Позорище

      Я шла по коридорам, прижимая к груди стопку книг Ричарда, и никак не могла отделаться от мысли, что мы с Северусом, возможно, немного поторопились с этой окклюменцией.       Не то чтобы я пожалела о том, что произошло — нет, ни в коем случае! Тот разговор, те признания, его паника от того, что я могла подумать о нём плохо… Всё это было нужно. Даже необходимо, ведь мы стали ближе, открылись друг другу, и проговорили то, что должны были обсудить, наверное, уже давно.       Однако у всего этого была и другая сторона. И я поморщилась, вспоминая, как легко — слишком легко — он проскользнул в мои мысли. Как увидел то, о чём я предпочла бы вообще никогда не думать. Лавку Олливандера, где ни одна палочка не откликнулась, и я ревела под причитания Люциуса. Мать с её ледяным презрением и поднятой рукой, готовой опустить на меня Круциатус за то, что я посмела ослушаться. Северус видел это, и, судя по тому, как он смотрел на меня потом, понял даже больше, чем я сама говорила вслух.       А что, если бы он увидел диадему? Эта мысль ударила так резко, что я даже сбилась с шага, едва не споткнувшись о неровность в каменном полу. Диадема Кандиды Когтевран, спрятанная в нашей гостиной. Крестражи. Мои планы относительно Тома Реддла, которые звучат как бред сумасшедшей, если подумать о них трезво. Воспоминания о прошлой жизни — те самые обрывки, что всё ещё иногда всплывали, но с каждым разом становились всё более размытыми, будто старые пергаменты, превращающиеся в труху от времени.       Что, если бы он увидел всё это? Северус слишком умный, чтобы просто отмахнуться. Он бы начал задавать вопросы — правильные, точные, проницательные вопросы, на которые у меня нет безопасных ответов. И я… я не знаю, смогла бы соврать ему в лицо. Не знаю, справилась бы с этим, глядя в его тёмные глаза, которые как будто видят меня насквозь.       Нет, больше так рисковать нельзя, но и бросать тренировки окклюменции — тоже не вариант, потому что мне это нужно — и не ради Северуса, не ради школьных экспериментов. А ради банального выживания. Потому что когда Реддл решит заглянуть мне в голову — а он обязательно решит, такие параноики всегда хотят проверить лояльность всех подряд, — он не должен увидеть то, что я знаю: про крестражи, про Гарри Поттера и про то, что я собираюсь его убить.       Я перехватила книги поудобнее, чувствуя, как они тяжелеют в руках. Значит, будем продолжать, но аккуратнее — намного, намного аккуратнее. Лучше пусть Северус видит что-то смущающее — вроде того момента, как я влюбилась в него из-за его рук… Да, будет стыдно. Да, я покраснею до самых корней волос и захочу провалиться сквозь землю. Но лучше так, чем подвергать его жизнь опасности.       Его же воспоминания… оказались чуть более травмирующими, чем я предполагала. Нет, я прекрасно знала, что Люциус тогда «поставил» Северуса ко мне, чтобы я перестала «валять дурака», но увидеть это воочию… мягко говоря, неприятно. Наверное, это должно было ударить больнее, разозлить, обидеть так, чтобы хотелось развернуться и уйти, хлопнув дверью. Но лицо Северуса в этот момент практически выбило у меня пол из-под ног.       Я никогда — ни разу, ни при каких обстоятельствах — не видела у него такого выражения. Даже когда Мародёры издевались над ним на глазах всей школы. Даже когда он становился свидетелем моих приступов и пытался вразумить. А вот этого — этой отчаянной паники от мысли, что я узнала правду, — не было никогда. Мне вообще казалось, что он не склонен к чему-то подобному, ведь его критическое мышление развито намного лучше, чем у меня, и он был собранным даже тогда, когда мне хотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть.       И это было по-своему трогательно, ведь Северус дорожит мною намного больше, чем мне всегда казалось. Он даже скучал по мне, когда я перестала приходить в библиотеку, хотя мог бы просто вздохнуть с облегчением и заняться чем-то более полезным, чем общение с «дурной Малфой».       Именно это и важно. Не то, как началось наше общение, а то, что он чувствует сейчас. То, что я для него значу. То, что он готов переживать из-за меня, защищать меня и… скучать. То, что я важна ему так же сильно, как и он мне.       И, может быть, Северус не произносит этого вслух — он вообще не из тех, кто сыплет признаниями направо и налево. Ему это не свойственно. Он не скажет «я люблю тебя» просто так, между делом, как это делают персонажи из романов, которые Пандора читает запоем. Но он… он любит меня. По-своему. Тихо. Сдержанно. В мелочах, которые другие могли бы не заметить.       И от одной только этой мысли внутри разливается такое тепло, что хочется остановиться посреди коридора и просто улыбаться как идиотка, или вернуться в оранжерею и целовать его до тех пор, пока он не потеряет сознание от смущения.       