-нибудь выдержу, хотя не могу обещать, что не захочу сбежать…       Однако поток моих душевных терзаний прервал звук шагов на лестнице, от чего сердце ушло в пятки. Неужели?..       — Северус! Вот ты где! — голос Авелин ворвался в оранжерею раньше, чем она сама. — А я везде тебя ищу!       Я обернулся так резко, что чуть не опрокинул горшок с аконитом на соседнем столе. Авелин стояла в дверях, запыхавшаяся, с раскрасневшимися от холода щеками и снежинками в волосах. Серые глаза сияли, губы растянулись в улыбке, от которой что-то переворачивалось внутри.       Она вернулась. Внутри вспыхнуло такое острое и неожиданное облегчение, что на мгновение перехватило дыхание. Я не осознавал, насколько сильно ждал её возвращения, пока она не появилась передо мной.       Но снаружи я только выпрямился, убирая руки за спину и стараясь выглядеть невозмутимым, что со стороны, наверное, выглядело странно.       — Авелин? — меня выдал слишком удивленный голос. — А почему ты… вернулась так рано?       Она скинула сумку на ближайший стул и подошла ближе, стряхивая снег с мантии, которую затем тоже определили на этот же стул.       — В смысле почему? — переспросила она с лёгким недоумением. — Я же тебе это пообещала. Странные у тебя вопросы, конечно.       Значит, она действительно помнила и это были не пустые слова. Она действительно бросила семейные ужины, уют поместья Малфоев, тепло камина и комфорт, чтобы вернуться сюда. Ради меня.       Я сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает от слов, которые не мог произнести. А Авелин полезла в сумку, роясь в её содержимом с азартом кладоискателя.       — Тем более, я же обещала привезти тебе подарок! И вот… — она торжествующе вытащила что-то завёрнутое в тёмно-зелёную бумагу с серебряной лентой, — С Рождеством, Северус!       Протянула мне свёрток — осторожно, почти церемониально, но в глазах плясали смешинки. Я смотрел на упаковку, потом на неё, чувствуя себя глупо. Внутри всё сжалось от чего-то тёплого и пугающего одновременно. Значит, слова про подарок тоже были правдой.       — Открывай, — подтолкнула она, когда я слишком долго молчал. — Ну же, не томи!       — Что? Сейчас? — переспросил я, всё ещё не решаясь взять подарок из её рук.       — Да, сейчас, — она закатила глаза с притворным раздражением. — Или ты собираешься ходить вокруг него кругами до следующего Рождества?       Я неохотно взял свёрток. Он был тяжелее, чем казался — явно не какая-нибудь безделушка. Осторожно развязал серебряную ленту, разорвал бумагу и замер.       Две книги. Обе старые, в потрёпанных кожаных переплётах с выцветшим тиснением. Одна — потолще, с красноватым отливом на обложке. Вторая — потоньше, почти чёрная, с серебряными рунами по краям.       Я перевернул первую, читая название на корешке. «Трактат о магии крови и астральных связях. Альбус Фортескью, 1673». Сердце ёкнуло. Это же… редчайшее издание. Его почти невозможно найти даже в Запретной секции.       Вторую книгу я тоже узнал — «Защитные чары жертвенной природы: исследование и практическое применение. Теобальд Корвинус, 1568». Видел упоминания об этой работе в других источниках, но никогда не держал в руках.       — Нравится? — голос Авелин прозвучал чуть неуверенно, и я понял, что слишком долго молчу. — Мне показалось, тебе будет интересно…       Я поднял взгляд, встречаясь с её глазами. Она смотрела на меня с лёгким волнением — ждала реакции, боялась, что промахнулась с выбором.       — Очень, — выдавил я хрипло. — Но эти книги… — провёл пальцами по потрёпанному переплёту первой. — Они же жутко дорогие…       — Да? — она наклонила голову, удивлённая моим замечанием. — Так я их не покупала.       Я нахмурился, не понимая.       — Просто забрала из домашней библиотеки, — пояснила Авелин легко, будто речь шла о каких-то учебниках, а не бесценных фолиантах. — Именно эти были в двух экземплярах. Подарочные, с золотым тиснением и иллюстрациями, стоят у отца в кабинете на почётном месте. А про эти все забыли — они пылились на дальней полке. Поэтому лучше пусть они радуют тебя, чем собирают пыль там, где их всё равно никто не читает и не знает их ценности.       