Позорище

      Авелин вернулась из поместья Малфоев с новостью, которая заставила что-то тёплое и почти болезненное вспыхнуть в груди.       — Отец заинтересовался нашим зельем, — сказала она буднично, просматривая записи в блокноте. — Модифицированным зельем обнаружения. Попросил потом отправить ему результаты.       Я замер, не сразу находя слова.       — Твой отец… интересовался? — переспросил я, чувствуя, как голос звучит неестественно ровно.       — Ну да, — Авелин подняла взгляд, слегка удивлённая моей реакцией. — Я рассказала ему про наш проект для Слизнорта. Ему показалось, что это может быть полезно для… — она замялась, подбирая слова, — для нашей семьи.       Эта неестественная заминка указывала на то, что Абраксас хотел это зелье скорее не для себя, а для Него. Однако меня волновала не причина, а то, что глава Малфоев — человек, чьё мнение имело вес в аристократических кругах, человек, которого я боялся больше, чем хотел это признать, — заинтересовался работой, к которой я имею отношение. К которой мы с Авелин имеем отношение.       И это зародило во мне росток очередного «может быть». Может быть, если его удовлетворит наше зелье и он разглядит в нём какую-то выгоду или полезность, то не прикончит меня прямо на пороге их дома? Может быть в будущем, то, что я полукровка отойдёт для него на второй план, и наши отношения с Авелин перестанут быть такими неопределёнными и порицаемыми?       Надежда была призрачной — настолько тонкой, что я почти стыдился того, что она вообще возникла. Но она была. И я не мог её выбросить, как бы ни пытался.       — Северус? — голос Авелин вернул меня в реальность. — Что-то не так?       — Нет, — быстро ответил я, отворачиваясь к столу с ингредиентами. — Просто думал о следующем этапе. Нужно проверить стабильность формулы на разных типах артефактов…       — Только вот Слизнорт опять укатил в отпуск и тёмные артефакты нам никто без него не доверит, — напомнила она флегматично, хотя в голосе так и сквозило разочарование. Очевидно, что не доверят именно ей. — Поэтому давай пока поработаем над анализом и теоретическими расчётами. Может, успеем подготовить несколько вариантов модификации.       — Согласен, — Я кивнул, доставая пергамент. — Чем точнее будут расчёты, тем меньше шансов на ошибку при практических испытаниях.       Она улыбнулась, подперев ладонью щеку, и посмотрела на меня тем самым пристальным взором своих серых глаз, от которого порой становилось неловко. Но это, как и мои постоянные «Не отвлекайся, Авелин», было привычным настолько, что я не мог представить иначе.       Мы работали молча — только шелест пергамента, скрип пера, тихое бормотание Авелин, когда она пересчитывала формулу. Это была та самая тишина, в которой не нужны были слова. Которая не давила, а, наоборот, успокаивала. И наконец-то я почувствовал, что мой распорядок дня снова становится таким, каким и должен быть — правильным и наполненным её присутствием.       Но каникулы принесли и другое — то, о чём я не ожидал думать с таким предвкушением — тренировки в Запретном лесу.       Мы начали их ещё до Рождества, но теперь, когда большинство студентов разъехались по домам, а Хогвартс опустел, я мог наблюдать за прогрессом Авелин без страха, что кто-то наткнётся на нас в самый неподходящий момент.       Её способности к перемещению в обскурной форме прогрессировали с каждым днём и почти не вызвали усталости. И если раньше у неё получался только «шаг» в несколько метров, то теперь она спокойно преодолевала более внушительные расстояния, огибая препятствия. Только вот почему-то наотрез отказывалась учиться тормозить самостоятельно.       — Готов? — кричит она с другого конца заснеженной поляны, и в её голосе звучит плохо скрываемый азарт.       Я киваю, выставляя руки перед собой в привычной готовности поймать её. За последние дни это тоже стало автоматическим жестом — как дыхание.       — Пять точек. Обходи препятствия, — скомандовал я. — И постарайся не снести деревья.       — Очень смешно, — она закатила глаза, но улыбнулась.       Авелин прикрыла веки, сосредотачиваясь. Я видел, как её дыхание замедлялось, как расслаблялись плечи. Чёрная дымка взметнулась вокруг её ног, быстро поднимаясь выше — до пояса, до плеч, полностью окутывая силуэт. В следующее мгновение она исчезла, растворившись в воздухе, превратившись в стремительный поток тёмного дыма.       Она обогнула ствол толстого дуба слева, скользнула над заснеженным валуном, резко свернула, огибая куст, пронеслась между двух близко растущих елей. Каждое движение было точным, рассчитанным — она училась видеть пространство, чувствовать его структуру даже в бестелесной форме.       Четвёртая точка — пень, занесённый снегом. Пятая — покосившийся ствол упавшего дерева.       И прямо в мои руки. Дымка материализовалась за метр до меня, обретая форму, и Авелин буквально влетела в мои объятия на полной скорости. Я поймал её — как всегда, обхватив за талию и развернувшись, чтобы погасить инерцию. Её ноги оторвались от земли на мгновение, пока я не восстановил равновесие.       Дымка рассеялась окончательно, и Авелин прижалась ко мне, смеясь от восторга, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.       — Получилось! — выдохнула она мне в грудь, сердце колотилось под рёбрами так быстро, что я чувствовал каждый удар. — Я ни разу не сбилась с траектории!       — Да, — согласился я, не отпуская её. — Скорость выросла. И контроль намного лучше.       — Ты доволен моими успехами, профессор Снейп? — она подняла голову, глядя на меня снизу вверх с сияющей улыбкой.       — Не зазнавайся, — я фыркнул, но не смог сдержать усмешки. И даже это несуразное прозвище уже не казалось чем-то странным. — Ты всё ещё не умеешь тормозить самостоятельно.       — А зачем? — она наклонила голову с притворной невинностью. — У меня же есть ты.       А вот это и смущало. Она может остановиться сама, и я это знаю. Видел, как она контролирует конечную точку перемещения — материализуется именно там, где планирует, с точностью до нескольких сантиметров. Она может появиться в метре от меня, в двух, в пяти. Спокойно, аккуратно, без риска столкновения.       Но она этого не делает. Каждый раз — прямо в мои руки. Каждый раз — на полной скорости, будто это было частью тренировки. Будто это было единственно правильным финалом. И что-то мне подсказывает, что она делает это специально.       — Авелин, — начал я, пытаясь звучать строго, — ты же прекрасно справляешься с торможением. Так зачем…       — Мне нравится, когда ты меня ловишь, — перебила она просто, без тени смущения. — Это часть тренировки.       — Какая именно часть? — я скептически приподнял бровь.       — Самая важная, — она улыбнулась шире и прижалась ближе. — Проверка надёжности моего ловца.       Я покачал головой, но губы сами собой дёрнулись в улыбку. Спорить бесполезно — она всегда найдёт способ перевернуть любую логику так, чтобы получить желаемое. Но мне это нравится и слишком сильно, чтобы возражать всерьёз.       — Ещё раз, — сказал я, отпуская её. — Но попробуй увеличить количество поворотов. Восемь точек вместо пяти.       — Восемь? — её глаза загорелись. — Ты уверен?       — Если не справишься, всегда можешь остановиться посередине, — напомнил я, разведя руками.       — Не собираюсь, — она отступила назад, готовясь к новому прыжку. — И только попробуй не поймать меня в конце!       — Как скажешь, — буркнул я, но знал, что она слышит в этих словах больше, чем я произнёс вслух.       Дымка вспыхнула снова, и Авелин растворилась в воздухе, оставляя за собой тёмный шлейф. Дерево, камень, куст, пень, ствол, сугроб, корни, валун — и снова в мои руки.       Я поймал её, как всегда. Как обещал. Как, видимо, буду ловить каждый раз, пока она будет позволять мне это делать.       К началу января жизнь в Хогвартсе начала возвращаться в привычное русло — студенты постепенно съезжались обратно, коридоры наполнялись шумом, а Большой зал снова стал многолюдным. Но мы с Авелин садились напротив Ксенофилиуса Лавгуда и Пандоры Маквэй так естественно, будто всегда там сидели.       — Знаешь, Северус, — Ксенофилиус намазывал джем на тост с видом человека, собирающегося произнести нечто судьбоносное, — я читал недавно статью о том, что фестралы на самом деле могут предсказывать смерть. Не просто видеть её, а чувствовать заранее.       Я поднял взгляд от своей тарелки с яичницей, мысленно готовясь к очередной абсурдной теории.       — И где ты это вычитал? — спросил я, хотя подозревал, что ответ будет столь же сомнительным, как и сама теория.       — В одном малагийском трактате по магозоологии, — гордо заявил он. — Пятнадцатого века. Там был целый раздел с записями одного заклинателя, который утверждает, что его фестрал предупредил его о…       — Ксено, — Пандора положила руку ему на плечо, мягко обрывая поток. — Кажется, Северус считает твои источники весьма сомнительными…       — Но это интересно! — возразил он с искренним недоумением.       Авелин хихикнула, прикрывая рот рукой. Я покачал головой, но не смог удержаться от лёгкой усмешки. Это было абсурдно. Лавгуд с его теориями о невидимых существах и Дарах Смерти. Пандора с её терпеливыми попытками удержать его в рамках разумного. Авелин, которая слушала всё это с неподдельным интересом.       Но это уже не казалось пыткой. Более того — стало комфортным. Я не знаю, когда именно это произошло. Когда Лавгуд перестал быть «странным когтевранцем с бредовыми идеями» и стал человеком, чьи абсурдные рассуждения я слушал за чаем без внутреннего протеста. Когда Пандора перестала быть просто «подругой Авелин» и стала той, кто смотрел на меня с пониманием — без осуждения, без лишних вопросов.       — Кстати, — Ксенофилиус вдруг повернулся ко мне, и глаза загорелись новой мыслью, — ты же варишь зелья, да? А пробовал когда-нибудь добавлять в них лунный свет?       — В каком смысле? — я нахмурился.       — Ну, настоящий лунный свет, — он жестикулировал руками, будто объяснял что-то очевидное. — Собранный в колбу во время полнолуния. Он же обладает магическими свойствами!       — Лунный свет — это отражённый солнечный свет, — возразил я ровно. — У него нет собственных магических свойств.       — А ты проверял? — Лавгуд наклонил голову с неподдельным любопытством.       Я открыл рот, чтобы ответить… и замолчал. Нет, не проверял. Потому что это казалось абсурдным. Ненаучным. Бессмысленной тратой времени. Но что, если…?       Авелин смотрела на меня с едва сдерживаемым смешком, и я понял, что она уже знает, о чём я думаю. Однако в душе всё-таки надеялся, что мы не будет собирать лунный свет в колбы.       — Ладно, — выдавил я наконец, капитулируя перед их напором. — Может быть, однажды я проверю.       — Вот и отлично! — Ксенофилиус расплылся в довольной улыбке, как будто я согласился участвовать в величайшем научном эксперименте века. — Я знал, что ты меня поймёшь, Северус.       Пандора тихо рассмеялась. Авелин покачала головой, но глаза сияли. И я подумал — может быть, завтракать с ними действительно неплохо. Даже если один из них верит в магические свойства лунного света и читает малагийские трактаты пятнадцатого века, а другая поддерживает не только эксперименты Авелин и конспектирует их на бумаге, но и Ксенофилиуса, от которого не может отвести взгляд.       Под конец каникул мы почти закончили с зельем — или, по крайней мере, с теоретической частью. Формулы сходились, расчёты проверены трижды, модификации расписаны по шагам с учётом разных типов артефактов. Оставалось только протестировать всё это на практике. Но для этого нужен был Слизнорт с доступом к его коллекции. А он всё ещё отсутствовал, наслаждаясь отпуском где-то на тёплом побережье.       Мы сидели в нашей оранжерее, разбирая последние записи и обсуждая возможные корректировки, когда Авелин вдруг оторвалась от пергамента и посмотрела на меня — долго, изучающе, с лёгким прищуром.       — Что? — спросил я настороженно, чувствуя, как начинаю напрягаться под её взглядом.       — Северус, а твои волосы… — она наклонила голову набок, — не слишком ли отрасли? Или ты так планировал? Заколка уже почти не справляется.       Я инстинктивно провёл рукой по затылку, нащупывая знакомую серебряную филигрань. Волосы действительно отросли — настолько, что концы уже выбивались из-под неё, падая на плечи. Ещё немного — и я буду выглядеть как Люциус. Эта мысль была… немного неприятной.       — Нет, я не собираюсь их отращивать, — буркнул я, отводя взгляд. — Но когда подстригаюсь сам, выходит просто ужасно.       Я мог бы сходить в салон в Хогсмиде. Там были парикмахеры, которые справились бы с этим за пару галлеонов. Но тратить деньги на стрижку казалось расточительством, особенно когда можно было подождать и попытаться справиться самому. Пусть результат был неровным и непрезентабельным, зато не требовал лишних затрат.       — Да, проблема… — Авелин задумчиво постучала пальцем по губам. — Я бы попробовала, но, честно говоря, тоже боюсь провала. Управляться с ножницами я совсем не умею, а заклинания… слишком рискованно.       — Ты думаешь об этом, как о проблеме вселенского масштаба, — я не удержался от усмешки.       — Кому как, — она пожала плечами, но в глазах мелькнуло что-то упрямое. — Если твои волосы начнут сильно выбиваться из причёски, я снова не смогу любоваться твоим красивым лицом.       Я инстинктивно дёрнул головой, пытаясь спрятать лицо за прядями волос — автоматический жест, выработанный годами. И снова это слово — «красивый». Я не понимаю, откуда Авелин это взяла. Не понимаю, почему она упорно повторяет это, будто многократное произнесение могло превратить ложь в правду. Я видел своё отражение. Знаю, что там — неестественно большой нос, слишком бледная кожа, тёмные круги под глазами от бессонных ночей над книгами. Ничего красивого.       Но она смотрит на меня так, будто действительно так считает. Будто видит что-то, чего не вижу я сам. И от этого становится ещё более неловко.       — Опять ты начинаешь говорить ерунду… — пробормотал, не поднимая глаз.       Но она совершенно не восприняла мой упрёк всерьёз. Даже не попыталась.       — Нет, мы не можем оставить это без должного внимания, — заявила она решительно, вставая со стула и отряхивая мантию от пыли. — И я знаю, кто сможет нам помочь. Этот человек лучший в вопросах, касающихся волос.       — Ты про Люциуса, что ли? — я поднял взгляд с подозрением.       Авелин на секунду задумалась, приподняв взгляд к потолку.       — Ладно, у этого человека второе место, — она хмыкнула и протянула мне ладонь. — Пойдём, она уже приехала.       