Позорище

      Я ввалилась в комнату и прислонилась спиной к двери, пока та не захлопнулась с тихим, но таким важным щелчком замка. Только теперь, в одиночестве, под защитой этих толстых стен, позволила ногам подкоситься.       Не упала. Рухнула. Как мешок с костями, прямо на густой ковёр цвета слоновой кости. Воздух рвался в лёгкие короткими, хриплыми глотками. Я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь ощутить хоть какую-то боль, кроме всепоглощающего, леденящего ужаса.       Катастрофа. Слово прозвучало в голове не мыслью, а приговором. Чистым, оголённым, как лезвие. Всё, что я так старательно строила — эти хлипкие планы потайного наблюдения, осторожного сопротивления из тени — рассыпалось в прах за один день. За одну беседу в саду, сладко пахнущем розами.       Том Реддл не строит догадок, не вынюхивает. Он оценил меня словно коллекционер редких ядов. Назвал мою обскурность «уникальной силой». От этого «комплимента» скрутило желудок, и я едва сдержала позыв.       Ага, уникальная. Как чумная крыса в подвале. Как заразный штамм в пробирке. Теперь я — интересный экземпляр в его коллекции. Не Авелин Малфой — бедовая и младшая дочь, что не стоит и крупицы внимания. А потенциальное оружие или угроза, которую нужно будет взять под контроль. Или устранить, если что-то пойдёт не так.       Я уткнулась лбом в прохладный ворс ковра, пытаясь выровнять дыхание. Раз-два-три. Выдох. Ничего не помогало. Страх сидел глубоко в костях, липкий и всепроникающий, как смог.       На тумбочке лежал свёрнутый пергамент, что слабо светился изнутри знакомым золотистым мерцанием — значит, уже было сообщение. Я потянулась к нему, но пальцы всё ещё предательски дрожали.       «Как прошёл твой день?»       Простой вопрос, и от этой простоты в горле встал ком. Это был глоток воздуха посреди той удушающей пучины безнадёжности, куда меня только что столкнули.       Почерк Северуса — ровный, без изысков, без дурацких завитушек, как и всё в нём. Нужно ответить — не заставлять его ждать, не давать повода для вопросов. Я схватила перо, едва не опрокинув чернильницу, и нацарапала ответ, почти не глядя:       «Сегодня было жарко. Гуляла в саду. Розы распустились. Как твой день?»       Сладкая, спасительная, необходимая ложь. Я не могу написать ему правду. Не могу втянуть его в этот кошмар. Это мои знания о том, как всё закончится, если я ничего не сделаю, и он не должен быть в это посвящён. Он должен жить. Дожить до седых волос, до морщин, до старости в каком-нибудь тихом месте, где пахнет зельями и старыми книгами. А не умереть в сорок лет от какой-то вопиющей несправедливости, защищая сына Эванс. Сама мысль обжигала, как раскалённое железо. Нет, ни за что.       Его ответ пришёл почти сразу.       «Всё хорошо»       А потом, через паузу, будто он почувствовал дрожь моих пальцев сквозь пергамент и сотни миль:       «Ты в порядке?»       Я посмотрела на свои строчки. Почерк прыгал, буквы сползали, в одном месте перо рвануло и оставило кляксу — моя трясущаяся рука всё выдала.       «Да. Немного устала. Не люблю жару»       Слишком коротко и сухо. Но что ещё? «Ой, встретила Тёмного Лорда. Кажется, он следит за мной. Сам как?» Это абсурдно даже в моих мыслях и вызывает только горькую усмешку.       Но я вдохнула — глубоко, с усилием, будто воздух стал тяжёлым. Выдохнула. Без Северуса рядом я теряю почву под ногами. Как будто мир наклоняется, и только его рука может меня удержать. И так нельзя. Я должна быть сильной. Сильнее страха, сильнее Реддла, сильнее этой проклятой судьбы. Ради него. Чтобы у того жалкого финала, который я видела обрывками, не было ни единого шанса. Чтобы он не стал изгоем, не стал убийцей, не стал жертвой. Потому что он достоин признания за всё, что в нём есть, а не посмертно.       Ответ оторвал от тревожных мыслей, которые обычно я себе не позволяю:       «Понимаю. В Коукворте тоже жарко»       Следующее сообщение я написала на автомате, почти не думая. Просто потому что это была единственная правда, которую я могла себе позволить. Единственная ниточка, которую не боялась протянуть и которая рвалась наружу все эти дни. Весь этот чёртов месяц.       «Я соскучилась, Северус»       Я хотела написать больше. Что его не хватает так физически, что ноет под рёбрами. Что эти стены давят, а тишина в поместье звенит в ушах. Что я каждый вечер закрываю глаза и вспоминаю, как он целует меня в висок, как его пальцы запутываются в моих волосах, как звучит его сдержанный смех. Но я сдержалась. Этих трёх слов было достаточно, чтобы он всё понял.       И его ответ стал моим спасательным кругом.       «Я тоже скучаю по тебе, Авелин»       От этих слов что-то тёплое и крепкое, как щит, расползлось по груди, оттеснив ледяной страх хоть на дюйм. Да, я в беде. В огромной, чёрной, как само моё существо, беде. Но Северус, которого я люблю так сильно, что это иногда пугает, будет рядом. И пока он рядом хотя бы морально — пока его ровные буквы возникают на моём пергаменте, пока он скучает по мне в своём душном Коукворте — мне не так страшно. Я смогу дышать ровно и играть в эту партию дальше, ведь никто и не обещал, что убивать сильнейшего в Англии тёмного мага-маньяка — это легко. Даже если изначально казалось иначе.

***

      Следующие дни я провела, стараясь раствориться в интерьере. Ежегодный бал-маскарад, который отец устроил с обыденной помпой, я благополучно проигнорировала. Отсиделась в комнате под предлогом мигрени, которая, надо признать, была не такой уж и притворной — после той встречи в саду любое скопление людей, особенно этих людей, вызывало у меня физическое отвращение и желание спрятаться в самый тёмный угол.       Впрочем, высшему свету и так хватило моей прошлогодней выходки, и не стоило множить сплетни и собирать косые, оценивающие взгляды. Пусть думают, что я стала скромнее, или — что приятнее и полезнее — окончательно сошла с ума. Мне, если честно, уже всё равно. Главное — чтобы оставили в покое и не присылали предложений о замужестве.       Наутро Люциус заглянул в библиотеку, где я пряталась за фолиантом по ацтекской некромантии. Он выглядел усталым, но довольным — видимо, светские беседы прошли успешно, а их ежегодный танец с Нарциссой произвёл фурор. Опять. Брат оставил передо мной чашку чая, которую я не просила, с видом человека, совершающего акт великого благодеяния. Если бы из-за Северуса наши отношения не улучшились, я бы подумала, что там лёгкий яд — не смертельный, но точно неприятный.       — Елены Ламберте на балу тоже не было, — сообщил он мимоходом, разглядывая корешок соседней книги. — Видимо, держит дистанцию ради Адерли… Как сентиментально.       В его голосе звучало привычное презрение, но я только порадовалась за неё. Возможно, таким образом Елена сумеет вырваться из-под крыла своего отца и всего того, что ей чуждо. Возможно, у них с Ричардом есть шанс. Хотя бы один шанс из тысячи — больше, чем у большинства в нашем кругу. И это уже победа — маленькая, но честная.       Со временем я стала замечать, что иногда Северус не отвечает очень долго. По несколько часов, а однажды — почти целые сутки. Я не зацикливалась на этом, гнала от себя навязчивые мысли о том, где он и с кем, хотя внутри тихонько скрежетало что-то ревнивое и тревожное.       Я так привыкла видеть его каждый день в Хогвартсе, что теперь мне трудно смириться с простой, очевидной мыслью: у него есть своя жизнь. Свои дела, свои заботы, своё лето, которое не обязано вращаться вокруг ожидания моих писем. И мысленно окрестила это чувство «малфоевским собственничеством» — этим врождённым пороком, где всё, что мне дорого, должно принадлежать только мне и находиться в поле зрения. Но пыталась это в себе задавить — не всегда успешно, конечно. Я, как любая другая девушка моего возраста, люблю накручивать себя на разного рода бредни, однако всё-таки не даю этому волю.       