Позорище

      Я перечитывал дневник Криденса уже второй раз подряд, хотя понимал, что это бессмысленная, почти мазохистская трата времени. Ничего нового — никаких скрытых формул, никаких ключей к той чёртовой стойкости, что позволила ему протянуть столько лет, не рассыпавшись в прах от собственной магии. Только обрывочные записи, болезненно честные, как вскрытый нерв. И оттого — ещё тяжелее.       Единственное, что действительно бросалось в глаза, — его страх одиночества. Он возвращался к этой мысли снова и снова, будто пытался убедить сам себя, что не боится. И сожаление о том, что ему пришлось покинуть отца, которого он обрёл слишком поздно, когда уже было ясно, что времени почти не осталось. В этих строках не было пафоса — только глухая, выжженная тоска, от которой в груди сжималось что-то холодное и неудобное.       Читать про его приступы оказалось куда невыносимее, чем я ожидал. Описания были скупыми, почти протокольными — температура, локализация боли, продолжительность. Он описывал собственное разрушение, как посторонний наблюдатель, будто пытаясь дистанцироваться от плоти, которая его предавала. Я ловил себя на том, что отводил взгляд от пожелтевшей бумаги — и тут же впивался в строки снова, потому что не имел права отворачиваться.       Где-то на середине дневника меня накрыла мысль, от которой стало по-настоящему тяжело: я боюсь за Авелин. Не абстрактно, а до тошноты, до липкого, животного страха, что скручивал всё внутри. И если я не могу переписать её диагноз, как ошибочную формулу в учебнике, то обязан следить за её состоянием с дотошной внимательностью. Водить к Шульте, даже если она будет упираться. Проверять еремеевит чаще, чем весь последний месяц. Не надеяться на «авось» — эта роскошь не для нас.       К счастью, отец подарил ей на Рождество ещё пять бусин и этого хватило, чтобы заменить те, что треснули во время её последнего приступа. По крайней мере, это давало реальную гарантию на то, что опухоль не продолжит свой рост и Авелин не потеряет рассудок от очередной идиотской выходки Блэка и его придурков, однако не отменяло факта её существование. Она оставалась там — тихая, практически спящая чертона на её сердце. И я ничего не мог с этим поделать, кроме как наблюдать. Кроме как читать чужие дневники в тщетной надежде найти ответ, который, как я уже знал, не был там записан.       Авелин читала мои заметки о Криденсе молча, сидя напротив на лавке в оранжерее, поджав под себя ногу. Я намеренно вычленил из них всё лишнее, оставив голый скелет фактов — сухой, протокольный, безопасный. Без догадок, без эмоциональных пометок, без всего того, что могло бы выдать непрофессиональную, липкую вовлечённость. Так было проще — и не только для неё, но и для меня самого.       Она перелистнула последнюю страницу, и недовольный выдох прозвучал громче любого упрёка.       — Да уж… — протянула она, проводя пальцем по краю бумаги. — Это не объясняет, почему Криденс прожил так долго для обскуриала.       Я ожидал этого вопроса — готовился к нему, как к экзамену, — и всё равно почувствовал, как внутри вспыхивает знакомое, едкое раздражение. Не на неё, а на собственную беспомощность, которая разъедала изнутри, как кислота.       — Нет, — признал я коротко, отсекая пространство для ложных надежд. — Но есть некоторые нюансы. Во-первых, он начал учиться магии уже после того, как стал обскуром. Во-вторых, в последний год он сознательно избегал даже лишней тревожности и пил успокоительные литрами, словно воду. И в-третьих… — я замялся, подбирая слова, которые не звучали бы как оправдание или, что хуже, как слабая теория. — Это уже моя догадка, потому что он…       — Дамблдор, — закончила она за меня, без колебаний, словно прочитала мои мысли. Возможно, так оно и было, потому что за месяцы совместной работы наши мыслительные процессы практически синхронизировались.       Я коротко кивнул, от облегчения, что не нужно произносить этого вслух.       — Да, я тоже об этом подумала, — продолжила Авелин, выпрямляясь. — Судя по рассказам Аберфорта, он мог бы стать очень сильным волшебником, если бы не… ну, ты понимаешь.       Понимал и слишком хорошо после прочтения постоянно повторяющихся слов «больно» и «тяжело», которые разъедали пожелтевшие странички.       — То есть изначальный магический потенциал всё-таки влияет на долголетие, — констатировал я, сводя всё к логическому уравнению, потому что иначе было невыносимо. — А у тебя его более чем достаточно…       — Да, — она вздохнула, и звук этот был усталым, почти смиренным. Она отложила записи, будто они внезапно стали тяжёлыми. — Но это следствие болезни. Замкнутый круг какой-то.       — Согласен, — мне хотелось её подбодрить, ведь случай Криденса это, конечно, исключение, но и она не обскур. — Но мы всё же смогли выделить базовые особенности взрослого обскуриала. Он не мог колдовать без палочки. Его сила была исключительно разрушительной и причиняла ему физическую агонию. А у тебя…       — Такого не наблюдается, — подхватила она, и в голосе пробилась упрямая надежда. — И это радует. Значит, наша цель — максимально сдерживать рост опухоли?       — В конечном итоге — да, — подхватил я более живо. — Никаких стрессов, никаких потрясений и никаких «триггеров»…       Авелин посмотрела на меня, приподняв бровь, и в её взгляде читалась не только понимание, но и едва уловимая ирония с перемешку с обычной нежностью. Тут до меня дошла абсурдность последнего пункта, ведь её самым главным «триггером» всегда был я. А значит мне нужно следить и за собой тоже и не «стесняться» насылать проклятия на Блэка и Поттера, если те снова откроют свои поганые рты в её присутствии.       — В общем, — поспешно добавил я, отводя взгляд к окну, лишь бы не видеть её реакции, — только спокойствие и умиротворение.       На следующий день, пока Авелин была у Шульте, я решил вернуть Аберфорту дневник. Тянуть с этим не имело смысла, да и сам блокнот тяготел карману, как камень — будто чужая, законсервированная боль, которую я наконец мог сдать обратно.       В «Кабанью голову» шёл без особого желания. Даже если Аберфорт сам предложил нам заходить чаще, я не горю особым энтузиазмом посещать это место больше, чем того требовала ситуация.       Внутри царил полумрак, который не столько скрывал, сколько подчёркивал убожество. Неровный свет нескольких коптящих факелов выхватывал из темноты липкие, исчерченные ножами столы, стулья с шатающимися ножками и слой вековой пыли на полках с пузырьками, чьё содержимое внушало сомнения даже мне. Здесь не пытались ничего приукрасить или спрятать — грязь и запустение лежали поверх всего, как естественное состояние бытия.       Аберфорт стоял за стойкой и протирал бокал тряпкой сомнительной чистоты. Увидев меня, он хмыкнул, не утруждая себя выражением удивления, будто и не сомневался, что я всё-таки приду.       — О, вы уже закончили? — бросил он, забирая дневник. — Так быстро?       — Да, — ответил я, избегая пространных объяснений. — Ещё раз спасибо.       Он пролистал несколько страниц, медленно, шурша бумагой, — скорее по привычке, чем из любопытства, ведь он читал эти записи. И не раз.       — Помогло?       Я замялся. В горле застряло короткое, колючее «нет», но это была бы неправда. Дневник не дал рецепта, но он расставил важные ориентиры.       — Относительно, — наконец выдавил я. — Мы выяснили, что её состояние кардинально отличается от обскура в его классическом проявлении. Возможно, потому что обскур — магический паразит, а астральная опухоль… — я на мгновение задумался, подбирая термин, — скорее, врождённая особенность организма.       Аберфорт кивнул, не моргнув, не выразив ни жалости, ни любопытства, и снова взялся за бокал.       — Понятно, — он помолчал, пристально разглядывая пятно на стекле, затем поднял на меня взгляд — тяжёлый, проницательный, видящий насквозь. — А девчушка где?       — У целителя, — выпалил я слишком быстро. — Плановый приём. Скоро закончится.       — Ясно… — протянул он, и в его интонации было что-то от старого, уставшего от драматургии жизни волшебника. — Заходите, если будут ещё вопросы.       — Спасибо, — сказал я и развернулся к двери, уже чувствуя облегчение от того, что этот визит позади.       — Северус, — окликнул Аберфорт у самой двери, и я остановился, спина непроизвольно напряглась.       — Да?       — Она тебе так сильно нравится?       Вопрос повис в пропитанном дымом воздухе — без нажима, без насмешки. Голая констатация, от которой не спрятаться. Я мог бы уйти. Мог бы бросить что-то колкое про то, что это не его дело. Но ложь в этих стенах казалась кощунством, а уклончивость — уже трусостью. И сколько раз мне ещё надо озвучивать это, чтобы больше никто не задавал этот несуразный вопрос?       — Да, — сказал я, и слово прозвучало твёрже, чем ожидал. Хотя это и не описывало и малую часть того, что я испытывал к Авелин на самом деле. — Нравится.       Аберфорт кивнул, один раз, коротко, будто услышал именно то, что ожидал, потому что это было просто подтверждением очевидного.       — Тогда береги её. Она ребёнок со светлой душой… — он хмыкнул, и в этом звуке была целая вселенная усталой мудрости, — хоть и Малфой.       У меня внутри что-то неприятно и глупо ёкнуло, как будто меня поймали на чём-то постыдном. Конечно, он понял. Авелин могла не называть фамилии, но такие вещи, как родовая порча и блеск голубой крови, витали вокруг неё почти осязаемо — особенно для того, кто десятилетиями наблюдал, как одни семьи возносятся, а другие гниют.       — Постараюсь, — ответил я после короткой, тяжёлой паузы, потому что «хорошо» было бы пустым обещанием. — До свидания.       Правда о Криденсе Бэрбоуне — точнее, об Аурелиусе Дамблдоре — добавила в нашу с Авелин рутину скорее тень задумчивости, чем драмы. Она стала тем, о чём мы иногда говорили тихими вечерами, не в поисках ответов, а просто чтобы знать, что не одиноки в этом знании. А в остальном жизнь текла своим чередом, наполненная привычными, почти домашними ритмами.       Мы продолжали тренировать её перемещения в форме обскура, уходя для этого дальше в лес, где нас окружали только шелест листьев и её сосредоточенное, азартное выражение лица. Ей стала удаваться трансгрессия — ловкий, мгновенный прыжок сквозь пространство, который она совершала теперь почти изящно. К середине февраля у неё получалось почти так же бесшумно и точно, как у Люциуса, что было серьёзным достижением. Брат, конечно, не хвалил её вслух, но я видел, как уголок его рта дёргался в едва уловимой усмешке удовлетворения, когда она появлялась точно в намеченной точке. Для него это было высшей формой одобрения.       