Я взял её руку и встал, чувствуя лёгкое любопытство, смешанное с опаской. Кто ещё мог быть лучше Люциуса в вопросах ухода за волосами? Тот буквально помешан на этом — я до сих пор пользуюсь теми средствами, которыми он меня снабдил, просто потому что они действительно работали… а ещё он постоянно проверял, правильно ли я это делаю, тем самым не оставляя мне выбора.       Мы вышли из оранжереи и направились к башне Гриффиндора по почти пустым коридорам, где нашли Елену Ламберте неподалёку от портрета Полной Дамы. Она стояла у окна, рассматривая что-то в руках — кажется, письмо, — но при нашем приближении подняла голову.       — О, Авелин! — её лицо озарилось улыбкой, и она быстро спрятала письмо в карман мантии, прежде чем шагнуть навстречу.       Она обняла Авелин, прижимая к себе почти по-матерински, и я невольно отметил, что та выше её почти на полголовы. Авелин выглядела рядом с ней совсем маленькой, словно хрупкая фарфоровая статуэтка, хотя и не была низкой.       — Как Рождество? — спросила Елена, не отпуская её. — Как прошёл тот ваш приём?       — Сносно и без всяких… эксцессов, — ответила Авелин, слегка приглушённо из-за объятия.       Елена рассмеялась — лёгким, мелодичным смехом.       — Да, всему высшему свету хватило бала в июле, — она наконец отпустила её и перевела взгляд на меня. Оценивающий, изучающий — но не осуждающий. Скорее… любопытный.       Зелёные глаза скользнули по моему лицу, задержались на секунду, и я почувствовал лёгкий дискомфорт под этим пристальным взглядом.       Елена Ламберте была красивой — это было невозможно не заметить и не признать. Длинные русые волосы спускались почти до пояса, переливаясь в свете факелов так, будто она мыла их жидким золотом. Черты лица идеально правильные, словно кукольные. Наверное, это была магия вейлы — все знают, что её мать приехала в Англию из Франции, где оставила пернатых родственников.       Но я не испытывал того трепета, который, по слухам, вызывали вейлы. Только лёгкое признание факта — да, она красивая, но не более. Скорее было интересно, может ли она превратиться в птицу? И можно ли использовать её волосы для зелий, как у настоящих вейл?       И вообще, на мой скептический взгляд, Авелин намного красивее. Её красота аристократична и благородна — та, что передается через поколения древних родов. Правильные, тонкие черты лица. Изящная линия шеи. Бледная кожа, почти фарфоровая — особенно когда она уставала или слишком долго работала над зельями или заклинаниями.       Даже когда её светлые волосы были растрёпаны после экспериментов в оранжерее, когда пряди выбивались из косы и падали на лицо, когда она выглядела неряшливо от усталости после бессонной ночи над книгами — даже тогда в ней было что-то неуловимо благородное. Что-то, что нельзя было скрыть или испортить. Что-то врождённое.       Как будто она могла стоять посреди руин, покрытая пылью и сажей, с растрёпанными волосами и кругами под глазами — и всё равно выглядеть так, будто принадлежит к высшему свету. Будто это не она неопрятная, а мир вокруг недостаточно хорош для неё.       Но больше всего меня всегда завораживают её глаза. Серые, как грозовое небо. Слишком проницательные. Они смотрят не просто на тебя — они смотрят сквозь, видят то, что ты пытаешься скрыть. И когда она улыбается — по-настоящему, не из вежливости или желания прикрыть неприятные эмоции, — эти глаза загораются так, что всё остальное теряет значение.       Елена красива — яркая и слишком заметная. Но Авелин прекрасна — в том старомодном, аристократическом смысле этого слова. Той красотой, которую не спутаешь ни с чем. Которая не нуждалась в украшениях или нарядах, чтобы быть очевидной.       — О, привет, Северус, — наконец-то сказала Ламберте ровным, дружелюбным тоном.       — Здравствуй… — ответил я сдержанно, не зная, как себя вести. Мы виделись всего пару раз — издалека, мельком. Никогда не разговаривали напрямую.       — Точно, вы же толком не представлены, — спохватилась Авелин. — Северус, это Елена Ламберте, моя близкая подруга. А это…       — «Мистер Ворон», — Елена усмехнулась, и от этого прозвища, мелькавшего в Пророке всё лето, захотелось взвыть. Естественно, она всё знала. Может, поняла прямо там в зале. — Не нужно лишних представлений, Авелин. Хотя приятно, что ты решила познакомить нас официально, — Ламберте мечтательно приложила ладонь к щеке. — Ох, Авелин, ты такая чуткая…       — Ну, да… — Малфой слегка покраснела, отводя взгляд. Я заметил это и едва сдержал усмешку, ведь Авелин редко смущалась от чьих-то слов, но, видимо, Ламберте была исключением. — И нам нужна твоя помощь с одной проблемой.       Елена приподняла бровь, скрестив руки на груди.       — Смотря какого рода проблема, — она усмехнулась чуть шире. — Вам нужны наряды? Для какого-то приёма или, быть может… свадебные?       Я почувствовал, как к горлу подступило першение, а Авелин посмотрела на Ламберте так удивленно, словно хотела закрыть рот рукой, лишь бы та прекратила.       — Шучу, шучу, — Елена рассмеялась — звонко и искренне. — Милые вы, ей богу.       — Ты лучше всех управляешься с ножницами и ухаживаешь за волосами, — начала Авелин деловито, явно стараясь вернуть разговор в прежнее русло. — А волосы Северуса отрасли настолько, что моя заколка уже не справляется. Можешь немного помочь?       Елена перевела взгляд на меня, наклонив голову набок. Её русые волосы скользнули через плечо — действительно, они были невероятно ухоженными. Наверное, это требовало часов работы. Или магии. Или того и другого.       — Как неожиданно, — протянула она задумчиво. — Я вряд ли смогу сделать что-то сложное, как у Ричарда…       Я вспомнил укладку Ричарда Адерли — коротко подстриженный затылок и уложенная чёлка, которая пару лет назад прикрывала ему бóльшую часть лица. Староста Когтеврана действительно умел выглядеть презентабельно… Хотя после того, как он застукал нас с Авелин за поцелуем в коридоре у их башни, я предпочитал лишний раз с ним не пересекаться, даже если это было физически невозможно. По крайней мере, ему хватило «благородства» ни с кем это не обсуждать.       — Достаточно просто немного убрать длину… если это возможно, — сказал я, вклиниваясь в их разговор, на что Ламберте кивнула.       — Тогда без проблем. — Она огляделась по сторонам, оценивая коридор. — Тогда пойдёмте? Здесь не очень удобно.       Мы последовали за ней — мимо портрета Полной Дамы, затем по узкому проходу влево, где факелы горели тусклее, а гобелены были потрёпаны временем. Елена уверенно вела нас вглубь, явно зная каждый поворот, пока не остановилась в небольшом закутке за массивной колонной.       Здесь стояла одна старая деревянная скамья у стены, покрытая выцветшими подушками. На подоконнике рядом лежала куча журналов о моде, какие-то блокноты и эскизы платьев.       Неожиданно я понял, что скорее всего здесь Авелин, Елена и Нарцисса сидят между занятиями и разговаривают, когда у них есть такая возможность. Я знал, что они проводят время вместе — Авелин упоминала об этом, — но никогда не видел их в коридорах или где-то ещё.       Ламберте взмахнула палочкой, и скамья плавно отодвинулась от стены, освобождая пространство.       — Прошу, — она указала на неё жестом, приглашая меня сесть.       