Она говорила это так буднично, будто это было само собой разумеющимся — взять что-то ценное из семейной библиотеки и отдать мне. Горло сжалось так сильно, что я не мог выдавить ни слова. Я просто стоял, сжимая книги в руках, и чувствовал, как внутри поднимается что-то слишком большое, чтобы назвать это благодарностью.       — Вот как, — наконец произнёс я тихо. — Спасибо…       Авелин улыбнулась без тени насмешки.       — Пожалуйста.       Я осторожно отложил книги на стол, стараясь не помять страницы, и повернулся к ней. Сердце колотилось так громко, что я слышал его гомон в ушах.       — У меня тоже… подарок, — выдавил я, и голос прозвучал неловко и даже виновато.       — Правда? — Авелин оживилась, глаза загорелись любопытством.       Я кивнул и медленно взял корзинку со стола. Она казалась такой лёгкой в руках — и такой тяжёлой одновременно. Вся та тревога, все сомнения, весь страх, что она поймёт или не поймёт, — всё это весило больше, чем сама корзина.       — Я не знаю, понравится ли тебе, — пробормотал я, протягивая ей цветы. — С Рождеством, Авелин.       Она взяла корзинку осторожно, словно боялась уронить что-то хрупкое, и замерла, глядя на композицию. Несколько секунд она молчала, и я чувствовал, как каждая из них растягивается в вечность. Затем её лицо осветилось восторженной улыбкой.       — Как здорово, Северус! — воскликнула она, поднимая корзинку ближе к лицу. — Они такие красивые, прямо настоящая весна в корзине! Ты сам собирал?       Я кивнул, чувствуя, как щёки предательски нагреваются.       — Тебе… нравится? — переспросил, пытаясь уловить в её голосе хоть намёк на понимание.       — Очень! — она прижала корзинку к груди. — Северус, это так мило с твоей стороны! Я даже не ожидала…       Она продолжала разглядывать цветы, трогала лепестки орхидеи, наклонялась к незабудкам, вдыхая их аромат. И я стоял рядом, чувствуя странную смесь облегчения и разочарования.       Облегчения, потому что она не разгадала послание и не прочитала то, что я вложил в каждый цветок. А значит, мне не придётся смотреть ей в глаза, зная, что она всё поняла.       Разочарования, потому что она не поняла. И все мои старания, вся эта флориография, все часы, проведённые над книгой и подбором растений, оказались впустую. Хотя, может, оно и к лучшему. Я ещё успею набраться достаточно смелости, чтобы сказать ей абсолютно всё, что у меня на душе…       — Северус, а это… — голос Авелин внезапно оборвался.       Я поднял взгляд и понял, что она смотрит не на корзинку. Её взгляд был прикован к столу, где лежала книга. Та самая книга, что я забыл убрать в спешке.       Обложка с золотыми буквами предательски блестела в свете, падающем из окна. Авелин медленно перевела взгляд с книги на меня и обратно на букет в её руках. В её глазах вспыхнуло понимание. Вот же…       — Ничего! — выпалил я слишком быстро, бросаясь к столу и захлопывая книгу так резко, что она чуть не упала на пол. Швырнул её на дальний край стола, подальше от её взгляда. — Совершенно ничего!       Авелин медленно подняла взгляд на меня. В её глазах плясали смешинки, уголки губ дёргались, словно она изо всех сил сдерживала улыбку.       — Неужели? — протянула она с притворной невинностью, и в голосе прозвучало столько скрытого веселья, что мне захотелось провалиться сквозь пол.       Она снова посмотрела на букет, но уже внимательнее. Её взгляд скользнул по камелиям, задержался на орхидее, спустился к незабудкам, обвёл веточки розмарина. И с каждой секундой её щёки становились всё краснее. И краснее. И краснее.       Я чувствовал, как мои собственные уши начинают гореть, как жар ползёт к вискам, к скулам, к шее. Проклятье. Она поняла. Она всё поняла.       — Северус… — произнесла она тихо, и в голосе прозвучало что-то такое тёплое и потрясённое, что внутри всё сжалось в тугой комок. Лучше бы я ещё сотню раз публично поцеловал ей руку, чем вот это всё.       — Что? — буркнул я, отворачиваясь и делая вид, что ищу что-то на соседнем столе. Что угодно, лишь бы не смотреть ей в глаза. — Я просто… сверял, чтобы по этикету не сделать чего-то лишнего и грубого.       Ложь. Жалкая, очевидная ложь, и мы оба это знаем.       — Вот как… — Авелин обошла стол, приближаясь ко мне. — Но если я правильно помню значение некоторых цветов… — она замолчала, и я услышал, как она делает глубокий вдох, — то я тоже очень сильно по тебе соскучилась.       Сердце пропустило удар.       — И… — продолжила она почти шёпотом, — ты тоже не покидаешь моих мыслей.       Я замер, сжав край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев. Не мог пошевелиться и даже дышать нормально. Она поняла. Конечно, она всё прекрасно поняла, даже не открывая книги.       Молчание, наполненное чем-то слишком большим, чтобы уместиться в словах, растянулось. Я слышал её дыхание за спиной — такое же взволнованное, как и моё собственное.       — Только вот не помню, что значит орхидея, — добавила она, и голос дрогнул на последнем слове.       — Редкая, — выдавил я хрипло, всё ещё не поворачиваясь. — И единственная.       Тишина. Долгая и звенящая. Я слышал, как Авелин резко втянула воздух, словно её ударили.       — Северус… — прошептала она наконец. В интонации смешалось столько эмоций, что я не мог разобрать их все. — У меня нет слов.       Сердце неприятно кольнуло. Конечно, нет слов. Потому что это всё слишком откровенно. Слишком… жалко. Северус Снейп, который дарит цветы с посланием о любви…       — Что? — я резко обернулся, встречаясь с её взглядом. — Я знаю, что это может быть нелепо…       — Нелепо? — Авелин моргнула, и в её глазах вспыхнуло что-то возмущённое. — Отнюдь.       Она сделала шаг ближе, прижимая корзинку к груди одной рукой, а другой прикрывая лицо — её щёки пылали так сильно, что даже сквозь пальцы было видно, как она покраснела.       — Просто мне никогда… — голос сорвался, и она замолчала, пытаясь собраться с мыслями. — Не дарили ничего настолько ценного. И я…       Она опустила руку от лица, и я увидел её глаза, полные чего-то такого тёплого и беззащитного, что дыхание перехватило.       — Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не зацеловать тебя до смерти, Северус Снейп, — выдохнула она, и губы дрогнули в улыбке, которая была одновременно счастливой и отчаянной.       Я почувствовал невесомое движение, знакомое уже до боли. Из её рук поднималась тёмная дымка, тонкими струйками обвивая запястья.       — Авелин, — начал я, отступая на полшага. Но не от страха перед обскурностью, а перед тем, что она осуществит свою угрозу. И ведь может, я это знаю, — держи себя в руках…       — Ну уж нет, — она покачала головой, и в глазах вспыхнул озорной огонёк, который я знал слишком хорошо. — Иди сюда.       — Авелин… — попытался я возразить, но она уже поставила корзинку на стол и шагнула ко мне.       Дымка потянулась следом, обвивая её руки, плечи, скользя по воздуху между нами. Авелин смотрела на меня снизу вверх. Обвила руками мою шею, притягивая к себе, и прижалась губами к моим. Поцелуй был коротким, но таким тёплым, что в груди сжалось сердце. Невесомая дымка скользнула между нами.       Мы целовались и раньше и уже не раз, но в этом момент смущал не сам поцелуй, а то, как она смотрела на меня. Как будто этот букет значил для неё больше, чем все редкие книги и драгоценности, которые она могла получить.       Авелин отстранилась на мгновение, но не отпустила меня. Вместо этого повисла на моей шее — буквально, перенеся весь свой вес на мои плечи, — и прижалась губами к моей щеке.       — Авелин… — начал я очередной протест, шумно выдохнув.       Она не ответила и поцеловала меня снова — в другую щеку, потом в скулу, следом в уголок губ. Быстрые, лёгкие поцелуи, один за другим, словно она не могла остановить эту бомбардировку.       — Авелин, — повторил я более твёрдо, но голос дрогнул. — Пожалуйста…       — Что? — пробормотала она между поцелуями, целуя меня в висок, в лоб и снова в щёку. — Ты же сам виноват.       — Я? — переспросил я, пытаясь отстраниться хоть немного, но её руки крепко держали меня за шею, в чём ей помогала дымка. — В чём я виноват?       — В том, что подарил мне самый прекрасный букет на свете, — выдохнула она, целуя меня в подбородок. — С посланием, которое… которое… — осеклась, и её дыхание участилось. — Северус, какой же ты…       Она не договорила, снова прижавшись губами к моей щеке. Потом к скуле, к уху, и я вздрогнул от неожиданности.       — Авелин, прекрати, — пробормотал я, чувствуя, как лицо горит всё сильнее, а по телу разливается жар. — Пожалуйста, пощади меня…       — Нет, — возразила она упрямо, целуя меня в шею, и от этого прикосновения по спине пробежала дрожь. — Это прекрасно. Ты прекрасен. И я не остановлюсь, пока не зацелую тебя достаточно, чтобы ты понял, насколько…       Её голос сорвался, но она продолжала — поцелуй за поцелуем, словно пытаясь передать всё, что не могла выразить словами. Я предпринял последнюю попытку прервать её эмоциональный всплеск, ведь это уже становилось слишком… откровенно и чревато последствиями. Обнял её за талию и притянул ближе, положив голову ей на плечо — частично чтобы она наконец прекратила эту атаку, частично чтобы самому отдышаться. От её близости, от запаха лаванды и гвоздики и от осознания того, что она действительно поняла послание.       — Дыши, Авелин, — прошептал я ей на ухо, чувствуя её неровное дыхание .       Она послушно кивнула, прижимаясь ко мне, и я почувствовал, как её грудь поднимается и опускается. Вдох. Выдох. Ещё один.       — Хорошо, — выдохнула она наконец. Помолчала несколько секунд, а потом тихо спросила: — А ты правда… считаешь меня редкой и единственной?       Вопрос прозвучал так неуверенно, так осторожно, как будто она всё ещё не могла поверить. Я выдохнул ей в плечо.       — Да, считаю, — произнёс я тихо, но твёрдо. Помолчал мгновение и добавил: — Ну, «редкой» это не совсем точно, ты же не ингредиент для противоядия от Драконьей оспы. Тут не прямое значение.       Авелин хихикнула, и её плечи затряслись от смеха.       — А какое? — спросила она с усмешкой, слегка отстраняясь.       Я поднял голову, встречаясь с её взглядом. Серые глаза смотрели на меня с любопытством и едва сдерживаемой улыбкой.       — Это про… уникальность, — выдавил я, чувствуя, как уши снова предательски нагреваются. — Что-то, чего нельзя заменить. Не потому что это редко встречается в природе, а потому что это… единственное в своём роде.       Авелин замерла, улыбка медленно сползла с её лица, уступая место чему-то более уязвимому.       — Спасибо… — прошептала она. — Ты, оказывается, такой романтик, Северус.       Я фыркнул, отстраняясь ровно настолько, чтобы нормально посмотреть на её сияющее лицо. Щёки всё ещё розовые, глаза блестят от сдерживаемых эмоций, губы растянуты в улыбке.       — Ты же знаешь, что это не так, — возразил я. — Я просто… не знал, что тебе нравится. Поэтому решил спросить у Пандоры и Ксенофилиуса.       Авелин приподняла бровь, явно удивлённая.       — Ты спрашивал у них?       — Пандора сказала, что ты любишь цветы, — буркнул я, отводя взгляд. — Но не сказала, какие…       — Ты выбрал идеально, — возразила она мягко, снова улыбаясь. — Камелии, орхидеи, незабудки, розмарин. Это тоже уникально.       Внутри разлилось тепло по груди, вытесняя остатки неуверенности.       — Хорошо, — выдавил я, чувствуя, как губы сами собой дёргаются в подобие улыбки.       Авелин снова прижалась ко мне, уткнувшись лбом мне в грудь.       — Теперь мне нужно придумать, как отблагодарить тебя, — пробормотала она в ткань моей мантии. — Потому что две книги теперь кажутся недостаточными.       — Книги более чем достаточны, — возразил я, обнимая её за плечи. — Особенно учитывая, что они древние и практически бесценны.       — Но букет… — она подняла голову, и в глазах снова блеснуло что-то упрямое. — Букет с твоими чувствами стоит больше, чем любая книжка, Северус… Хочешь, я подарю тебе всю свою библиотеку?       Я замер, уставившись на неё с нескрываемым ужасом. Нет, только не это. Только не ещё один Малфой, который начнёт меня задаривать. Люциуса было достаточно. Более чем достаточно. Наборы для ухода за волосами, которые я даже не просил. Дорогие ингредиенты для зелий «просто потому что они были на распродаже» — хотя распродаж на порошок из рога единорога не бывает. Костюмы, мантии, перчатки из драконьей кожи, которые «случайно оказались лишними» в его шкафу.       