В гостиной царил привычный полумрак, у камина и по углам стояли уютные кресла с пледами и подушками, книжные полки вдоль стен… и Летиция Макалистер, сидящая у окна с журналом в руках. Вот только её мне не хватало.       Она подняла взгляд, едва я переступила порог, и её лицо мгновенно исказилось в гримасе, которую она, видимо, считала дружелюбной улыбкой, хотя там этим и не пахло.       — Авелин, можно тебя? — протянула она сладким голосом, отложив журнал.       Я замедлила шаг, мысленно приготовившись к очередной порции драмы. Что на этот раз? Она решила в очередной раз напомнить мне, что я избалованная девка, на которой готов жениться любой богатый идиот?       — Что такое, Лета? — всё-таки спросила я, стараясь звучать как можно более нейтрально. — Хочешь ещё что-то высказать или, быть может, украсть?       Последнее слово вырвалось само собой, и я едва удержалась, чтобы не добавить что-нибудь про её привычку копаться в чужих вещах. Она вспыхнула — покраснела так, что даже кончики ушей стали алыми, — но не отступила. Наоборот, выпрямилась, сжав губы в тонкую линию.       — Ты не могла бы сказать своей подруге отстать от Ричарда? — выпалила она, и в голосе прорезалась плохо скрытая злость. — Он вообще-то занят…       Занят? Ричард Адерли? Я чуть не фыркнула — нет, я была готова расхохотаться. Да, Ричард действительно был занят — только вот не ею, а Еленой Ламберте, её бесконечными рассказами о платьях и фасонах, сыре и идеальной ткани для постельного белья. Честно говоря, я бы на его месте уже сбежала в горы, но он, видимо, был сделан из более терпеливого теста. Или просто слишком влюблен, чтобы обращать внимание на такие мелочи.       — И кем он занят? — переспросила я, издевательски приподняв бровь. Это невольно напомнило о том, что абсолютно «милая и пушистая» я, наверное, только с Северусом и с близкими мне людьми. В остальном, я всё-таки Малфой. — Насколько я понимаю, чувствует он себя вполне свободно. Особенно в компании Елены…       — Он принадлежит мне, — отрезала Летиция, и голос её прозвучал так твёрдо и яростно, что я даже опешила на секунду.       Принадлежит? Святой Мерлин, она что, правда так считает? Что Ричард — этот добродушный и местами слишком простодушный для будущего мракоборца парень, её собственность? Только потому что он имел глупость начать с ней встречаться, когда всего считали его «замкнутым и неказистым»? Потому что не нашёл смелости закончить эти отношения раньше из-за своей почти вопиющей доброты?       — Он не вещь, Летиция, — произнесла я холодно, чувствуя, как внутри начинает подниматься раздражение. — Уясни уже наконец, что он не твоя игрушка и не гарант безбедной жизни… Хотя, судя по всему, тебя волнует именно второе.       Она вскочила с кресла, и кулаки её сжались так, что побелели костяшки пальцев.       — Не тебе меня учить, Малфой! — почти выкрикнула Макалистер. — Ты могла упрочить положение своей семьи, стать членом почти королевской династии Блэков, а выбрала… — она театрально скривилась, — …этого.       Внутри что-то холодно оборвалось, а еремеевит на шее тихо звякнул, хотя молчал уже очень долго. Я медленно опустила книги на ближайший столик, не сводя с неё взгляда. Руки сами собой сжались в кулаки, и где-то на краю сознания я ощутила лёгкий холодок — предвестник обскура, который начинал просыпаться от моей злости.       — Следи за словами, Лета, — произнесла я тихо, но так отчётливо, чтобы она услышала каждую букву. — Или тебе совсем не дорог твой длинный язык?       Летиция замерла, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Но отступать она, видимо, не собиралась, потому что подняла подбородок и усмехнулась.       — А что, правда глаза колет? Или ты правда думаешь, что этот бедный полукровка…       — Авелин? — катастрофу прервал Ричард, который резко вошёл в гостиную и остановился на пороге, переводя взгляд с меня на Летицию. В его глазах мелькнуло мгновенное понимание — и глубокая усталость. Он явно видел подобное не в первый раз. Более того — он, наверное, знал её мотивы лучше, чем кто-либо. — Всё в порядке?       Я выдохнула, стараясь вернуть себе хоть какое-то подобие спокойствия и машинально приложила руку к ожерелью на шее. Еремеевит затих, но я всё равно глубоко вздохнула, про себя досчитав до трёх — а то будет очень странно почти ночью бежать через весь замок в подземелья Слизерина, чтобы Северус остановил мой приступ своими «экстренными мерами». Приятно, конечно, но ситуация не настолько критична.       — Твоя бывшая подружка забыла своё место, Ричи, — ответила я ровным тоном, переводя взгляд на Летицию. — Как бы она не додумалась причинить вреда Елене.       — Что? — Ричард нахмурился и повернулся к Макалистер, от чего та съёжилась, словно её поймали на воровстве. Что, в общем-то, было недалеко от истины — она пыталась украсть его внимание, его привязанность, его будущее. — Летиция, ты опять начинаешь?! Тебе ещё не надоело?       — Но, Ричард, это же несправедливо… — начала было она жалобным тоном, но он перебил её, и голос его прозвучал жёстче, чем я когда-либо слышала. Даже на меня он никогда не ругался, хотя, как староста, вполне мог.       — Хватит. Мне уже надоело это слушать, — отрезал он ледяным тоном, но всё ещё вежливо — слишком вежливо, что делало его слова ещё более беспощадными. — Будь добра, не донимай более ни меня, ни Елену и, тем более, Авелин. Она вообще посторонний человек в этой ситуации.       Летиция покраснела ещё сильнее — теперь уже до багрового оттенка, — развернулась и практически унеслась из гостиной, едва не снеся с полки несколько книг на ходу. Кажется, он даже довёл её до слёз, но мне это только в радость.       Ричард тяжело вздохнул, проводив её взглядом, а потом повернулся ко мне с виноватой, усталой улыбкой. Улыбкой человека, который устал от чужих драм, но всё ещё чувствует за них ответственность.       — Прости, этого тебе видеть не стоило, — произнёс он, подавив вздох.       — Ничего, бывает, — пожала я плечами, стараясь вернуть лёгкий тон. Взяла книги со столика и протянула ему. — Вот твои записи и книги.       Он принял их, с удивлением взвешивая стопку в руках.       — Вы так быстро разобрались? — в его голосе прозвучало неподдельное, почти детское восхищение, и на мгновение он снова стал тем самым Ричардом — умным, увлечённым, а не «изменником». — У вас с Северусом действительно талантливый тандем… Я читал эти материалы неделями, когда только начинал.       Я невольно улыбнулась. Приятно, что Ричард из тех, кто считает нас «талантливым тандемом», а не ошибкой или временным помешательством.       — Да, нам только повод дай что-то новое узнать, — призналась я, слегка смущаясь от похвалы. — Спасибо за помощь, Ричард.       — Не за что, Авелин, — он кивнул, аккуратно укладывая книги под мышку, и в его движениях была привычная педантичная аккуратность. Но в глазах оставалась усталость.       Я уже собиралась развернуться и уйти, но остановилась, глядя на него. Ричард хороший, добрый, честный до боли и он заслуживает большего, чем быть чьим-то спасательным кругом или разменной монетой. Он заслуживает того, чтобы его видели — не Адерли, не сына главы Отдела, а его самого.       — И Ричи… — я помедлила, подбирая слова, которые не прозвучали бы как снисхождение или жалость, а как простая, горькая правда. — Ты достоин девушки, которая будет видеть тебя, а не твою фамилию или положение.       Он удивлённо моргнул, явно не ожидая услышать что-то подобное — особенно от меня и спустя несколько лет с нашего последнего, по-настоящему дружеского разговора. А потом улыбнулся — искренне, тепло, и в его зеленый глазах на мгновение исчезла привычная лёгкая тень сомнения.       — Спасибо, Авелин, — произнёс он тихо, и в этих двух словах было больше смысла, чем в целых речах.       Следующие несколько дней пролетели в привычном ритме — пары, библиотека, оранжерея, тренировки дымки и окклюменции — на этот раз куда более аккуратные с моей стороны, и бесконечные разговоры обо всём и ни о чём одновременно.       Но была ещё одна вещь, которую я начала замечать — и чем дальше, тем отчётливее.       Северус как-то изменился — не кардинально, не так, чтобы кто-то посторонний обратил внимание, но для меня это было очевидно, как солнце в полдень. Он стал… свободнее что ли? Или просто менее скованным в моём присутствии.       Раньше каждое прикосновение, каждый поцелуй давались ему с видимым усилием — будто он преодолевал какой-то внутренний барьер, прежде чем решиться, а теперь он просто делал это. Без долгих раздумий, без этой напряжённой паузы перед действием.       Так, мы сидели за нашим обычным столом в дальнем углу, я что-то яростно записывала в конспект по Древним рунам, пытаясь разобрать почерк профессора Бэббилинг, когда Северус вдруг наклонился и поцеловал меня в висок. Просто так — без повода и даже без предупреждения.       Я замерла с пером в руках, уставившись в пергамент. Буквы расплылись перед глазами, сердце пропустило удар, а в месте прикосновения его губ разлилось приятное тепло.       — Что? — выдохнула я, чувствуя, как щёки начинают гореть.       — Ничего, — ответил он совершенно спокойным тоном, будто целовать меня посреди библиотеки было самым обычным делом. — Ты… красивая, когда сосредоточена.       