Я опустился на лавку, чувствуя нарастающую неловкость и неприятное напряжение в плечах, как это было с Нарциссой. Та сказала, что моя голова — «территория Авелин» и это действительно так. И я не хотел бы никого больше туда пускать.       Но Авелин стояла рядом, наблюдая, и отказаться сейчас было бы глупо. Ведь она попросила об этом свою подругу… и смотрит с таким выражением лица, словно от каждого движения Ламберте зависит её жизнь.       Елена снова взмахнула палочкой, и в воздухе материализовались золотые ножницы — изящные, почти невесомые на вид. Они зависли рядом с ней, ожидая команды.       Она подошла ближе и аккуратно сняла с моих волос заколку. Я почувствовал, как пряди тяжело упали на плечи. Елена слегка поправила несколько локонов пальцами — лёгкое, почти незаметное прикосновение, явно оценивая текстуру, — но не задержалась, понимая границы.       — Северус, а что ты используешь? — вдруг спросила она, явно удивлённая. — Какие-то свои разработки?       — Нет… Люциус дал мне несколько своих средств и кондиционеров… — от этих слов Ламберте замерла, а ножницы повисли в воздухе, забытые.       — Что?! — её голос взметнулся вверх на октаву. — Ты знаешь, чем пользуется Люциус?! Покажешь мне?       Я растерянно посмотрел на Авелин, не понимая, что вызвало такую реакцию, на что та тяжело вздохнула и отвернулась.       — Да, если так интересно, — ответил я осторожно. — А это какой-то секрет?       — Ну вообще да, — вмешалась Малфой с ироничной усмешкой. — Брат не со всеми обсуждает свои уходовые процедуры и «методы». Это практически тайна за семью печатями…       — И у меня был бы к ней доступ, если бы Авелин хоть раз его послушала и всё записала! — Елена повернулась к ней с притворным упрёком.       — Но это же пытка, — почти взвыла Авелин. — Он же становится невыносимым…       — Ой, ну и что? — не унималась Ламберте, увлекаясь стрижкой. Мне на плечи начали падать черные пряди. — Так сложно потерпеть ради меня?       — Попроси Нарциссу, она точно всё знает… — парировала Авелин замучено.              — Так он перед ней строит из себя «настоящего мужчину» и ничего такого не обсуждает, — судя по голосу, Ламберте закатила глаза с явным разочарованием.       Их перепалка была странно забавной. Люциус Малфой — человек, который всегда держался с идеальной аристократической выдержкой — скрывает свои «методы ухода за волосами» от собственной невесты ради сохранения мужественного образа. Наверное, я услышал то, что не должен был, но жалеть об этом точно не собирался.       Золотые ножницы скользнули по моим волосам ещё раз — лёгкое касание, почти незаметное. Я ожидал, что процесс займёт время, но Елена работала быстро и уверенно, словно занималась этим всю жизнь.       — Авелин, будь добра, сходи к туалету и принеси мне немного воды в стакане, — вдруг попросила Ламберте, не отрываясь от работы. — Там должен быть свободный стакан на подоконнике.       Авелин на мгновение нахмурилась — явно удивлённая просьбой, — но пожала плечами.       — Хорошо, — она развернулась и направилась по коридору.       Как только её шаги затихли за поворотом, Елена отложила ножницы в сторону, давая им зависнуть в воздухе, и шумно вдохнула.       — Слушай, Северус, — начала она тише, но голос был серьёзным. — Можно у тебя кое-что по учёбе спросить?       — Да, — ответил я, понимая, что отказать было бы странно.       Ламберте помолчала секунду, будто подбирая слова.       — Ну или не совсем по учёбе, — призналась она, и в её тоне прозвучало что-то напряжённое. — Сейчас есть такая проблема, что все повсеместно используют любовные зелья. Это стало настолько серьёзно, что Сириус старается ничего не брать из чужих рук и проверяет еду за общим столом…       Я нахмурился. Сириус Блэк, конечно, из тех, кто мог бы стать мишенью для подобных попыток, учитывая его популярность среди девиц и ту драку в пабе. Однако это не вызывало во мне ни капли сочувствия. Вообще, лучше бы они подмешали ему в еду что-то более существенное, с хорошей концентрацией аконита в составе, чем какие-то дилетантские приворотные зелья.       — И в чём вопрос? — всё-таки уточнил я ровно.       — Они же быстро теряют силу, да? — Елена наклонилась, чтобы встретиться со мной взглядом. — Или нужно постоянно носить с собой противоядие?       Я задумался на мгновение, взвешивая ответ.       — Те любовные зелья, что могут сварить сами студенты, теряют эффект через сутки или двое — зависит от концентрации или дозы, — начал я, вспоминая теорию. — Но та же Амортенция, приготовленная с соблюдением всех требований, которые обычно держатся в тайне, имеет длительный, если не бессрочный эффект. Но нужно учитывать, что это не настоящая любовь и никогда ею не будет. Это всего лишь имитация — одержимость, навязчивое влечение. Не более.       Елена замолчала, переваривая информацию. Её лицо стало задумчивым, почти встревоженным.       — Вот как… — медленно протянула она, но потом быстро добавила: — Тогда нам всем нужно быть осторожнее.       Она вернулась к работе, подняв ножницы обратно в воздух, и сделала последний штрих — несколько быстрых движений у висков.       — Готово, — объявила Ламберте, отступая на шаг.       Ножницы растворились в воздухе, исчезая с тихим щелчком, как и отрезанные черные пряди на моих плечах и коленях. Я провёл рукой по волосам — они стали заметно короче, но не слишком. Аккуратно, ровно. Челка немного приковала лоб, но уже не лезла в глаза.       — Спасибо, — сказал я, поднимаясь со скамьи.       — Тебе спасибо, — неожиданно поблагодарила в ответ она, на что я нахмурился. Ей так была важна информация о приворотных зельях и противоядиях?       — За что?       Елена посмотрела на меня — долго, изучающе, и в её взгляде было что-то тёплое.       — Ты делаешь Авелин счастливой, несмотря на предрассудки, — сказала она легко, пожав плечами. — А это… на мой взгляд, заставляет её сиять так ярко, как никогда прежде.       — Ясно… — я не знал, что ответить, и просто кивнул, отводя взгляд.       — И где она там застряла? — Ламберте вздохнула, глядя в сторону коридора. — Только за смертью посылать…       Мы прошли вглубь коридора, и за поворотом увидели Авелин, что стояла, прислонившись к стене, и разговаривала с… Регулусом Блэком.       Я остановился как вкопанный. Младший Блэк показывал ей что-то на пергаменте, водя пальцем по строчкам. Авелин внимательно слушала, склонив голову набок, и что-то объясняла в ответ, указывая на текст. Её голос был спокойным, сосредоточенным, словно это в порядке вещей.       А Регулус… улыбался. Не дежурной улыбкой аристократа, которую всегда являл. Нет. Это была настоящая улыбка — лёгкая, почти мальчишеская. Как будто она сказала то, что его искренне порадовало.       Что-то острое кольнуло в груди. Раздражение. Или что-то похуже.       Авелин с Регулусом. Спокойно разговаривают. Как будто это нормально. Как будто они всегда так общались. Хотя я прекрасно помню, что раньше она избегала его. Кривила лицо при одном упоминании. Старалась не оказываться рядом, держа максимальную дистанцию. Но почему сейчас…       — Неожиданно… — протянула Ламберте рядом со мной тихо, и в её голосе прозвучало нечто понимающее. — Видимо, эксцессы всё-таки были…       Она хотела сказать что-то ещё, но, видимо, передумала и тактично замолчала. Не став акцентировать на этом внимание, мы подошли ближе, нарушая их «идиллию».       — …и поэтому здесь нужно учитывать двойное значение, — объясняла Авелин, постучав пальцем по пергаменту. — Иначе перевод будет буквальным, а не смысловым.       — Понял, — кивнул Регулус, делая пометку на полях. — Спасибо, я бы не догадался.       — Привет, Регулус! — Елена окликнула его первой, как и подобает старым знакомым, и Блэк поднял голову.       — Привет, Елена… — он кивнул ей, затем перевёл взгляд на меня. На мгновение наши глаза встретились, и я увидел в них что-то сложное — осторожность, может быть, лёгкое напряжение. Но не враждебность.       — О, вы закончили… — Авелин обернулась и умолкла, посмотрев на меня.       На её лице тут же отразилась какая-то странная эмоция — смесь шока, испуга, отчаяния и непонимания, которые она попыталась прикрыть за всего лишь вскинутыми бровями.       Я нахмурился, не понимая её реакции. Что не так? Елена же только что подстригла меня — аккуратно, ровно. Или она сделала что-то не то? Если подумать, я даже не посмотрелся в зеркало…       — Что? — спросил я, чувствуя нарастающее беспокойство. — Всё плохо?       — В смысле, плохо?! — возмутилась Ламберте. — Тебе очень даже хорошо! Ну может, чуть короче, чем было изначально, но зато мы смогли поработать с чёлкой! Вот, даже кудряшки нарисовались!       Но Авелин молчала, продолжая смотреть на меня с тем же странным выражением. Она сделала шаг вперёд, почти вплотную, и я инстинктивно замер.       — Не пойму, — пробормотала она задумчиво, наклонив голову набок.       Её руки поднялись к моему лицу — медленно, осторожно, — и она запустила пальцы в волосы. Убрала их назад, открывая лоб. Заправила за уши. Снова убрала назад. Её прикосновения были лёгкими, почти невесомыми, но от них по коже пробежала волна мурашек.       Я слышал, как Регулус неловко откашлялся где-то сбоку. Елена тихо хмыкнула. Но Авелин, казалось, совершенно забыла, что мы не одни.       — Авелин, что ты делаешь… — начал я, чувствуя, как уши начинают гореть.       — Не пойму, — повторила она упрямо, продолжая перебирать пряди. — Тебе идёт, и волосы и правда немного вьются, но…       Она отпустила мою голову и отступила на шаг, недовольно поджав губы, словно в порыве разрыдаться.       — Как мне их теперь собирать заколкой? — спросила она почти обречённо. — Она слишком большая и будет выделяться на затылке… А ещё как раньше всё не соберёт…       Я моргнул, не сразу осознав, что именно она сказала.       — И всё?! — Ламберте всплеснула руками с нескрываемым облегчением. — В этом вся проблема?!       — Конечно это проблема! — Авелин обернулась к ней с совершенно серьёзным лицом, словно обсуждала вопрос жизни и смерти. — Как мне на парах смотреть на его крас…?!       Я не дал ей договорить — инстинктивно зажал ей рот ладонью, чувствуя, как лицо вспыхивает. Я прекрасно знал, что она собиралась сказать и категорически не хотел, чтобы это прозвучало вслух. Особенно при Регулусе и Елене.       — Не начинай… — пробормотал сквозь зубы, стараясь звучать строго, но скорее получилось умоляюще.       — Авелин, ну ты даёшь… — Елена покачала головой с широкой усмешкой, явно наслаждаясь моим смущением.       Регулус отвёл взгляд, изучая гобелен на стене с таким вниманием, будто собирался сдавать по нему экзамен. Его щеки слегка покраснели, что уже было странно само по себе.       — Я, пожалуй, пойду, — произнёс он наконец, сворачивая пергамент и пряча его в карман мантии.       Авелин убрала мою руку ото рта — решительно, но не грубо.       — Ага, пока, — ответила она легко, будто ничего не произошло. — Я отдам тебе те конспекты позже.       — Спасибо, — Блэк кивнул ей с благодарностью, затем перевёл взгляд на меня — коротко, почти незаметно — и направился прочь по коридору.       Я смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Конспекты. Она даёт ему свои конспекты. Они спокойно разговаривают о Древних рунах, словно это самое обычное дело. Он улыбается ей — искренне, открыто, словно не называл её «удобным вариантом». Что-то здесь не так.       — И где вода? — поинтересовалась Ламберте, скрестив руки на груди.       — Ой, — Авелин посмотрела на стакан, что стоял на ближайшем подоконнике. — Он меня отвлёк своей домашкой по рунам.       Елена фыркнула, качая головой.       — Ну конечно. Классика, — она взяла стакан сама и вздохнула. — Впрочем, неважно. Я уже закончила.       — Спасибо, Елена, — Авелин наконец оторвала взгляд от меня и посмотрела на неё с благодарностью. Хотя сложно сказать, насколько это было искренне. — Ты как всегда спасла ситуацию.       — Всегда пожалуйста, — Ламберте улыбнулась тепло. — И да, Северус, не забудь про те средства Люциуса. Я серьёзно.       Я кивнул, всё ещё чувствуя остаточное напряжение в плечах.       — Покажу, — пообещал я.       — Отлично! — она хлопнула в ладоши. — Тогда я вас не задерживаю. Удачи с… с тем умным, чем вы сейчас заняты.       Мы попрощались и направились обратно по коридору. Авелин шла рядом молча, задумчиво кусая нижнюю губу — верный признак того, что она что-то обдумывает. Я не стал спрашивать. Отчасти потому, что не знал, что сказать. Отчасти потому, что всё ещё пытался разобраться с собственными мыслями.       Регулус Блэк. Конспекты по рунам. Их спокойный разговор, будто между ними не было никакой истории с неудачным сватовством. Что изменилось?       Следующие дни прошли в привычном ритме — лекции, библиотека, работа над зельем. Студенты окончательно вернулись после каникул, и Хогвартс снова наполнился шумом и суетой. Но я начал замечать странности. Авелин стала… занятой. Слишком занятой.       Раньше мы проводили вместе почти всё свободное время — работали над зельем, читали в библиотеке, тренировались в лесу. Но теперь она часто исчезала сразу после занятий, бормоча что-то невнятное про «дела» или «кое-что важное».       — Северус, извини, мне нужно кое-куда, — говорила она, поспешно собирая книги. — Увидимся позже?       И исчезала, не дожидаясь ответа. Я пытался не думать об этом. Говорил себе, что это не моё дело — у неё могут быть свои причины. Может, она помогает кому-то ещё. Может, занята чем-то для семьи. Может…       Но потом я увидел её в коридоре с Регулусом. Они стояли у окна в переходе между башнями — Авелин что-то объясняла, жестикулируя руками, а Регулус слушал внимательно, кивая. Потом она протянула ему свёрток пергаментов — те самые конспекты, должно быть, — и он поблагодарил её с лёгкой улыбкой.       Я остановился в дверном проёме, наблюдая за ними. Авелин сказала что-то ещё, Регулус рассмеялся — тихо, почти смущённо, — и они разошлись в разные стороны.       Что-то кольнуло в груди. Острое, неприятное, чему я не хотел давать волю.       Это повторялось снова и снова. Авелин здоровалась с Регулусом в коридорах. Они перекидывались парой фраз между занятиями, как будто так и должно быть или так было всегда. И я не мог спросить прямо причину таких изменений — потому что как это прозвучит? «Почему ты общаешься с Регулусом, хотя раньше терпеть его не могла?» Это звучало ревниво, собственнически и совершенно нелепо. И я абсолютно не знаю, что делать с этим раздражением, которое так и норовило вырваться наружу.