Чтобы не сойти с ума в четырёх стенах, стала ещё чаще и дольше уезжать верхом. За пределами поместья, на просторах уилтширских полей, я переставала чувствовать себя загнанной в клетку крысой, которую вот-вот начнут травить. К счастью, Реддл больше не объявлялся, а отец и Люциус ничего так и не сказали — видимо, вообще не знали о том, что тот диалог случился. Значит, пока я в безопасности или, по крайней мере, могу сделать таковой вид.       На одной из таких прогулок я остановилась у реки, чтобы Сирин попила. День клонился к вечеру, и закат размазал по воде густые, почти осязаемые полосы — рыжие, как лисий мех, алые, как свежая кровь, и тяжёлое, расплавленное золото. Течение лениво несло в себе этот пожар, и от зрелища на секунду свело дыхание.       Я спешилась, разулась, закатала штаны по колено и зашла в воду. Она обняла ноги приятной, уютной тяжестью, нагретой за долгий июльский день до температуры тела. Почти как живая. И в тот момент меня накрыло с абсолютной, почти физической ясностью: прошло уже больше половины лета.       А значит, совсем скоро — Хогвартс. Шумный, живой, пахнущий старыми книгами, травами и магией. Учёба, наша оранжерея на крыше, тихие углы в библиотеке… И, конечно, Северус.       Я невольно улыбнулась сама себе, поймав на мысли, что думаю о нём с неприличной подробностью. За эти три месяца он наверняка станет ещё выше, ещё вытянутее, ещё резче в своих угловатых линиях. Его скулы — те самые, на которые я не могу не смотреть уже чисто физически, — станут заметнее, острее под бледной кожей. Взгляд — глубже, тяжелее, ещё более невыносимым для тех, кто не умеет его читать. А волосы… его чёрные, вечно непослушные волосы снова отрастут, будут падать на лоб, мешать при работе, и я буду убирать их своей заколкой, зарывая пальцы в мягкие, тёплые, пахнущие морем и травами пряди. Снова смогу вдыхать его запах — резковатый, с нотами бадьяна, чернил и чего-то неуловимого, чисто его. Снова смогу касаться его — сначала осторожно, а потом настойчивее, чувствуя под ладонями твёрдые мышцы плеч, тонкие запястья, выпуклость позвонков под рубашкой.       И целовать. Его губы, обычно сжатые в тонкую, неодобрительную линию, но такие живые, тёплые и удивительно мягкие, когда он забывает держать лицо и просто отдаётся моменту…       От этого потока мыслей к самой грудине подкатывает волна жара — густого, сладкого, настоящего. Не резкого, не пугающего, как сила обскура, а того, что заставляло сердце биться чаще, а кожу — чуть покрываться мурашками, будто от прикосновения. И от этого становилось почти стыдно, хотя моё воображение ещё не уводило меня так далеко за черту дозволенного.       Но щеки всё равно опалило жаром, и я умыла лицо водой, как будто она могла смыть то, что теплилось где-то на подкорке. То, что было совершенно новым и не вписывалось в картину привычного. И именно в этот момент меня окликнули.       — Авелин!       Регулус Блэк стоял на берегу, чуть в стороне от тропы, прислонившись к стволу старой ивы.       Я невольно отметила, что за эти месяцы он тоже изменился. Не просто подрос — вытянулся, плечи стали шире, движения обрели ту спокойную, выверенную уверенность, что появляется у мальчиков нашего круга где-то на пороге шестнадцати. В нём проступило что-то взрослое, та самая аристократическая отточенность, которая у Блэков проявлялась рано и почти без усилий. Красивая порода. Безупречная осанка. Чёткие, холодноватые, но бесспорно совершенные черты — эстетика, которую невозможно не заметить.       И тут эмоциональный контраст ударил по мне с невероятной силой. Регулус уже давно ловил на себе томные взгляды не только однокурсниц, но и девушек постарше. Он был эталоном. Идеалом. Объектом для вздохов и горьких слёз.       А я не чувствую ничего. Ни удара под сердце. Ни этого дурацкого, предательского жара, что только что разливался по жилам при одной мысли о Северусе. Ни смущения, ни даже лёгкого щекотания самолюбия.       Да, Регулус красив. Эстетически безупречен, как фамильное серебро. Но Северус — желанен. Желанен до дрожи в коленях, до глупого румянца на щеках даже от мимолётного поцелуя в висок. Желанен почти болезненно, потому что это желание было связано не с идеалом, а с конкретным человеком — со всеми его углами, шероховатостями, сарказмом и той драгоценной нежностью.       