Я едва справлялся с одним Малфоем. Если Авелин тоже начнёт… Мерлин, это будет катастрофа. Они объединятся, решат, что мне «чего-то не хватает», и я утону в подарках, от которых не смогу отказаться, не оскорбив их обоих и не умерев от неловкости.       Хотя, если подумать, у Авелин даже нет своих денег — всё контролирует Люциус. Что означает… о нет. Это означает, что если она захочет меня задарить, ей придётся просить у брата. Два Малфоя, объединённые общей целью. Это было бы похоже на встречу с двумя разъярёнными драконами одновременно.       — Нет, — выдавил я твёрдо, анализируя масштаб катастрофы. — Мне достаточно двух этих книг. Не придумывай…       — Ну Северус… — она сделала такое жалобное лицо, что на мгновение я почувствовал укол вины.       Но потом вспомнил очередную «случайную» посылку от Люциуса на прошлой неделе — набор серебряных инструментов для нарезки ингредиентов, каждый из которых стоил больше, чем все мои вещи вместе взятые, — и решимость вернулась.       — Ты что, превращаешься в Люциуса? — спросил я, приподняв бровь.       Авелин отшатнулась, словно я её оскорбил. Хотя для неё это могло быть намного хуже любого оскорбления.       — Нет, только не это… — она драматически прижала руку к груди. — Всё, что угодно, но не это!       Я фыркнул, не сдержав усмешки.       — Вот именно. Одного Малфоя, который даёт мне «взятки» непонятно за что, вполне достаточно. Не нужно второго.       Авелин надула губы, явно недовольная, хотя в глазах плясали смешинки.       — Но я правда хочу сделать для тебя что-то особенное, — призналась она тише. — Ты же понимаешь?       — Понимаю, но ты уже сделала. Эти книги… — я кивнул в сторону стола, где лежали два фолианта, — это больше, чем я мог ожидать. И твоё возвращение раньше конца каникул… — я замолчал, не зная, как продолжить.       — Что?       — Это тоже подарок, — выдавил я, отводя взгляд. — Возможно, лучший из всех.       Авелин замерла, глядя на меня с таким выражением лица, что я пожалел о своих словах.       — Северус Снейп, — прошептала она, — если ты сейчас не прекратишь говорить такие вещи, я снова начну тебя целовать. И на этот раз не остановлюсь.       — Мерлин, избавь, — пробормотал я и поднял глаза к потолку, но губы сами собой растянулись в улыбке.       Авелин рассмеялась и вновь прижалась ко мне, обнимая за талию.       — Ладно, — согласилась она наконец. — Никаких библиотек. Никаких дорогих и бесполезных подарков. Только… я. Это ведь тоже считается?       — Более чем, — выдохнул я с облегчением, обнимая её в ответ.       — Но на твой день рождения, — добавила она лукаво, слегка отстраняясь, — я всё равно что-нибудь придумаю. Просто чтобы ты знал.       — Авелин… — я застонал, прикрывая лицо рукой.       — Что? — она притворно удивилась. — Разве это не нормально — дарить подарки тем, кто тебе дорог?       — Нормально, — согласился я устало. — Но, может быть, в разумных пределах? Не как Люциус, который считает, что «разумный предел» — это половина Косого переулка.       Авелин хихикнула, и в её глазах мелькнуло что-то озорное.       — Ладно, обещаю. Никакой половины Косого переулка. Только… четверть?       — Авелин!       — Шучу, шучу! — она подняла руки в жесте капитуляции, но улыбка всё равно не сходила с лица. — Хорошо, я буду… сдержанной. Как Малфой.       — Это оксюморон, — буркнул я, но не смог сдержать усмешки.       — Знаю, — она снова прижалась ко мне, уткнувшись лбом мне в грудь. — Но попытаюсь. Ради тебя.       Я крепче обнял её, чувствуя, как напряжение окончательно спадает. Может, она и была упрямой. Может, и правда хотела задарить меня до смерти, как делают все Малфои с теми, кто им нравится. Но это всё ещё была она, а я уже привык к неё несдержанности. Или почти привык.       — Тогда считай, что мы квиты, — сказал я наконец, и Авелин тихо рассмеялась.       — Ладно, — согласилась она. — Квиты.       Мы просто стояли так, обнявшись, в тёплой тишине. Снег за окнами продолжал падать, укрывая Хогвартс белым одеялом. Но здесь, в этой маленькой оранжерее на крыше западного крыла, было тепло и правильно.       И, может быть, Лавгуд всё-таки был прав насчёт чёрного кота. Я действительно «мурлыкаю», когда Авелин «гладит» меня. Хотя никогда не признаю этого вслух.