***

      Дверь в мою комнату распахнулась без стука — резко, уверенно, как это делал только один человек в Хогвартсе.       — Снейп, ты не знаешь, на что Авелин попросила у меня денег?       Я поднял взгляд от трактата по магии крови, который мне подарила Авелин. Люциус стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк, со скучающим выражением лица. Но я уже научился различать — когда он действительно скучает, а когда пытается это изобразить.       — Что? — я нахмурился, не понимая, с чего бы ему спрашивать такое. — Почему я вообще должен это знать?       Люциус прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения, и опустился в кресло Эйвери — будто это была его комната. Но я уже привык к таким вторжениям.       — Я просто хочу убедиться, что это не ради каких-то экспериментов, — пояснил он, положив ногу на ногу. — Но если ты не в курсе, значит, может, просто так…       В голову сразу кольнула одна догадка: возможно, она приводит в исполнение то своё обещание о подарке, ведь до моего дня рождения осталось всего четыре дня, чему я вообще не придал особого значения. Однако тут же всплыл второй вопрос. Откуда Авелин может знать дату? Не помню, чтобы она хоть раз спрашивала об этом напрямую.       — И много она попросила? — спросил я осторожно, стараясь звучать безразлично.       — Больше, чем на посиделку в пабе с подружками, но меньше, чтобы снова быть пойманной на необдуманных растратах, — Малфой усмехнулся.       — Снова? — переспросил я. — К слову… а почему у Авелин вообще нет своих денег? Я думал, у вашей семьи…       — О, у семьи есть и предостаточно, — перебил Люциус с лёгким вздохом. — Но у Авелин лично — нет. А ты не помнишь эту историю?       Он усмехнулся, хотя в этом был привкус усталости.       — Как она на третьем курсе скупила в «Сладком королевстве» всех шоколадных лягушек и вместе с друзьями пошла выпускать их в озере, чуть не устроив шоколадную экологическую катастрофу?       Воспоминание о той весне всплыло мгновенно — тогда весь Хогвартс гудел от этой истории. Озеро несколько дней было покрыто липкой коричневой плёнкой, а русалки отказывались всплывать на поверхность целую неделю. Только вот я даже не догадывался, что причиной этому был очередной эксперимент Авелин. И после этого она ещё собиралась к ним «в гости»? Что-то мне подсказывает, она теперь у них персона нон грата, и от этого становилось только смешнее.       — Она их… пожалела? — я прикрыл лицо рукой, пытаясь скрыть подступающий хохот.       — Нет, — Малфой покачал головой с видом человека, который видел слишком многое. — Хотела посмотреть, сможет ли вывести потом новый вид лягушек… Честно говоря, я и не спрашивал подробностей. Но она купила их столько, что запасы «Сладкого королевства» в Хогсмиде пришлось восполнять экстренной поставкой из Лондона.       Он вздохнул, потирая переносицу.       — Родители вычли расходы из её карманных денег на следующие несколько лет. Поэтому личных средств у неё почти нет.       Я кое как взял себя в руки, сдержав подкативший смех. Это было так… в её стиле. Абсурдно, импульсивно и одновременно с каким-то искажённым научным обоснованием. Вывести новый вид. Ага, конечно.       — И сколько ещё ей выплачивать? — спросил я, всё ещё борясь с улыбкой.       — До конца шестого курса, — мрачно сообщил Люциус. — Так что теперь я контролирую её расходы, чтобы не повторилось что-то подобное. Потому и спрашиваю.       — Я конкретно не знаю, на что ей нужны деньги, — ответил я, пожимая плечами. — Может, это действительно что-то безобидное.       Люциус посмотрел на меня скептически, приподняв светлую бровь.       — С Авелин «безобидное» и «безопасное» — два разных понятия, Снейп. Ты это знаешь лучше меня.       И я не стал спорить. Потому что он был прав.       Повисла пауза. Малфой разглядывал свои ногти с притворной скукой, но я видел, что он о чём-то думает.       — Люциус, — начал я, решаясь наконец спросить то, что грызло меня последние дни. — А почему Регулус снова…       — Почему он снова липнет к моей сестре как пиявка? — перебил он с едкой усмешкой. — Да потому что они теперь друзья.       Я уставился на него, уже не контролируя гримасу шока на лице. Это что вообще за бред такой?       — Чего? — выдавил я на одном дыхании. — С чего бы им…       — А с того, — Малфой откинулся в кресле, скрестив руки на груди, — что этот сопляк затеял с ней разговор во время приёма в нашем поместье и, судя по тому, как неожиданно покраснело его лицо и какая физиономия шока была у Авелин, он зачем-то признался, что влюблён в неё с тех пор, как начал ходить пешком под стол.       Тишина. Я не дышал. Не двигался. Просто смотрел на Люциуса, пытаясь осознать, что он только что сказал.       — Что? — всё-таки переспросил я глухо. Может, мне просто послышалось? — А все эти его предложения…       — То самое, — Люциус кивнул с лёгкой иронией. — Естественно, не просто так. И вообще, родители бы и не подумали о том, чтобы выдать её замуж за Блэка, если бы те сами не начали этот разговор. Но этот сопляк…       Он что-то ещё говорил, но я уже не слушал. То есть все эти предложения помолвки действительно были неслучайны. Все эти разговоры между семьями — потому что он хотел этого. Потому что он влюблён в неё с самого детства. И теперь они… друзья.       В голове начали всплывать проклятья — одно за другим, методично. Densaugeo — пусть его зубы вырастут до колен, посмотрим, как он будет улыбаться Авелин. Furnunculus — фурункулы по всему лицу, пусть станет похож на жабу. Langlock — чтобы язык прилип к нёбу и он не мог больше болтать с ней о Древних рунах. Моё авторское Levicorpus — подвесить вниз головой посреди Большого зала, желательно во время завтрака, чтобы вся школа видела.       Или, может быть, что-то более творческое? Заклинание, которое заставит его волосы встать дыбом и не ложиться обратно. Или зелье, от которого он будет икать каждый раз, когда произносит имя «Авелин». Или случайно «забыть» бутыль с Вонючим соком в его сумке с книгами — пусть пахнет тухлыми яйцами целую неделю.       Я почти улыбнулся этой мысли. Почти.       — Снейп? — Голос Люциуса вернул меня в реальность. Я резко поднял взгляд и увидел, что он смотрит на меня с подозрением — брови сдвинуты, губы поджаты.       — Да? — выдавил я сквозь сжатые зубы, стараясь выглядеть невинно.       — Ты сейчас перебираешь в голове проклятья, которые можно наслать на Регулуса, не так ли? — Малфой прищурился.       — Нет, — соврал я, отводя взгляд в сторону. — С чего бы мне…       — Снейп, — Люциус вздохнул с таким видом, будто имел дело с провинившимся ребёнком, — я знаю это выражение лица. У Авелин оно точно такое же, когда она планирует что-то особенно безумное… или хочет кого-то побесить.       Я промолчал, вздохнув. Ладно, придётся пока что отложить эти сценарии дальнейшего развития «дружбы» Авелин и Регулуса, а так же их возможные последствия.       — Никаких ревнивых выходок, очень тебя прошу, — продолжил он строго, наклоняясь вперёд. — Очевидно, Авелин отказала ему, а эта «дружба»… вызвала у неё неоднозначные эмоции, близкие скорее к неловкости. К тому же, вопрос помолвки закрыт и не будет подниматься, пока… не будет достойного кандидата.       Слова об отказе должны были успокоить, но почему-то не успокоили. Потому что они всё равно общаются, и Блэк, скорее всего, таким образом лелеет надежду что-то исправить.       Но было и то, за что отчаянно цеплялся слух. «Достойный кандидат». Я сглотнул, чувствуя, как напряжение в плечах нарастает.       — А что… входит в это понятие? — спросил я тихо, не уверенный, хочу ли знать об этом.       — Тебе не понравится мой ответ, — Люциус вздохнул — долго, устало, — и потер переносицу. — Потому что из всех критериев ты попадаешь только под «талантливый»… Может, под «амбициозный», но это вторично…       Он замолчал, давая мне время переварить это. Естественно, только под это.       — Но, — продолжил Малфой тише, и в его тоне прозвучало что-то почти примирительное, — ты можешь контролировать «проблему» Авелин и не боишься её.       — Но насколько это весомо? — спросил я, и голос прозвучал глуше, чем я намеревался.       