Я повернула голову и уставилась на него, а кожу в области лица обдало кипятком. Красивая. Он только что назвал меня красивой. Вот так, между делом, как будто это само собой разумеющееся и как будто делает мне комплименты постоянно. Северус же невозмутимо перелистывал страницу своего учебника по Защите от Тёмных искусств, но уголки его губ дрогнули в довольной усмешке.       — Но… мы же в библиотеке, — пробормотала я, всё ещё не веря, и голос дрогнул. — И здесь есть ещё люди…       — Технически, в дальнем углу библиотеки, где нас никто не видит, — поправил он, не отрывая взгляда от книги, хотя его щёки тоже немного покраснели, но совсем не так, как мои. — И да, поцеловал. Разве это проблема?       А проблемы никакой нет — даже наоборот. Только вот это тот же самый Северус, что в ноябре отчитывал меня за поцелуи в библиотеке и переживал, что мадам Пинс увидит нас? Или мне его незаметно подменили по дороге? И почему я не могу взять себя в руки и перестать краснеть как первокурсница, хотя обычно сама не давала ему прохода?       — Тебе… не приятно? — неуверенно спросил он, подняв на меня взгляд, потому что я молчала слишком долго, и в его голосе прозвучала та самая уязвимость, от которой хотелось обнять его и не отпускать.       — Нет! — практически выкрикнула я, и тут же прикрыла рот рукой, опустив голову. Святой Мерлин, Авелин, соберись! Благо, кажется, Пинс не определила точный источник шума. — Конечно, приятно. Просто… удивилась. Вот и всё.       — Хорошо, — я услышала в его голосе улыбку, а потом почувствовала быстрое, почти невесомое прикосновение его губ на своей щеке, от чего покраснели уже мои уши, а внутри что-то сладко сжалось.       Я зажмурилась на секунду, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Это нечестно. Совершенно нечестно. Когда он вообще научился так делать — целовать меня вот так, между делом, словно всегда так и было? Нет, он точно делает это специально — и в последующие дни я в этом только убедилась.       Северус стал целовать меня чаще — нет, не постоянно, не навязчиво, но достаточно регулярно, и каждый раз это было так неожиданно, что я практически, к своему стыду, впадала в ступор.       При встрече в коридоре, когда вокруг никого не было, он мог остановиться, коротко поцеловать меня в лоб и пойти дальше, как ни в чём не бывало, оставляя меня стоять с глупой улыбкой на лице.       На прощание, когда я уходила в башню Когтеврана после наших вечерних занятий в оранжерее, он притягивал меня за руку, целовал в щёку или в губы, если чувствовал себя особенно смелым, — и отпускал с этой своей едва заметной усмешкой.       И каждый раз я краснела. Каждый чёртов раз. А он просто улыбался — довольно так улыбался, будто знает, что творит со мной, и получает от этого какое-то тихое, садистское удовольствие.       Нет, я была рада — безумно рада, что он наконец перестал стесняться, что чувствует себя свободнее со мной. Но что-то мне подсказывает, что ему ещё и нравится меня смущать. Наблюдать, как я краснею, теряюсь, не могу подобрать слов, хотя раньше это было моей козырной картой! И с одной стороны, приятно — очень приятно, — а с другой... я теряю доминирующие позиции! Хотя... так, в принципе, тоже неплохо.

***

      В один из мартовских вечеров я пришла в оранжерею раньше обычного и застала Северуса за странным занятием — он стоял перед старым тренировочным чучелом, которое мы использовали для практики заклинаний, и что-то бормотал себе под нос, листая свой потрёпанный учебник по Зельеварению, где даже я сделала несколько пометок и оставила в конце свои инициалы — так сказать, для потомков.       — Что изучаем? — спросила, подходя ближе и стараясь заглянуть через его плечо.       Он обернулся, и на лице мелькнула та самая азартная увлечённость, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о новых заклинаниях.       — Доработал одно проклятье, — ответил он, прикрывая книгу, и в голосе прозвучала плохо скрытая гордость. — Хочешь посмотреть?       — Конечно, — я отступила на шаг, давая ему пространство, и скрестила руки на груди, ожидая представления.       Северус отложил учебник на край стола, достал палочку и встал в боевую стойку — спина прямая, ноги на ширине плеч, взгляд сфокусирован на чучеле. Он выглядел собранным и даже угрожающим — и почему-то от этого внутри всё сжалось каким-то странным, тревожным предвкушением.       — Sectumsempra, — произнёс он чётко, резко взмахнув палочкой.       Из кончика вырвался серебристый луч — тонкий, почти невидимый в полумраке оранжереи, — и чучело разорвалось. Буквально. По нему прошлись невидимые лезвия, оставляя глубокие, рваные раны, словно кто-то полосовал острым мечом по беззащитной плоти. Солома и ткань разлетелись в стороны, обнажая деревянный каркас, изрезанный в щепки.       Я присвистнула, поражённая масштабом разрушений.       — Ого, Северус, оно очень мощное! — выдохнула я, не в силах оторвать взгляда от последствий. — Формула достаточно сильная... Хотя эффект, конечно, не для слабонервных.       Он опустил палочку и повернулся ко мне, на лице — смесь гордости и лёгкого разочарования, будто он ожидал чего-то большего.       — Этого мы точно не знаем, — вздохнул он, глядя на разорванное чучело. — Проверять его на ком-то проблематично.       Я невольно усмехнулась, представив, как он стоит в засаде где-нибудь в коридоре, поджидая Поттера с новеньким проклятьем наготове.       — Да, согласна, — кивнула я с деланным сожалением. — К тому же... Мародёры как-то притихли в последнее время.       — Вот это и печалит, — Северус покачал головой с преувеличенной скорбью, и в голосе прозвучала такая искренняя досада, что я едва сдержала смех. — У меня около десяти не опробованных проклятий, а они впервые за шесть лет ведут себя относительно нормально.       — Какая досада, — протянула я, прикусывая губу, чтобы не расхохотаться.       — Невыносимая, — согласился он с такой серьёзной миной, что я не выдержала и фыркнула.       Мы переглянулись — и рассмеялись. Его смех был тихим, коротким, но искренним, а мой — звонким и слегка истеричным от абсурдности ситуации. Конечно, я не желала Мародёрам зла — ну, почти не желала, если не считать Сириуса Блэка, которого с радостью отправила бы куда подальше. Но наблюдать, как Северус с таким энтузиазмом разрабатывает целый арсенал против них, было... забавно и мило. В каком-то извращённо-академическом смысле.       Когда смех утих, Северус отложил палочку на стол, подошёл ко мне и неожиданно обнял за талию, притягивая к себе. Я ахнула от неожиданности, чувствуя тепло его тела сквозь тонкую ткань мантии.       — Северус... — начала было я, но он наклонился и поцеловал меня в висок — медленно, нежно, задерживаясь на секунду дольше, чем нужно.       Я покраснела, ощущая, как по спине пробегают мурашки, а внутри всё переворачивается от этой простой близости.       — Северус... — повторила я, стараясь вернуть голосу хоть какую-то твёрдость, — а может, ты садист?       Он замер, приподняв бровь, и через моё плечо посмотрел на изрезанное чучело, а потом вернул взгляд на меня. В его тёмных глазах плясали озорные искорки.       — Боюсь узнать, что конкретно навело тебя на эту мысль, — произнёс он с деланной невинностью.       Я усмехнулась про себя. Возможно, я попала в точку. Потому что такой арсенал проклятий — а их точно больше десяти — есть не у каждого. Да и наслаждение, с которым он демонстрировал Сектумсемпру, было... показательным, но вместе с тем завораживающим.       — Хм... да так, — протянула я, стараясь звучать как можно более невинно, и пробежалась пальцами по его предплечью до самой шеи. — Думаю, мне надо учитывать подобные... предпочтения.       Северус смутился — я увидела, как его щёки слегка порозовели, как он отвёл взгляд, а пальцы на моей талии чуть крепче сжали ткань мантии. Вот так-то лучше.       Я улыбнулась, довольная тем, что хоть раз снова смогла перехватить инициативу и заставить его краснеть. Пусть ненадолго, но всё же.       — Я не имел в виду… — начал было он, явно пытаясь подобрать слова, но я перебила его, поднявшись на цыпочки и быстро поцеловав в щёку.       — Всё хорошо, Северус, — прошептала я ему на самое ухо, улыбаясь. — Мне нравится.       Он выдохнул — облегчённо и одновременно смущённо, — и прижал меня ближе, уткнувшись лицом мне в волосы.

***

      К апрелю лёгкие поцелуи стали для нас привычными — почти обыденными, хотя моё сердце всё равно каждый раз пропускало удар, когда Северус наклонялся и целовал меня в висок, в щёку или просто в губы, как будто это было самым естественным делом на свете.       Эта тактильность стала привычной, но от этого не менее волнующей. И где-то в глубине души — в той самой части, которую я старательно игнорировала, — появилось странное, почти стыдное желание… большего. Не просто этих невинных прикосновений губ к щеке или виску. Не просто коротких поцелуев на прощание. А чего-то более глубокого, более настоящего.       Но я не давала этому желанию воли. Не позволяла себе думать об этом слишком долго, потому что это было… неправильно? Слишком рано? Потому что если я снова начну перебарщивать и давить на Северуса со своей «агрессивной увлеченностью», у которой начали появляться новые грани, он может от меня сбежать… Ладно, не сбежит, но точно подумает что-то не то.       Но к концу месяца появилась новая проблема — и звали её «День рождения Малфоев».       Люциус устроил мне настоящую истерику — именно истерику, а не просто скандал, — когда я намекнула, что не планирую появляться на его грандиозной вечеринке в подземельях Слизерина.       — Авелин! — почти выкрикнул он, ворвавшись в пустую аудиторию, где я пряталась между парами, пытаясь доделать эссе по Трансфигурации. — Ты не можешь это сделать. Это наш предпоследний день рождения в Хогвартсе.       — Могу, — я даже не подняла взгляд от пергамента. — И сделаю.       — Но почему?! — он снова повысил голос с таким драматизмом, будто я объявила о намерении сбежать с циркачами. — Это же традиция! Вечеринка Малфоев! Все будут там!       — Вот именно, — пробормотала я. Ага, в аду я видала эти его «традиции», на которые меня, к слову, последние два года не приглашали. — Все. Включая тех, кого я терпеть не могу.       А терпеть я не могу их всех, кроме Северуса, Цисси, Регулуса и брата — хотя вот к последнему начали появляться вопросы.       — Но Северус должен быть там, — заявил он триумфально, как будто это был решающий аргумент. Тут-то мы и подобрались к настоящей причине моего приглашения. — Он мой лучший друг, и он обязан присутствовать!       Вот тут я подняла голову и уставилась на него.       — Северус — мой, Люци, — произнесла я медленно и отчётливо, сжав в руке перо. — И всё тут.       Он замер, моргнул, а потом его лицо исказилось в гримасе возмущения. Кажется, он был готов побить меня этой своей тростью, что тоже сжал в руке. И, откровенно говоря, такого потока негодования я не видела у него с тех пор, как мы в детстве спорили из-за игрушек, ибо почему ему — крутые магические артефакты, а мне платья и украшения?!       — Он мой друг!       — Он — мой парень!       — Мы знакомы дольше!       — А времени вместе мы проводим больше!       — Он должен быть на вечеринке!       — Он проведёт день со мной!       Мы уставились друг на друга, как два разъярённых дракона, готовые вцепиться друг другу в горло из-за одного слизеринца, которого считали «своим» по-своему. Короче говоря, близнецы Малфои чуть ли не подрались из-за Северуса Снейпа — и смех, и грех.       В итоге Люциус ушёл, громко хлопнув дверью и пробормотав что-то про «предательство» и «неблагодарность», а я осталась сидеть, уставившись в пергамент и пытаясь понять, насколько абсурдной была эта ситуация.       Вечером, когда встретилась с Северусом в оранжерее, он сразу же заметил моё состояние. Я вздохнула, но рассказала — нет, я пожаловалась, уткнувшись лбом ему в грудь — о споре с Люциусом, об этой дурацкой вечеринке, о том, что мой брат считает, будто Северус обязан там быть, и о том, как мы едва не подрались.       Он выслушал меня молча, на моменте с дракой чуть не рассмеялся, пробормотав что-то вроде «Дожили», но успокоил меня тем, что проведёт этот день со мной, все слизеринцы, кроме Люциуса и Нарциссы, его тоже раздражают, а с братом он поговорит сам.       В общем, я победила, а братец пусть дуется в своей гостиной в окружении своры льстецов и подхалимов. А я буду целовать Северуса где угодно и когда угодно — в пределах разумного, конечно, — потому что он мой. И точка.       От одной только этой мысли внутри разлилось тепло, и я крепче прижалась к нему, вдыхая знакомый запах морского бриза и бадьяна.       — Спасибо, — прошептала я.       — Не за что, — ответил он тихо и поцеловал меня в макушку. — Это же твой день рождения тоже. Почему я должен провести его не с тобой?       И правда, почему? Люциусу придётся смириться с тем, что у его лучшего друга есть девушка (и это его родная сестра, на минуточку!), которая имеет приоритет. А если не смирится — что ж, значит, брат будет обижаться ещё дольше и припоминать мне это до самой старости, пока зубы не выпадут и он больше не сможет говорить внятно. Я точно это переживу абсолютно без зазрения совести.       Двадцать восьмое апреля выдалось на удивление тёплым — одним из тех редких весенних дней, когда солнце пробивалось сквозь облака и заливало замок мягким золотистым светом.        Я проснулась от того, что Пандора с криком: «С днём рождения, Авелин!» — чуть не сбросила меня с кровати, набросившись с объятиями. Она вручила мне книгу про редких магических существ Скандинавии и протрещала минут двадцать о том, какие там интересные главы про норвежских риджбеков, пока я окончательно не проснулась. В общей гостиной Ксено вручил мне самодельный амулет — странную конструкцию из переплетённых серебряных нитей с крошечной радужной сферой внутри, которая, по его словам, должна была отгонять Морглов, питающихся радостными эмоциями в дни рождения волшебников.       За завтраком Люциус выглядел подозрительно довольным — даже не бросил в мою сторону ни одного ядовитого взгляда, что было крайне подозрительно. Он просто сидел с загадочной улыбкой, попивая свой сок, и изредка поглядывал на меня с видом человека, который знает что-то, чего не знаю я.       Я решила не задавать вопросов. Пусть радуется сам себе — главное, что он не устраивает сцен.       