Разница между этими понятиями вдруг стала кристально ясной.       — Регулус? — я приподняла бровь, стараясь звучать как можно более обыденно. — Ты тут откуда?       — Люциус сказал, что ты на прогулке, — ответил он, не сходя с места. Голос стал ниже, увереннее. — Решил повидаться.       — А Люциусу известны мои маршруты? — не удержалась от колкости.       — Частично, — он кивнул в сторону высокой травы, где лежала изящная метла из тёмного дерева. — Я решил посмотреть с воздуха. Вид сверху всегда лучше, чем бессмысленные шатания.       — Вот как, — я фыркнула и погладила Сирин, что не жаловала незнакомцев. — За такое в Министерстве могут выписать очень внушительный штраф, знаешь ли.       — Мне? — он иронично усмехнулся, склонив голову набок. — Смешно, Авелин.       — Хах, а ты коррупционер, Регулус Блэк, — я не смогла сдержать ответную ухмылку. Да, пожалуй, штраф Блэку за несанкционированные полёты над Уилтширом — звучало как плохой анекдот.       — От Малфой слышу, — парировал Регулус мгновенно с усмешкой, которая вдруг сделала его проще и младше.       Мы замолчали. И тишина не была тяжёлой, не давила, не требовала срочно её заполнить.       — Ты часто так выбираешься? — поинтересовался он, наблюдая, за бликами на воде.       — Да, порядком, — ответила я буднично. — Помогает не сойти с ума от скуки. Дома ни уроков, ни экспериментов, ни…       — Северуса Снейпа, — договорил он за меня.       — В яблочко, — я щелкнула пальцами, но без былого яда. Хорошо, что он это понимает.       Регулус вздохнул, но в этом вздохе не было ни обиды, ни досады. Скорее констатация факта с толикой самоиронии. Да, юморок у него тоже «аристократичный».       — В полной мере посочувствовать не могу.       — И не надо, — я махнула рукой, потянув Сирин к берегу, чему она не препятствовала. — Избавь меня от лишней драмы, ради всего святого.       — Но могу проводить до дома, — он сделал шаг вперёд и протянул мне руку, чтобы помочь выйти из воды и не навернуться на скользких камнях.       Я вздохнула, но приняла его помощь, не задержав руку дольше, чем это требовалось. Под его взор натянула сапоги на мокрые ноги, оперевшись на Сирин. Он поднял метлу, и мы пошли рядом.       Говорить было почти не о чем, и это тоже уже не вызывало дискомфорта. Думаю, именно так и должна выглядеть правильная дистанция. Без надрыва, без недосказанности и лишних ожиданий.       — Как экзамены? — всё-таки спросила для приличия.       — Сносно, — ответил он так же спокойно. — Высший балл по всем предметам, кроме Древних рун. Всё-таки это не моё.       — Что-то такое и следовало ожидать, — я хмыкнула.       Он кивнул, принимая это как должное. И всё же один вопрос оставался.       — Так зачем ты здесь, Регулус? — наконец спросила я прямо, повернув к нему голову. — Не только же чтобы проводить меня.       — Я с родителями, — ответил он. — Они обсуждают свои дела с твоим отцом.       — Тёмный Лорд тоже? — мой голос прозвучал слишком ровно для простого интереса, но Регулус этого не заметил.       — Нет, — Блэк покачал головой, и его взгляд на секунду стал отстранённым. — Будничный визит. Отцам надо обсудить… дела.       — Ясно.       — Тебя не было на балу, — Регулус быстро сменил тему. Видимо, то, что обсуждают Орион и Абраксас, очень щепетильно и точно не для моих ушей. Что, на самом деле, к лучшему.       — Да, — я безразлично пожала плечами. — И, если повезёт, больше никогда не будет.       — Ах да, ты же не любитель танцев, — вспомнил он и почти обижено хмыкнул, напомнив о том, как я бегала от него на всех прошлых приёмах.       — Отнюдь, — но сейчас это вызвало только усмешку. Как, оказывается, легко всё может измениться за всего лишь один год. — Начала замечать, что вальс — не такая уж пытка. Всё зависит от…       — Партнёра? — снова догадался Блэк, закончив мою мысль.       — Как всегда в яблочко, Регулус.       