В процессе всего этого мы даже отметили День всех влюбленных. Признаться, сама идея этого слащавого праздника всегда казалась мне натужной и коммерческой. Но чтобы не расстраивать Авелин, для которой это тоже было впервые, я пытался делать вид, что очень воодушевлён, а не тону в море неловкости. Море это стало особенно бурным благодаря Пандоре и Ксенофилиусу, которые, словно злой рок, кружили рядом, навязчиво бормоча что-то про «двойное свидание» и «синхронизацию романтических аур».       Но Авелин, слава её здравому смыслу и Мерлину в придачу, ограничилась плиткой молочного шоколада в ярко-красной обёртке. «Ограничилась» — слово, впрочем, весьма условное. Потому что да, шоколадка была одна. Зато каких-то неприличных размеров. Честно говоря, я в жизни не видел плиток такого масштаба: она напоминала скорее булыжник или кирпич, заботливо упакованный в праздничную бумагу.       И мы ели ее — долго, растягивая это странное, сладкое перемирие с календарём. Ещё неделю после того злополучного дня она аккуратно отламывала по несколько квадратиков, мы запивали их чаем с моим успокаивающим настоем, сидя в нашей заброшенной оранжерее. Получался своеобразный, но на удивление гармоничный ритуал: горечь трав, сладость шоколада, тишина, нарушаемая только её тихими комментариями о вкусе и моих замечаниях о вреде для зубов. И, как ни странно, в этой тихой, предсказуемой рутине таилось что-то похожее на счастье — тихое, немудрёное, которое я раньше либо не замечал, либо боялся себе позволить.       Однако, как известно, в любой, даже самой спокойной, банке мёда рано или поздно находится своя ложка дёгтя. В нашем случае этой ложкой стало неожиданное заявление Авелин, которое она обронила как-то вечером, когда мы готовились к тестированию по Зельеварению.       — Знаешь, я тут подумала… Мне нужно научиться окклюменции.       Я поднял на неё взгляд через край книги, которую как раз листал в поисках одного упрямого рецепта.       — А зачем? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не выдавал лёгкий, инстинктивный укол тревоги. Мысль о том, что ей может понадобиться защищать свой разум, сама по себе была тревожным звонком.       — Так это же невероятно полезный навык, — парировала она, как будто речь шла о новом заклинании для полировки столового серебра. — К тому же, тебе же самому интересны легилименция и окклюменция. Практически неисследованная область магии.       Она попала в точку. Да, я задумывался об этом. Мысли о доступе к чужим мыслям и, что важнее, о способах от них защититься, занимали меня с тех пор, как я впервые столкнулся с пристальным, оценивающим взглядом профессора Дамблдора. Но это были умозрительные, теоретические интересы. Я не переводил их в практическую плоскость. Отчасти из-за сложности, отчасти — из-за скудности источников.       — Но это мало изученный тип магии, — возразил я, откладывая книгу. — Серьёзных работ по нему не так много, а просить доступ в Запретную секцию… Слишком много вопросов, на которые у нас нет хороших ответов.       — Я знаю, кто может нам в этом помочь, — заявила Авелин с той самой уверенностью, от которой у меня внутри всё съёжилось.       «Я знаю, кто может нам в этом помочь» — я слышал эту фразу от неё уже во второй раз. Первый раз она привела к знакомству с Еленой Ламберте, которая затем ещё месяц терроризировала меня вопросами о шампунях и кондиционерах Люциуса. И если бы она так же усердно училась, как собирала советы по уходу за волосами, она бы стала лучшей на курсе. И почему-то в этот раз мне стало не столько страшно, сколько предчувствовалось нечто глубоко неудобное.       — Боюсь спросить, — произнёс я, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти, — у кого мы попросим помощи на сей раз.       — О, так вы знакомы, — она лукаво улыбнулась, и в её глазах заплясали знакомые искорки озорства.       — Я теряюсь в догадках, Авелин, — признался я, хотя внутри уже начинал лихорадочно перебирать список всех её приятелей, от которых, кажется, можно было ждать чего угодно, от рецепта волшебного лака для ногтей до трактата о секретных связях между плевками мандрагоры и фазами луны. И это только Лавгуд.       — У Ричарда Адерли, — ответила Авелин легко, словно это само собой разумеющееся.       Я нахмурился. Ну конечно. Ричард Адерли, общаться с которым давно стало подчёркнуто, мучительно неловко.       — У него есть соответствующая литература? — спросил я, стараясь сохранить нейтральный тон и внутренне благодаря судьбу, что она предложила материалы, а не личные уроки. Мысль о том, чтобы Адерли копался в моём разуме, вызывала желание немедленно испариться.       — Должна быть. Он же окклюмент почти от рождения, — продолжила она, небрежно пожав плечами, а я не смог скрыть удивления.       Как от рождения? Это звучало не как навык, а как врождённая аномалия, которую ему вживили.       — В смысле? — переспросил я, прищурившись. — Это какая-то родовая особенность Адерли?       — Да, они же… — она понизила голос, хотя вокруг кроме нас никого не было, — мракоборцы. Его отец — Руфус Адерли, глава отдела, поэтому его с детства учили окклюменции. Он этим не хвастается, конечно, но мне как-то рассказал по секрету… Думаю, он не откажет с материалами.       Я кивнул, переваривая информацию. Ричард Адерли. «Хороший парень». Чересчур хороший, честный и радушный настолько, что после пяти минут разговора с ним начинаешь чувствовать себя запылённым грешником. А главное — если я всерьёз намерен вступить в ряды Пожирателей, чтобы как-то уравновесить своё положение рядом с Авелин, то любое близкое общение с сыном главы Отдела мракоборцев было не просто нежелательно, а практически фатально.       — Хорошо, — наконец сказал я, понимая, что иного выбора у нас всё равно нет. Ведь отказывать Авелин в её затеях я так и не научился. — Узнай о материалах. Деликатно.       «Деликатно» было ключевым словом. И не только из-за Ричарда, а потому что сама охота за знаниями об окклюменции и легилименции уже казалась шагом в какую-то новую, гораздо более тёмную и сложную игру, правила которой нам только предстояло узнать. И вообще — лучше не говорить даже Люциусу о том, что мы с Авелин изучаем нечто подобное.       Авелин, к моему несказанному облегчению, не стала тянуть. Уже через пару дней после нашего разговора она появилась в нашей оранжерее с небольшой, но увесистой кипой материалов в руках. Книги выглядели старыми, но ухоженными, в кожаных переплётах без каких-либо опознавательных знаков — именно так, как и должны выглядеть семейные секреты.       — Вот, — она с некоторым трудом поставила стопку на стол. — Ричард дал. На время.       Я скептически осмотрел «временное сокровище».       — А с чего всё-таки такая щедрость? — спросил я, не в силах отделаться от мысли о подвохе. Бесплатный сыр, мышеловка и прочие непреложные законы жизни.       — Я вывалила на него тонну информации о том, что любит и не любит Елена, — ответила она с лёгкой усмешкой. — Вплоть до видов сыра и предпочтений в тканях для постельного белья. Кажется, он был впечатлён. На этом и порешили.       — Вы с ней настолько близкие подруги? — не удержался я от вопроса, с трудом представляя себе Авелин, обсуждающую сорта сыра.       — Да, но если бы вы общались чуть дольше, чем те полчаса в её обществе, то ты бы тоже об этом знал, — пожала она плечами. — Она очень… любит говорить о себе. В деталях.       «Такое счастье мне не нужно», — промелькнуло у меня в голове. Я предпочёл бы иметь дело с ядовитыми спорами, чем с подробными отчётами о сенсорных предпочтениях Елены Ламберте. Хотя на самом деле мне этого просто хватает от Люциуса. Я, к сожалению, знаю какое он любит мясо, какой прожарки и с каким гарниром.       Мы погрузились в изучение. Материалы были не просто книгами — это были конспекты, замечания на полях, схемы ментальных защит, напоминавшие скорее чертежи к сложнейшему механизму, чем магические диаграммы. Ричард (или, скорее, его отец или даже дед) подошёл к вопросу с педантичностью бывалого мракоборца. Это было одновременно восхитительно и пугающе.       И вот, когда теория была переварена и обсуждена вдоль и поперёк, настал момент, которого я подсознательно опасался больше всего.       — А как нам испытывать это на практике? — спросил я, больше надеясь на её идею, чем высказывая готовность.       — В смысле как? — Авелин посмотрела на меня так, будто я спросил, как варить воду. — Ты будешь тренировать легилименцию на мне.       В груди что-то ёкнуло, холодное и тревожное.       — Но, Авелин, это может быть болезненно, — возразил я, и голос прозвучал более резко, чем я планировал. — Это вторжение. Вдруг я сделаю что-то не так и… наврежу.       — Северус, я верю в твои таланты, — Она покачала головой, и в её глазах не было и тени сомнения. — Не волнуйся, я буду сопротивляться. Ставить барьер. Это ведь и есть суть тренировки — пробивать защиту, а не рыться в мыслях без спроса.       Её логика была железной, но совершенно не успокаивающей. Однако мои дальнейшие аргументы в пользу теорий она разбила в щепки. Впрочем, как и всегда до этого.       Мы стояли в нашей оранжерее. Она сидела на простом деревянном стуле, выпрямив спину, а я — над ней, чувствуя себя нелепым, громоздким и непростительно опасным. Палочка в руке казалась непомерно тяжёлой.       — Готова? — спросил я, и звук собственного голоса отдался глухим эхом в тишине.       — Да, — ответила Авелин без колебаний.       — Но если что-то пойдёт не так… если будет больно, неприятно, что угодно… сразу говори. Сразу.       — Северус, — её голос прозвучал мягко, почти заигрывающе, что разбивало напряженность момента, — я знаю, что ты будешь очень нежен.       Мне захотелось закатить глаза и выдать очередное «Не начинай, Авелин», чтобы скрыть подкатывающее смущение. Словно думала она совершенно не о том, о чём говорила и не об окклюменции вовсе.       — Дерзай, — добавила Авелин для пущей убедительности уже своим «боевым тоном». Я тяжело вздохнул, собираясь с духом. «Нежен». Ну, допустим.       — Legilimens!       Сначала ничего не получалось. Только ощущение скольжения по гладкой, непроницаемой поверхности её сознания, будто пытаешься ухватиться за отполированный мрамор. Я сосредоточился, отбросил страх, представил процесс как хирургическое вмешательство — точное, выверенное, без лишних движений.       И вдруг — прорыв. Не поток, а что-то вроде замочной скважины, в которую удалось попасть. Авелин слегка вздрогнула и на меня хлынули картинки — не мысли, а воспоминания. Яркие, острые, как осколки.       Девочка со светлыми волосами и серыми глазами лет одиннадцати в лавке Олливандера. Десятки коробок, ни одна из которых не дрогнула. Ни одна не позвала. Девочка плачет, заливаясь горькими слезами, а рядом стоит мальчик — её точная копия, и гладит её по волосам, что-то приговаривая. «У него просто скудный выбор! Он только притворяется лучшим в своём деле! Авелин, ну не плачь, пожалуйста… Мы найдем тебе самую лучшую палочку».       