После завтрака я направилась в оранжерею, где мы с Северусом договорились встретиться. Сердце колотилось быстрее обычного, и внутри всё трепетало от предвкушения. Не из-за подарков — хотя, признаюсь, мне было любопытно, — а просто от того, что я проведу этот день с ним.       Когда я вошла, Северус уже был там. Он стоял возле стола, склонившись над пергаментом, и что-то яростно проверял, бормоча себе под нос. Волосы падали на лицо, палочка лежала рядом, а на столе валялись какие-то записи и схемы.       Он обернулся, услышав, как я закрыла дверь, и на лице мелькнула лёгкая паника — будто я застала его за чем-то запретным.       — Авелин, — выдохнул он, собирая записи в кучу. — Ты… рано.       — Рано? — Я усмехнулась и прислонилась к косяку двери. — Мы же договаривались на утро.       — Да, но… — он замялся, переводя взгляд на пергамент. — Можешь немного подождать? Ещё… не совсем готово.       Я кивнула и опустилась на одну из лавок, наблюдая за ним. Северус снова склонился над записями, проверяя что-то, перечитывая формулы, и я не могла сдержать улыбки, ведь он волновался из-за меня, этого дня и подарка. Невольно вспомнилось, как он подарил мне на Рождество букет, которым я любовалась до сих пор, и с каким трудом ему тогда далась эта искренность. Но с того времени ему стало намного легче в этом плане, хотя всё равно как будто бы тревожно.       — Кстати, — не выдержала я, — а чем ты подмаслил Люциуса? Он выглядел довольным за завтраком… даже не обиженным.       Северус не поднял головы.       — Я подарил ему Феликс Фелицис, — произнёс он спокойно, продолжая что-то проверять на пергаменте.       Я замерла, выпучив глаза. Как Феликс Фелицис?       — Что?! — выдохнула я. — Тот самый, что ты выиграл у Слизнорта?       — Да, — он наконец поднял взгляд. — Я отлил ему часть, что хватает на четыре с половиной часа. Он вроде остался довольным подарком. Сказал, что давно хотел его достать, но не получалось.       — Вот оно что… — пробормотала я, всё ещё переваривая информацию. Интересно, на что братец потратит жидкую удачу?       — К тому же, у меня больше не было идей о том, что подарить человеку, что может купить себе абсолютно всё и постоянно это делает, — Северус пожал плечами, возвращаясь к своим записям.       — Справедливо, — я сдержано рассмеялась, прикрыв рот рукой.       Он усмехнулся в ответ, а потом отложил пергамент, выпрямился и повернулся ко мне. На лице мелькнула решимость, смешанная с лёгким смущением.       — Так, — произнёс он, беря в руки палочку. — Смотри.       Он взмахнул ей, произнося чёткое заклинание, и оранжерея… преобразилась.       Стены исчезли, уступив место тёмной, зеленоватой воде. Вокруг нас — или, вернее, над нами, будто мы оказались на самом дне, — плавали русалки с длинными серебристыми волосами и острыми зубами, их хвосты переливались в слабом свете. Проплыла стайка рыб, блестящих и быстрых. Где-то в отдалении виднелись массивные щупальца гигантского кальмара, медленно извивающиеся в толще воды. А рядом, совсем близко, пронёсся гриндилоу с его длинными цепкими пальцами, оскаливший острые зубы.       Я замерла, не в силах оторвать взгляда. Это было… невероятно. Будто мы действительно оказались на дне Чёрного озера — там, куда я так давно хотела попасть, но так и не смогла, потому что решила не предпринимать вторую попытку.       — Северус… — выдохнула я, медленно поворачиваясь, чтобы рассмотреть всё вокруг. Русалки кружили над нами, их голоса — тихие, гулкие, почти мелодичные — доносились откуда-то издалека. Кальмар медленно проплыл мимо, и я проследила взглядом за его огромным телом. — Это же…       — Заклинание-иллюзия, — пояснил он, и в голосе прозвучала лёгкая неуверенность. — Я… всё думал о том, что ты хочешь увидеть русалок, и поэтому начал работать над ним ещё в декабре.       Я не могла оторвать взгляда от происходящего. Вода вокруг нас казалась настоящей — холодной, тёмной, живой. Русалки проплывали мимо, их лица были прекрасны и одновременно пугающи, а песни — такими странными и завораживающими.       — Теперь вопрос с русалками закрыт? — спросил он с лёгкой усмешкой.       Я обернулась к нему, чувствуя, как внутри что-то тёплое и сладкое разливается по всей груди.       — Да! — выдохнула я и, не сдержавшись, бросилась к нему, обнимая так крепко, что он едва не потерял равновесие. — Это так здорово, Северус… Спасибо. Правда, спасибо.       Он обнял меня в ответ, прижимая ближе, и я уткнулась лицом ему в плечо, вдыхая его запах и пытаясь унять бешено колотящееся сердце.       — С семнадцатилетием, Авелин, — прошептал он мне на ухо, и в голосе прозвучала такая нежность, что захотелось плакать от счастья, ведь он… старался, думал об этом всё это время, хотя и не был рад тому нашему походу на озеро.       