Люциус покачал головой.       — Не знаю, — признался он честно. — Однако отец поддержал ваше общение и назвал его правильным…       — В смысле? — я резко поднял взгляд. — Он в курсе?       — Да, — кивнул Малфой, невесело хмыкнув. — Но понимает это как общение «научных соискателей»… Не много, но уже что-то. И пока что лучше так и оставить.       Молчание повисло тяжёлым грузом. Я смотрел на Люциуса, а он куда-то в сторону стола. Да, он был абсолютно прав, о чём я всегда был осведомлен. Только вот от этого не становилось легче.       — И он правда… может убить меня, стоит только пересечь порог вашего дома, да? — спросил я наконец, и в голосе прозвучала горькая усмешка.       — Естественно, нет, — Малфой вздохнул, закатив глаза. — Он же не зверь какой-то. Но видишь ли… — Люциус помедлил, по его лицу скользнуло что-то уязвимое, — он хочет, чтобы Авелин ни в чём не нуждалась. Чтобы у неё было всё, что ей положено по праву: статус, положение и средства, ведь её лечение требует больших вложений. Особенно еремеевит, что она носит на шее… Отец хочет дать ей всё, что может, и от потенциального кандидата ждёт того же. Только вот…       Он помолчал, подбирая слова или воспоминания что-то конкретное, что было ему физически неприятно.       — Она называет это не жизнью, а «существованием», — закончил он сухо.       — Я… понимаю, — я сжал кулаки, чувствуя, как что-то сжимается в груди.       Люциус посмотрел на меня долго — изучающе, словно оценивая.       — Однако, — начал он медленно, и в его голосе прозвучало что-то похожее на воодушевление, чего я не разделял, — когда главой рода стану я, то смогу оказывать больше влияния на семейные решения. И к тому времени, учитывая твои таланты и то, что Тёмный Лорд ценит таких людей, мы сможем обеспечить тебе хотя бы уважение и положение.       Он помолчал, затем усмехнулся.       — К тому же, ты всё ещё будущий крёстный отец моего первенца. Ты же не забыл?       — Ты это тогда серьёзно сказал? — я моргнул, уставившись на него. — Я думал, ты шутишь…       — О таком не шутят, Северус, — Малфой покачал головой почти серьёзно. — Ты же мой лучший друг.       Я замер от этой странной слуховой галлюцинации. Чей, простите, лучший друг?       — Что? — всё-таки переспросил я, не скрывая своего шока. Наверное, правда послышалось.       — Ну да, — Люциус пожал плечами, будто это было очевидно. — А что в этом странного? Ты встречаешься с моей сестрой и полностью оправдываешь моё доверие. И с тобой… можно говорить, как с равным. Несмотря на условности.       Эти слова эхом отозвались в голове. Я молчал, не зная, что ответить. Люциус Малфой назвал меня своим лучшим другом? Полукровку из Спиннерс-Энда? Того, кого он когда-то едва терпел, называя игрушкой его сестры?       А теперь он сидит здесь, в моей комнате, куда вламывается без стука, как к себе домой, и называет меня лучшим другом. Говорит, что со мной можно разговаривать, как с равным. Это казалось, наверное, приятным настолько, насколько и абсурдным.       Однако какая-то доля правды в этом всём была. Потому что с тех пор, как он практически «приставил» меня к Авелин, многое изменилось. Мы действительно разговаривали — не как староста и обычный студент, не как аристократ и плебей. А как… равные. Он спрашивал моего мнения по каким-то учебным вопросам, делился планами, шутил в свойственной ему манере и даже задаривал меня подарками, что я воспринимал как его странную малфоевскую прихоть тратить деньги по поводу и без. И, что самое главное, он доверял мне свою сестру — родную кровь, которой он так сильно дорожит и о которой переживает больше, чем о себе, хоть и не показывает этого.       — Ты… меня ошарашил, — признался я наконец, и голос прозвучал хрипло. — Но думаю… это взаимно. Если так подумать, то ты в принципе мой единственный друг.       К такой откровенности от Люциуса я оказался не готов, но всё-таки ответил честно. Потому что с прошлой весны и правда изменилось слишком много, и среди всех этих изменений был и я сам.       — Ну, теперь у тебя как минимум два, — Люциус усмехнулся — довольно, почти торжествующе. — Авелин же считается?       Я фыркнул, качая головой.       — Она вообще-то больше, чем друг, Люциус.       Он рассмеялся — искренне, легко, — и этот звук был таким неожиданным, что я едва сдержал очередную удивлённую гримасу.       — Ладно, ладно, — он также довольно хмыкнул. — Я в курсе.       Повисла пауза — но не напряжённая, а почти комфортная. Такая, которая бывает только между людьми, которым не нужно заполнять тишину пустыми словами.       И я подумал — может быть, в этом и была разница между мной год назад и мной сейчас. Тогда у меня был один человек, которого я мог назвать близким — Лили. Но сейчас это абсолютно не соответствовало действительности. Теперь… теперь у меня был Люциус, который называл меня другом. Ксенофилиус и Пандора, с которым можно было говорить и не чувствовать дискомфорта. И Авелин, ставшая неотъемлемой и, быть может, самой важной частью моей жизни.

***

      В тот день Елена Ламберте была очень довольна собой — впрочем, как и всегда. Ведь в скором времени она заполучит тайну «идеальных локонов» Люциуса Малфоя и её волосы, без сомнений, станут самыми шикарными в Хогвартсе, если не во всей Англии.       Однако её неожиданно порадовало и то, что Авелин попросила её помощи в таком щепетильном вопросе, как шевелюра Северуса Снейпа, и даже познакомила их, как это подобает. И, на удивление, это знакомство не вызвало у неё того отторжения, что она ожидала.       Северус Снейп. Слизеринец-полукровка с мрачной репутацией. Тот самый «мистер Ворон» из летних сплетен. Тот, кто каким-то образом покорил сердце Авелин Малфой — девушки, которая всегда казалась Елене слишком странной даже для Когтеврана.       Честно говоря, раньше она их не понимала. Совсем. Снейп был хмурым, неказистым, с вечно сальными волосами и этим отталкивающим выражением лица, будто весь мир был ему должен. Авелин же — пусть и со своими странностями вроде попыток подружиться с русалками или вывести новый вид шоколадных лягушек — всё же была Малфой. Аристократкой. Красивой, умной, из влиятельной семьи. И её подругой, которую она, как ей казалось, знает очень хорошо.       Но что она нашла в этом угрюмом слизеринце? Что вообще такого смогла в нём разглядеть, чтобы так влюбиться? Чтобы самой добиваться его внимания, не смотря на косые взгляды и насмешки?       Однако сегодня, наблюдая за ними вместе, Елена вдруг поняла. Всё дело в той странной химии между ними. То, как Авелин смотрит на Снейпа — не просто с интересом, а с таким теплом, что становится почти неловко наблюдать. Как она трогает его волосы, перебирая пряди с такой нежностью, будто боится сделать больно. Как он позволяет ей это — замирает, краснеет, но не отстраняется. Как они молчат, но понимают друг друга без слов.       Как Авелин запаниковала из-за того, что заколка теперь не подойдёт к его волосам. Из-за заколки, Мерлин её побери! Будто это была проблема вселенского масштаба. И как они танцевали на Хэллоуин, словно никто другой им в этом мире для счастья не нужен.       И Елена вдруг осознала — наверное, каждому чудаку в мире положен свой чудак. Авелин со своими авантюризмом и «списком делишек». Снейп с его зельями и мрачностью. Они просто… нашли друг друга. И, похоже, им этого было достаточно.       Ламберте усмехнулась, представив, как расскажет об этом Ричарду, когда тот вернётся из Лондона. Он наверняка рассмеется и скажет что-то вроде: «Главное, что Авелин больше не тратит факультетские баллы. Мы благодарны Снейпу всем Когтевраном».       Она покачала головой и направилась в башню. Поднявшись по лестнице и назвав пароль Полной Даме, Елена шагнула внутрь — и сразу услышала знакомые голоса у камина.       — Может, снова подшутим над Нюниусом? — раздался голос Сириуса, и Елена замерла у входа, не показываясь. — А то что-то он совсем расслабился…       — Давай без этого, а? — откликнулся Поттер устало. — Мне прошлой перепалки с Малфой хватило. Дикая она какая-то…       — Да, пришибленная, как и вся её семейка, — Сириус фыркнул. — Так ещё и одержима этим мямлей… Может, сказать всем, что он её приворожил?       