Потом комната, на обоях которой красуются голубые птички. Авелин лежит на полу в том самом синем платье со струящимися рукавами, держась рукой за окровавленную щёку. По комнате разносится неистовый женский вопль. «Ты опозорила нас! Опозорила меня, своего отца, Люциуса! Мы обо всём уже договорились с Блэками, а ты… позорище. Мерзкое, отвратительное позорище, которое посмело перечить своей семье!». Она приподнимается, чтобы возвратить, но Кейтлайн Малфой достает палочку. «Cruci…»       Я вырвался. Отпрянул так резко, что стул под Авелин скрипнул. Палочка чуть не выпала из онемевших пальцев. Воздух в оранжерее стал густым, едким, как после взрыва. Во рту — вкус меди и праха.       Авелин медленно открыла глаза. Они были слишком яркими, слишком ошарашенными.       — О-оу… я рассчитывала, что ты увидишь не это… Как-то неловко получилось, — она потерла виски, и натянутая, неестественная улыбка тронула её губы. — Видимо, легилименция делает упор не на радостные, а на неприятные воспоминания… Надо где-то это зафиксировать…       Авелин поднялась на ноги и скользнула к столу мимо меня, схватив перо и пергамент с такой поспешностью, словно они могли её спасти. Она что-то быстро фиксировала, линии выходили неровными, резкими, хотя было очевидно — она просто отчаянно пыталась занять руки, спрятать лицо, превратить эту вспышку уязвимости в холодную, научную запись.       А я стоял за её спиной и впервые не понимал, что следует сказать. Сознание пронзил рой мыслей, острых и беспощадных, как те осколки воспоминаний. Я так толком и не узнал, почему она уехала в школу тем летом так рано. Не знал, почему она избегает разговоров о родителях. Почему с этой самой тенью, холодной и тяжёлой, в глазах смотрит на приглашения домой. Почему письма отца не вызывают в ней ничего, кроме вежливого, отстранённого вздоха.       Мне всегда казалось, что это просто часть её характера, её свободолюбивая, непокорная натура, которой тесно в золотой клетке фамильных ожиданий. Что Малфои пытаются подогнать её под себя своей обычной, холодной строгостью и выгодными альянсами. Я, в своей наивной самоуверенности, полагал, что понимаю её бунт. Что это бунт против условностей, против скуки, против подбора женихов.       Но я и помыслить не мог, сколько раз за всю жизнь она слышала это ужасное слово. «Позорище». Слово, которое звучало как клеймо и как приговор, высеченный на её безупречной душе.       Я стоял, парализованный этой мыслью, не зная, как дышать рядом с такой правдой. Она же, казалось, уже отгородилась от неё той самой стеной, которую я пытался пробить.       — Северус? — окликнула она меня, разворачиваясь от записей. На её лице играла та самая, привычная, слегка отстранённая безмятежность, что и всегда, словно последние минуты были просто неудачным экспериментом, который нужно повторить, но с другими переменными. — Продолжим?       Я смотрел на неё, пытаясь найти в этом спокойствии хоть трещину, хоть намёк на ту боль, что я только что видел. Ничего. Только решимость в серых глазах.       — А ты… уверена? — спросил я, и голос мой был тихим, почти неузнаваемым. Уверена ли она, что хочет, чтобы я снова туда заглянул?       — Да, уверена, — ответила она просто, без колебаний. Её уверенность была мне одновременно опорой и укором. Она села на стул, снова выпрямив спину.       На этот раз всё было иначе. С первой же попытки я наткнулся не на гладкий мрамор, а на холодную, непроницаемую сталь. Она действительно поставила барьер. Настоящий, плотный, сознательно выстроенный. И держала его с такой силой концентрации, что я почувствовал не сопротивление, а скорее… направление. Она не просто отталкивала меня — она контролировала поле боя.       Я собрался, углубил концентрацию, представив не пробивание, а поиск слабого места, едва заметной вибрации в этой совершенной защите. И вдруг — не прорыв, а дверь. Маленькая, едва приоткрытая, будто она сама её отворила. И в эту щель хлынуло не смятение и боль, а что-то тёплое, светлое, смущающе знакомое.       Коридор. Сириус Блэк, проходя мимо, нарочито плечом толкает меня в стену. Папка с пергаментами вырывается из рук, учебники и перья разлетаются по каменному полу под смех его приятелей. Я, красный от унижения и ярости, уже готовый выхватить палочку, вижу, как к беспорядку подходит она. «Я помогу», — говорит её голос из воспоминания, но на мгновение она застывает, ухватившись за одну книжку. Я прошу её пропустить меня и мгновенно удаляюсь, усмотрев в этом акт жалости.       Мне всегда казалось, что на этом всё и закончилось. Что она отступила, пожав плечами. Но тут картина сменилась, показав то, чего я никогда не видел, что осталось за моей спиной.       Я ухожу, сгорбившись. Авелин стоит, глядя мне вслед. И на её лице — не раздражение, не обида, а странная, задумчивая улыбка, тронувшая уголки губ.       — Ты чего это лыбишься сама себе? — спрашивает подошедшая Пандора Маквэй, дёргая её за рукав.       Авелин поворачивает к ней голову, и улыбка становится чуть шире, почти озорной.       — Кажется, я влюбилась, — отвечает она абсолютно невозмутимо.       Пандора замирает на секунду, глаза её становятся круглыми.       — Чего?! В кого ты, чёрт возьми, могла влюбиться за долбанные три минуты жизни?!       Но Авелин уже не слушает, её взгляд снова возвращается туда, где я только что исчез за поворотом. В её глазах — не жалость. А интерес, решимость и что-то такое тёплое и безрассудное, что даже спустя год, глядя на это со стороны, у меня перехватило дыхание.       — Целых три минуты! Право, для любви…       — Стой!       