Я украдкой взглянула на него и отметила, что нет больше той неловкой тени, того укола в глазах. Ни обиды, ни надежды. Либо он повзрослел, либо понял, что «детская влюблённость Блэка в Малфой» — действительно бред сивой кобылы. И, честно говоря, я ему за это благодарна.       — Ах да, — я всё-таки не удержалась от колкости, чтобы поддержать лёгкость разговора. Хотя в голос просочилось ещё и самодовольство. — Если Северус узнает, что ты взял на себя смелость меня проводить, в тебя может прилететь проклятие. Одно из десяти неопробованных.       — Он настолько ревнив? — Регулус приподнял идеальную бровь, как будто не поняв, что это шутка. — Не замечал за ним такой… прыти.       — А вот ходи и оглядывайся, — предостерегла я его с наигранной серьёзностью.       — Да уж, — он фыркнул, но улыбка тронула уголки его губ. — Буду иметь в виду. И, пожалуй, держаться от тебя подальше в его присутствии.       Он проводил меня до самой конюшни, где мы молча кивнули друг другу и разошлись. Всё было настолько цивилизованно, что даже странно.       Люциус, встретив меня в коридоре чуть позже, выдал свое коронное: «Никаких Блэков в друзьях, Авелин. Мне не нужно мордобитие на факультете». Но сказал он это скорее из верности Северусу как другу, чем из реальной ревности или неодобрения. Откровенно говоря, для меня их дружба до сих пор была нонсенсом, странным химическим соединением, которое по всем законам не должно было получиться. Но раз уж оно случилось — пусть цветёт и пахнет. Мне же только на руку.       Спустя неделю родители объявили об ответном визите в логово Блэков на площади Гриммо. Меня, к моему безмерному облегчению, решили не тащить с собой, чему я была очень рада. Их дом с его коллекцией отрубленных голов домовых эльфов и прочими «семейными реликвиями» вызывает у меня одно лишь физическое отвращение. Уж лучше остаться одной в этом тихом, пустом склепе, чем лицезреть тот ужас.       Перед самым отъездом Люциус задержался в дверях, бросив на меня странный, тяжёлый взгляд, чем даже напугал.       — Не дури, — бросил он коротко, и в его голосе прозвучало что-то несвойственное — не требование, а скорее предостережение. Почти просьба.       — Когда это я дурила? — автоматически парировала я, но брат уже развернулся и скрылся за дверью, оставив меня в лёгком, но стойком недоумении.       Ладно, вопрос тоже был глупым, но мог бы дать большей конкретики. Если он думает, что я подорву поместье в порыве эксперимента, то — увы и ах — мне элементарно лень.       Вместо этого я писала Северусу — какой-то бессвязный вздор о погоде и книге, которую дочитывала, — но ответа не было.       Чтобы заглушить тишину и навязчивые мысли, достала свой дневник и перечитала планы на седьмой, последний год обучения. Смешные, наивные, такие далёкие от той мрачной реальности, в которую я погружалась с каждым днём.       «Пикник в Запретном лесу (с Северусом, конечно, иначе неинтересно)».       «Встретить кентавра (доброго, по возможности, и не получить стрелу в лоб)».       «Залезть в портрет и посмотреть, куда он ведёт (желательно не в канализацию)».       «Отрастить хвост с помощью Зелий и посмотреть на реакцию Флитвика (и, вероятно, получить по шапке)».       Я тихо рассмеялась, проводя пальцем по выцветшим чернильным строчкам. Ох, столько дел. И вроде бы ничего такого — ни один пункт не обещал разрушения замка или гибели студентов. Значит, Северус точно разрешит. Ну, может, кроме хвоста, но мы как-нибудь договоримся.       Внезапно что-то стукнуло в стекло. Лёгкий, но отчётливый звук, будто в него бросили небольшой камешек.       Я подошла к окну, отодвинула тяжёлый бархатный занавес и выглянула в сумерки. С высоты четвёртого этажа, в сгущающихся от заката тенях сада, у старого дуба стоял знакомый силуэт. Высокий, худой, в тёмной одежде, сильно выделяющийся на фоне разноцветной клумбы с ирисами.       Сердце пропустило удар, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что звон отдался в ушах.       — Северус? — прошептала я, хотя ответа мне было не нужно. Уже не нужно.       