Елена сжала кулаки, чувствуя, как по венам разливается холод. Снова Сириус начал эту свою шарманку, к которой прибегал от скуки. И теперь ей снова надо вправить ему мозги. Для профилактики, разумеется.       — И этого тоже не надо, — вмешался Римус примирительно. — Некоторые до сих пор верят, что Люциус проиграл её в карты. А это как-то… слишком. Она всё-таки девушка.       — Хм, тогда, быть может… — начал Блэк, но Елена не дала ему договорить.       — Сириус, — произнесла она ровно, выходя из-за спинки кресла.       Он обернулся — резко, удивлённо, — и встретил её взгляд. Нечитаемый. Холодный. И от этого внутри него всё сжалось.       — Уитта! — он вскинул брови с привычной бравадой, но в голосе прозвучала лёгкая неуверенность. — Как твои романтические каникулы? Целовалась с Адерли под омелой?       Но его слова не произвели на неё никакого впечатления. Ламберте подошла ближе — медленно, не отрывая от него взгляда, — пока не оказалась прямо перед ним. Мародёры замолчали, наблюдая. Поттер откинулся на спинку кресла с настороженным видом. Римус нахмурился, хотя присутствие Елены неосознанно вызвало у него трепет. А Петтигрю съёжился, желая срастись с диваном. Они знали этих двоих уже давно и слишком хорошо, чтобы предполагать, чем это чревато.       Елена протянула руку и схватила Блэка за волосы — не больно, но достаточно крепко, чтобы он не мог отвернуться. Заставила посмотреть в её зелёные, пронзительные глаза.       — Сириус, — повторила она тем же приказным тоном.       — Уитта? — он моргнул, растеряв былой запал. Последний раз он видел её такой злой после драки в пабе, и целый месяц вымаливал прощение, просто чтобы она хотя бы начала с ним здороваться.       — Если я узнаю, что ты цепляешься к Снейпу и, не приведи Мерлин, к Авелин, — её голос был спокойным, почти ласковым, но в нём звучала сталь, — я на тебя обижусь. Понятно?       Сириус молчал. Он хотел свести это всё к шутке, бросить Елене очередную колкость, как это у них бывало. Посмеяться. Отмахнуться. Но не мог.       Потому что с самого детства не умел перечить ей. Ни в чём и никогда, хотя и пытался это скрыть. Потому что если она обидится, если окончательно вычеркнет из жизни «бывшего жениха», то его привычная картина мира затрещит по швам. Потому что пока он знает, что Уитта считает его другом и верит в него, он не чувствует груза принятых решений.       — Я… — он сглотнул, отводя взгляд. Слова дались так тяжело, словно ему налили в горло раскаленный свинец. — Хорошо.       Елена отпустила его волосы, выпрямилась, и улыбнулась своей коронной улыбкой вейлы, вызывающей томные вздохи однокурсников.       — Вот и чудесно, — произнесла она легко, будто ничего не произошло, и в примирительном жесте пригладила его макушку. — Нам всем пора повзрослеть и отпустить прошлое, не правда ли?       Не дожидаясь их ответа, она развернулась на своих элегантных каблучках и пошла к лестнице, ведущей в женские спальни. Она не злилась, нет. Ей вообще было сложно злиться на Сириуса, ведь все его выходки для неё были не больше, чем детский лепет. Ведь она с пяти лет несёт ответственность за этого оболтуса и… обязана ему. Очень, очень сильно обязана Сириусу Блэку за то, что должно умереть вместе с ней.       — Опять, Бродяга? — наконец-то пробормотал Джеймс, когда шаги Ламберте стихли.       — Отстань, Сохатый, — буркнул Блэк, утыкаясь взглядом в огонь. — У меня пропало настроение.       Поттер хотел что-то добавить, но Римус покачал головой — мол, оставь. Петтигрю молча смотрел то на Сириуса, то на лестницу, куда ушла Елена, явно не понимая, что только что произошло.       А Сириус продолжал смотреть в огонь, чувствуя, как внутри всё кипит от бессильной злости. На себя. На неё. На всю эту ситуацию.       Когда-нибудь, — подумал он мрачно, сжимая кулаки на подлокотниках кресла. — Когда-нибудь я смогу ей возразить. Когда она выйдет замуж за своего идеального и правильного Адерли. Когда перестанет смотреть на меня, как на провинившегося мальчишку. Когда я наконец перестану чувствовать себя этим самым мальчишкой в её присутствии.       Но это «когда-нибудь» казалось таким далёким и призрачным, что он почти не верил в него.       Потому что правда в том, что Елена Ламберте — единственный человек в мире, перед которым Сириус Блэк не мог надеть маску. Не мог прикрыться бравадой. Не мог соврать или отшутиться.       Ведь она знает его слишком хорошо. Видит насквозь. Всегда видела. И самое худшее — она была права. Как всегда, чёрт её побери.       Ему пора бы оставить эту парочку безумцев в покое. Да, он ненавидит Северуса Снейпа — за то, что тот слизеринец, мямля, Нюниус, который все эти годы таскался за Эванс и смотрел на них с остервенением загнанного в угол щенка. Ненавидел за то, что тот узнал секрет Римуса и хотел рассказать его всей школе. За его мерзкие зелья и интерес к тёмным искусствам. За то, что он вообще существовал.       Но больше всего — за то, что повстречав Малфой, этот червяк изменился до неузнаваемости.       Снейп больше не смотрел на Сириуса так, как будто хотел сбежать или разрыдаться. Больше не сжимался от одного упоминания своей фамилии. Не прятался за жирными прядями волос, когда Мародёры проходили мимо. Не шарахался в сторону, прижимаясь спиной к стене.       Нет. Теперь Снейп смотрел на него совершенно по-другому. Холодно. Спокойно. С таким выражением в тёмных глазах, от которого по спине пробегала неприятная дрожь. Будто он действительно готов был убить за любое неосторожное слово в адрес своей драгоценной Малфой. Будто он больше не боялся последствий. Будто ему было просто плевать на всё, кроме неё.       И это бесило. Это бесило до дрожи в руках.       Потому что издевательства больше не приносили того удовлетворения, что раньше. Раньше было весело — подловить Нюниуса в коридоре, подшутить, посмотреть, как он краснеет и пытается огрызнуться. Раньше это было игрой. Забавой.       Теперь это стало… пустым. Снейп не реагировал. Не злился. Не пытался ответить. Просто смотрел — долго, пристально, — и Сириусу казалось, что тот прикидывает, какое именно проклятие будет наиболее болезненным и незаметным для свидетелей.       Хотя признаваться в этом вслух он не собирался.       — Бродяга, — Римус осторожно окликнул его. — Ты правда… будешь слушаться?       Сириус фыркнул, откидываясь на спинку кресла, отгоняя скверные мысли, от которых неприятно сжимается челюсть.       — А у меня есть выбор? — он закрыл глаза, потирая переносицу. — Ты же знаешь Уитту. Если она обидится… ничего хорошего не будет.       — Да уж, — Джеймс усмехнулся. — Помню, как ты после той драки в пабе ходил за ней как щенок. Странно, что цветы не таскал…       — Заткнись, Сохатый.       — Нет, правда, — Поттер не унимался, и в его голосе прозвучало искреннее любопытство. — Почему ты так… с ней? Вы же расторгли помолвку, ты свободен, Регулус тоже избежал участи породниться с вейлами. Так с чего?       Сириус молчал долго. Слишком долго. Потому что не знал, как объяснить. Как сказать, что Елена Ламберте — это не просто бывшая невеста. Не просто подруга детства. Она была… якорем. Тем, что держало его на плаву, когда всё вокруг рушилось. Когда он сбежал из дома. Когда отрёкся от семьи. Когда весь мир Блэков обрушился на его голову.       Елена была там. Всегда. Она верила в него, даже когда он сам в себя не верил. Она защищала его, прикрывала, вытаскивала из неприятностей. И он был обязан ей. Больше, чем мог выразить словами.       — Просто… так надо, — выдавил он наконец. — Уитта — это Уитта. Всё.       Мародёры переглянулись, но больше не стали спрашивать. А Сириус продолжал смотреть в огонь, думая о том, как однажды — когда она выйдет замуж за Ричарда Адерли, когда он наконец научится жить без её одобрения, когда перестанет быть тем самым пятилетним мальчишкой, который держался за её руку на светских приёмах, — он сможет ей возразить.       Но не сегодня. Сегодня он просто оставит Снейпа и Малфой в покое, чтобы эта несуразная парочка без будущего не мозолила ему глаза. Потому что Елена Ламберте попросила его об этом. И он не может ей отказать.