Я крепче прижалась к нему, не в силах вымолвить ни слова. Просто стояла так, окружённая иллюзией Чёрного озера, русалками и водой, и чувствовала, как внутри всё переворачивается от счастья. Когда наконец оторвалась от него, заметила небольшую коробку на столе — аккуратную, перевязанную простой лентой.       — А это что? — спросила я, указывая на неё.       Северус смутился — едва заметно, но всё же.       — Это… ещё кое-что, — пробормотал он, протягивая мне коробку.       Внутри лежали черничные кексы — те самые, что обычно давал мне Флитвик и что лежали у него в банке в кабинете, только в этот раз они были украшены кремом и свежей черникой.       — О, это те самые? — выдохнула я, уставившись на них. — Флитвика?       — Да, — кивнул Северус, отведя взгляд. — Я спросил, где он их берёт… Оказывается, он заказывает их у мадам Розмерты.       — Это первый раз, когда я получаю их без нравоучений… даже непривычно как-то, — пробормотала я скорее себе, чем ему. И вообще, мне не доставалось от него уже достаточно давно, поэтому я, можно сказать, соскучилась.       — Мне тебя за что-то отчитать? — спросил Северус с лёгкой издёвкой, и уголки его губ дрогнули в усмешке.       Я подняла взгляд и встретилась с его тёмными глазами, в которых плясали озорные искорки. Он определённо получал удовольствие от этого разговора.       — А ты уже вжился в роль, профессор Снейп? — игриво приподняла я бровь, аккуратно ставя коробку обратно на стол и поворачиваясь к нему всем телом.       Кажется, мы сейчас вернёмся к вопросу о его садистских наклонностях. И, честно говоря, меня это совершенно не смущает — скорее наоборот.       Северус покраснел — не сильно, но достаточно заметно, чтобы я увидела лёгкий румянец, проступивший на его бледных щеках. Он отвёл взгляд, явно не ожидая такого ответа, и на мгновение выглядел растерянным.       — Я могу потерпеть один день, — пробормотал он смущённо, и голос прозвучал чуть ниже обычного, с той самой уязвимостью, которая появлялась, когда я ловила его врасплох.       Я рассмеялась — тихо, радостно, — и шагнула ближе, сокращая расстояние между нами. Он всё ещё смотрел куда-то в сторону, пытаясь скрыть смущение, но я видела, как напряглись его плечи, как сжались пальцы на краю стола.       Не выдержав, я протянула руку и коснулась его подбородка, мягко поворачивая его лицо к себе. Северус встретился со мной взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то глубокое, тёплое — то самое чувство, которое он так редко показывал, но которое всегда было там, под всеми его защитными барьерами.       Я притянула его к себе и поцеловала. Медленно. Нежно. Вкладывая в этот поцелуй всю благодарность за иллюзию с озером, за кексы, за то, что он выбрал меня вместо вечеринки Люциуса. За то, что он помнил о моих желаниях — даже тех, что я упоминала вскользь. За то, что он был здесь, со мной, в этот день.       Северус замер на секунду, а потом ответил — осторожно, но уверенно, обнимая меня за талию и притягивая ближе. Его губы были тёплыми, мягкими, и я почувствовала, как внутри всё переворачивается от этой близости.       Я провела пальцами по его волосам, запуская руку в тёмные пряди, и он тихо выдохнул в поцелуй, прижимая меня крепче. Вокруг нас всё ещё плавали иллюзорные русалки, кружил кальмар, переливалась вода, но я не обращала на это внимания. Всё моё внимание было сосредоточено на нём — на тепле его тела, на вкусе его губ, на том, как его пальцы сжимали ткань моей мантии, будто он не хотел, чтобы это заканчивалось.       Когда дыхание заставило нас разомкнуть губы, я оставалась стоять совсем близко, не желая терять эту близость. Северус смотрел на меня с такой мягкостью и нежностью, что внутри что-то сладко сжалось.       — Спасибо, — прошептала я, и голос дрогнул от переполнявших меня эмоций. От радости, благодарности и любви, которые было так сложно уместить в слова. — За всё. Это лучший день рождения в моей жизни.       Он не ответил — просто прижал меня ближе, уткнувшись лицом мне в волосы, и я закрыла глаза, вдыхая знакомый запах. Его запах.       Вокруг нас продолжали плавать русалки, медленно кружил гигантский кальмар, а зеленоватая вода переливалась в слабом свете. Но я почти не обращала на это внимания. Всё, что имело значение, было здесь — в его объятиях, в тепле его тела, в тихом биении его сердца, которое я чувствовала через тонкую ткань мантии.       И я подумала, что если бы кто-то год назад сказал мне, что я проведу свой семнадцатый день рождения в объятиях Северуса Снейпа — моей первой и такой неразделённой любви, окружённая иллюзией Чёрного озера, я бы отправила в него хорошенькое проклятье за такое изощрённое издевательство. Но сейчас я не могла представить ничего более правильного и ничего более своего, чем это.