Голос Авелин — уже не из воспоминания, а реальный, резкий и сдавленный — вырвал меня из потока. Я опустил палочку, словно обжёгшись. Передо мной сидела не та уверенная в себе Авелин Малфой из прошлого, а совершенно алая, до кончиков ушей, Авелин настоящего. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными чистейшего, нефильтрованного ужаса от того, что я это увидел.       Понимание обрушилось на меня с новой силой. Это смутило её не меньше, чем меня. Я инстинктивно прикрыл рот рукой, чувствуя, как и мои собственные щёки начинают предательски гореть.       В голове поднялся ещё один рой мыслей, гудящий и нелепый. То есть это произошло именно тогда? С самого начала? Но… почему? Как можно влюбиться в человека в коридоре за долбанные три минуты жизни?! Да ещё и в меня — злого, неуклюжего, в запачканной мантии, разбрасывающего свои жалкие пожитки по полу?! Это… это абсурд. Это должно быть абсурдом.       — Авелин… — начал я, голос сорвался на полуслове. Я и сам не знал, что хочу сказать.       — Ничего не говори! — она аж подпрыгнула на стуле. — Святой Мерлин, как стыдно… — И она снова уткнулась лицом в ладони, словно пытаясь физически скрыться от реальности.       Я молчал, давя внутри странный, глупый смешок, который рвался наружу. Но любопытство — это проклятие, сильнее любого зелья. Оно пересилило и смущение, и такт.       — Но почему ты… — я сглотнул, формулируя самый идиотский вопрос в своей жизни, — что тебе… так понравилось?       Она замерла за своими ладонями. Тишина повисла тяжёлая, сладкая и неловкая. Потом пальцы чуть раздвинулись, и из-за них на меня выглянул один серый, полный мольбы глаз.       — Руки у тебя красивые, — пробормотала она так тихо, что я почти не расслышал.       — Что?! — вырвалось у меня громче, чем нужно. — И из-за этого?…       — Ну да, и что?! — она снова захлопнула ладони, но её голос уже звучал смесью отчаяния и смеха. — Нет, очевидно, что не только из-за рук… общаться с тобой потом интересно было… Ну вот так как-то…       Она не договорила, беззвучно донеся мысль жестом — «сама не знаю, просто так вышло».       И это была либо моя самая большая удача в жизни, — пойти тогда именно по тому коридору и встретить Авелин — либо самое глупое, невероятное совпадение во Вселенной. А ещё, как выяснилось, у Авелин Малфой — фетиш на руки. На мои руки. На эти костлявые, часто в царапинах и пятнах от ингредиентов пальцы.       Я посмотрел на свои кисти, как будто видел их впервые. Что ж… допустим. С этим, как и со всем остальным, что связано с ней, тоже придётся как-то жить. И, пожалуй, надо постараться их мыть чуть тщательнее перед нашими встречами. На всякий случай.       — Ладно, — я вздохнул, с трудом возвращаясь к сути нашего занятия из странных личных дебрей, — меня уже ничего не удивляет.       — Вот и славно… — она улыбнулась, но в глазах ещё играли остатки смущения.       — Но теперь давай поменяемся, — предложил я резко, чтобы она не успела увильнуть. — Твоя очередь быть легилиментом.       Авелин замолчала и смотрела на меня с тем самым удивлённым выражением, которое обычно предшествовало вопросам вроде «а ты уверен, что хочешь смешивать это с тем?».       — Я не против, но… — она замялась, — вдруг я увижу там то, за что захочу убить Сириуса ещё раз? Боюсь, третье покушение он не переживёт…       — Не увидишь. Я об этом уже почти не вспоминаю, — сказал я, и это была полуправда, которую я сам себе повторял, как мантру, чтобы она стала правдой. Те воспоминания были заперты в самом дальнем и пыльном чулане сознания, и я не собирался наводить там порядок.       — Но моя магия… — Авелин беспомощно развела руками, и я увидел в этом жесте не оправдание, а искреннюю тревогу за последствия. — Вдруг без палочки легилименция будет работать иначе?       — Я думаю, что в таком случае у тебя точно должно получиться. К тому же… — я сделал паузу, подбирая слова, которые не звучали бы как вызов, а как необходимость, — так будет честно.       Авелин вздохнула — глубоко, устало, как будто соглашалась не на эксперимент, а на каторгу — и кивнула. Мы поменялись местами. Теперь я сидел на этом проклятом, слишком жёстком стуле, а она стояла надо мной, и от этой смены перспективы внутри всё съёжилось, будто я оказался на скамье подсудимых.       — Как ты настраивалась на барьер? — спросил я, больше чтобы оттянуть момент, чем из реального любопытства.       — Голова должна быть пустой, — ответила она механически, её взгляд был сосредоточен где-то у меня на переносице. — А если чувствуешь, что кто-то подкрадывается — представить этот барьер визуально. Стену, лёд, броню — что угодно, что кажется прочным.       Я кивнул и закрыл глаза. Пустая голова. Легко сказать. Я попытался вымести всё лишнее: образы Мародёров, спрессованные в один тугой ком ненависти; голос отца, хриплый от выпивки; запах нищеты в собственном доме и, на всякий случай, любое упоминание Лили в положительном контексте. Я отодвинул это подальше, в тень, стараясь оставить перед собой пустой холст или хотя бы что-то светлое. Наши разговоры о зельях и заклинаниях. Её смех в оранжерее. Эти воспоминания были безопасны. Они умиротворили и зажигали свет там, где всегда было темно.       Но тут, как назло, словно сорвавшись с цепи, в эту подготовленную пустоту ворвалась мысль: а ведь она тогда, в самом начале, была искренней. Но я воспринял её интерес как досадную ошибку, называл её про себя «сорняком», который лезет не в свою грядку, и даже «сумасшедшей». И с этой мыслью хлынули другие обрывки, яркие и неотредактированные, которые я не успел, да и не смог бы спрятать.       — Как давно ты общаешься с моей сестрой, Снейп? — спрашивает Люциус, его голос ровный, но в глазах — сталь.       — Если быть точным, минут пятнадцать, — отвечаю я, стараясь звучать так же нейтрально.       — Ты первый слизеринец, к которому она сама подошла, — продолжает он, не меняя тона. — И в башке у неё полная каша… Черт, у меня у самого скоро все вены на лбу выступят.       И тут голос Беллатрисы, сладкий, как сироп, и ядовитый, как цикута:       — Так, почему бы им не «подружиться»? Будет замечательно, если Северус вобьет в её тупую головушку «правильные мысли», ты так не думаешь?       Потом другой фрагмент, вырванный из потока времени и лишённый всего, что могло бы его оправдать:       — Потерпи ещё немного. Мне даже как-то стыдно перед тобой, общаться с ней почти месяц может показаться тем ещё мучением, да? — Люциус смотрит на меня, и в его взгляде читается нечто, похожее на аристократическую версию извинения. — Но я у тебя в долгу, Северус.       — Всё… нормально, — бормочу я, отводя взгляд, потому что смотреть ему в глаза в этот момент невыносимо.       Заклинание оборвалось. Резко. Болезненно. Я открыл глаза. Воздух в оранжерее снова застыл, но на этот раз он был не тёплым, а ледяным. Авелин стояла передо мной, бледная, с плотно сжатыми губами. Она смотрела не на меня, а сквозь меня, и в её взгляде было что-то нечитаемое, от чего внутри всё оборвалось в свободное падение.       Ужас. Чистый, леденящий ужас охватил меня. Я никогда не задумывался… Нет, я задумывался, но всегда отмахивался, прятал эту мысль подальше. О том, что со стороны всё это выглядело именно так. Что я согласился на эту… сделку. Да, мне нужен был повод быть рядом, но разве это меняло суть? Я общался с ней, потому что её брат попросил. А потом я докладывал ему. Рассказывал почти о каждом нашем разговоре. Я был… соглядатаем. Наёмным другом. Холодный пот выступил на спине и на лбу. Меня била дрожь не только от этой осознанной мерзости, но и от её взгляда. От того, что она это увидела именно так — без контекста, без моих жалких оправданий.       Авелин тяжело вздохнула, отвернулась к столу и принялась перебирать записи с какой-то лихорадочной, ненужной старательностью — ровно точно так же, как когда я увидел её воспоминания об Олливандере и матери.       — Нужно разработать памятку, как именно выстраивать барьер, — произнесла она ровным, слишком ровным, профессиональным тоном. — Хотя возможно, для каждого волшебника существует своя формула и…       — Авелин, я… я не… — голос предательски сорвался. Я не мог вымолвить ничего связного.       — Северус, не волнуйся… — она сказала это, не оборачиваясь, и от этого стало только хуже.       — Но ведь… — я попытался возразить, но всё ещё не находя точных слов.       — Я знала.       Два слова. Таких простых, но от них — земля ушла из-под ног.       — Что? — выдохнул я.       Она медленно обернулась, но её взгляд скользнул мимо меня, уставившись куда-то в пространство за моим плечом.       — Я давно знала, что ты общался тогда со мной из-за брата, — ответила она бесцветно, почти безболезненно, но все равно в голос просочилась горечь. — Ему сложно иногда отказать, да?       — И ты прервала наше общение именно поэтому? — слова вырывались сами, путаясь в панических догадках. — Но почему ты тогда…       — Нет, не поэтому, — она вздохнула, и в этом вздохе была усталость, которая, казалось, копилась очень долго. — Просто я решила перестать быть эгоисткой и… оставить тебя в покое, если моё присутствие доставляет тебе дискомфорт.       — Тогда почему ты заступилась за меня на озере? — воспоминания о той весне начали превращаться в бесформенную кашу. — Я не понимаю…       — Ну ты же не перестал мне от этого нравиться, — Авелин проговорила это смущённо, но без колебаний, и в её голосе пробилась та самая, давно знакомая искренность. — Хотя признаю, меня расстроила эта новость, что ты… что Люциус попросил тебя «присматривать» за мной. Но чего-то такого я тогда и ожидала…       Паника. Она накрыла меня с головой, горячая, липкая, сжимающая горло. У меня задрожали руки — так, что я сжал их в кулаки, но это не помогло. Впервые, по-настоящему, до тошноты, я понял, что могу её потерять.       Не из-за болезни, не из-за предрассудков её мира, а из-за этой старой, глупой, подлой лжи, в которую я сам себя загнал. Что если она снова оборвёт всё — я буду не просто одинок. Я буду пустым, словно что-то ожившие во мне за эти месяцы, снова умрёт и будет окончательно похоронено.       Я, почти не помня себя, подорвался вперёд и судорожно схватил её за руку. Кожа под моими пальцами была прохладной.       — Нет, я… Может и кажется, что всё так… — я говорил быстро, сбивчиво, пытаясь выплеснуть наружу тот хаос, что бушевал внутри. — Но я общался с тобой, потому что мне было интересно и… приятно, а не по указке Люциуса. А когда ты перестала приходить и начала избегать меня… я почувствовал себя невероятно одиноким. Прости, Авелин, я виноват. Я не хочу, чтобы ты думала, что я всё ещё… нет, пожалуйста, не думай так…       Она смотрела на меня, искренне удивлённая этим потоком эмоций, который я обычно держал за семью замками.       — Северус, это просто недопонимание, — начала она мягче. — И то, что Люциус контролёр, для меня не новость…       — Но дело же не только в этом! — перебил я, потому что она не понимала самого ужасного. — Может, и не так, как сейчас, но ты… ты же доверяла мне какие-то свои мысли, а я говорил об этом с ним и… Я не хочу, чтобы ты считала это предательством. Хотя по сути… — голос сорвался, — это было подло с моей стороны.       Авелин смотрела на меня несколько секунд, а потом её лицо смягчилось, и в глазах исчезла та самая нечитаемая тень. Она вздохнула, но на этот раз звук был лёгким, почти ласковым.       — Северус, ну что ты в самом деле… — она высвободила свою руку из моей хватки, и я уже приготовился к худшему, но вместо этого её ладонь нежно пригладила мою щёку. Прикосновение было тёплым, прощающим. — Всё хорошо. Я не злюсь, правда.       Потом она обняла меня за талию и припала щекой к груди, и от этого простого жеста во мне что-то надломилось и рассыпалось, уступая место дрожащему облегчению. Однако тревога никуда не ушла.       — Это же всё в прошлом, — прошептала она мне в рубашку. — Прошёл почти целый год и столько всего случилось… Какой смысл злиться сейчас?       Я стоял, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Мои руки медленно, неуверенно поднялись и легли ей на спину. Пальцы впились в ткань её жилета, словно боясь, что она испарится, если я разожму хватку.       — Я не… — голос был хриплым, приглушённым, — никогда не считал наше общение мучением. — Мне нужно было выговорить это, выцарапать изнутри и выставить на свет, чтобы она слышала не эхо старых разговоров с Люциусом, а мою правду. Я прижал её ещё крепче, чувствуя, как она вся помещается в моих руках, и припал щекой к макушке, которая всё так же пахла лавандой, гвоздикой и чем-то неуловимо своим, чем-то, что для меня уже стало синонимом дома. — И… скучал по тебе.       Авелин удивлённо замерла в моих руках. Её дыхание, ровное и тёплое у меня на груди, прервалось на секунду. Потом она медленно отстранилась ровно настолько, чтобы поднять на меня свой серый взгляд. В её глазах было чистейшее, почти детское изумление, смешанное с чем-то хрупким и неверующим.       — Правда? — выдохнула она, и это было не уточнение, а тихое, сомневающееся чудо, будто она услышала что-то невозможное.       Этот взгляд, эта неуверенность разбили во мне что-то окончательно. Она, которая всегда шла напролом, которая смеялась над опасностью и не боялась выглядеть глупо, — сейчас сомневалась в простейшей правде. В том, что её могли хотеть рядом. Что я мог по ней скучать, хотя ситуация предполагала совсем иного.       — Правда, — сказал я твёрже, глядя прямо в эти широкие, изумлённые глаза. И, потому что одного слова казалось мало, добавил, подбирая выражения, которые не звучали бы как пошлость, а как констатация факта: — Ты была… единственной, с кем я мог говорить просто потому, что мне этого хотелось. И той… кому было важно, что я говорю.       Она продолжала смотреть на меня, и изумление в её глазах не растаяло, а вспыхнуло — ярким, почти ослепительным светом. Уголки её губ дрогнули, а затем растянулись в то самую, безудержную, сияющую улыбку, от которой у меня всегда слегка перехватывает дыхание.       — Северус, — сказала она, и в её голосе не было дрожи, а было торжествующее, тёплое веселье. — Это весьма шокирующее, ты знаешь?       И прежде чем я успел что-либо ответить или сделать своё обычное саркастическое замечание, она обвила мою шею руками и притянула так крепко, что у меня хрустнули позвонки. По позвоночнику прошёлся знакомый холод, и краем глаза я заметил чёрный дым.       — Что ж, раз так, — прошептала Авелин, и её губы почти коснулись моей кожи, отчего по спине пробежали мурашки, — тогда я больше никогда не дам тебе скучать, Северус Снейп. Никогда. Это моё официальное волшебное обещание.       Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, и в её серых глазах плясали озорные искорки и что-то ещё — твёрдая, непоколебимая нежность. В этом взгляде не было места прошлым обидам, только настоящее и это странное, стремительное будущее, которое она вырисовывала.       Я не нашёл, что сказать. Все слова казались слишком бледными на фоне её сияния. Поэтому я просто покачал головой, чувствуя, как губы сами собой складываются улыбку, которая появлялась только благодаря ей.       — Звучит угрожающе, — пробормотал я наконец, и в моём голосе не было и тени настоящего протеста.       — Так и задумано, — Авелин сияла ещё ярче, отпустила мою шею, но тут же снова схватила за руку, будто боялась, что я куда-нибудь денусь. Хотя я, откровенно говоря, уже морально подготовился к ещё одной «бомбардировке поцелуям». Может, даже хотел этого. — Ну так что? Продолжаем тренировку? Или… — она бросила взгляд на наши перепутанные записи и почти доеденную гигантскую шоколадку, — может, на сегодня хватит открытий?       В её тоне сквозило понимание, что сегодня мы исчерпали лимит на эмоциональные встряски. И она, как всегда, была права.       — Думаю, хватит, — согласился я с облегчением. Моя голова и вправду гудела от пережитого. — На сегодня практической части достаточно.       Она кивнула, её пальцы все ещё не отпускали мою руку. И в этом простом жесте, в её сиянии, в тишине, которая теперь была не пугающей, а умиротворённой, таился ответ на все сегодняшние страхи. Однако «ложкой дёгтя» во всей этой истории оказались не воспоминания и прошлые ошибки, а то, что Авелин спустя года не смогла исполнить данное мне в тот день обещание.