Тёмный дым, холодный и живой, уже начал клубиться у меня в ладонях — не как угроза, а как приветствие. Он обвил запястья, плечи, наполнил лёгкие знакомым, острым ароматом статики и силы. Не думая, я открыла окно и встала на подоконник, потому что бежать вниз к двери казалось бессмысленной тратой драгоценного времени. Форма обскура подчинилась так же легко, как и раньше, и в следующее мгновение я уже стала потоком живой тьмы, что выплеснулся в открытую створку и устремился вниз, навстречу ему. И мне было абсолютно всё равно, если кто-то из прислуги увидит это и получит сердечный удар.       Падение длилось миг. Ощущение невесомости, рассыпания на тысячи частиц, увлекаемых одним сильным, неумолимым потоком. И тут же — резкое, уверенное собирание обратно — но не на земле, а в его руках.       — Авелин, аккуратнее! — Северус едва удержал равновесие. Его руки — твёрдые, несгибаемые — сомкнулись на мне, прижали к груди, где под тонкой шерстяной тканью бешено билось сердце. Он вновь меня поймал, как и каждый раз до этого. — Тут же высота! Ты могла…       Но я не дала ему договорить. Мир сузился до точки — до него. Я обхватила его шею, вплетая пальцы в прохладные, чёрные волосы у затылка, и прижалась всем телом, от грудной кости до бёдер, находя его губы с отчаянной, долгой тоской.       Поцелуй вышел резким, почти болезненным в своей нетерпеливости. Его губы — тёплые, твёрдые, знакомые до слёз. Он замер на секунду, будто оглушённый, словно я отвесила ему пощечину. А потом ответил.       Привычная сдержанность рухнула. Он прижал меня ближе, крепче, и я почувствовала, что он действительно стал другим. Теперь наша разница в росте ощущалась иначе, заставляя меня встать на цыпочки, чтобы без каблуков хоть немного поравняться с ним. Его плечи под моими ладонями казались шире, твёрже, и я чувствовала каждый мускул, каждую кость через тонкую ткань его простой рубашки с пугающей, почти болезненной отчётливостью. Он пах старыми книгами, пряными травами и чем-то неуловимо своим.       Его рука легла мне на талию — не просто держа, а впиваясь пальцами в ткань платья, заявляя право. Вторая рука поднялась выше, к лопаткам, ладонь раскалённым пятном прижалась к позвоночнику, удерживая так, словно отпускать он не собирался никогда. Тепло от его прикосновений прожигало ткань, растекалось по жилам, заставляя всё внутри сжиматься и плавиться одновременно.       Он ответил на поцелуй — сначала от неожиданности, а потом с такой же жадностью, с таким же глухим, сдавленным звуком в горле. Затем поцелуй из резкого перерос в глубокий, медленный, почти приветствующий.       У меня пронеслась мутная мысль, что таких поцелуев у нас не было уже давно. В последние месяцы в Хогвартсе Северус чаще ограничивался лёгкими, почти невинными прикосновениями губ к виску или щеке. Но сейчас… сейчас не было и тени той нерешительности.       Словно это не только я изголодалась по нему — по его вкусу, немного горьковатому, как Эрл Грей, по его дыханию, смешавшемуся с моим, по самому факту его существования здесь, в моём мире, — но и он тоже. И я не знаю, как описать это чувство, кроме как «нужда». Жажда. Физическая, почти неконтролируемая потребность в ощущении чужого тепла.       Когда воздух окончательно закончился и в лёгких запылало, я неохотно отстранилась, но не отпустила его. Видела его раскрасневшиеся щёки, смущённый блеск в тёмных глазах, чувствовала его прерывистое, тёплое дыхание на своей коже.       И в этот миг меня пронзила единственная, ослепительная мысль: Святой Мерлин, он и правда красив. Не просто привлекателен — прекрасен. Такой, каким всегда был только для меня. Резкие черты, отточенные тенью и упрямством, смягчились под теплым светом заката и нашим поцелуем, став уязвимыми и бесконечно дорогими. Шрам у виска, усталость, бледность, привычные суровость и серьезность — всё это складывалось в портрет его сложной души, в тайну, ключ от которой находится лишь в моих руках. Северус был сокровищем, спрятанным во тьме, и его красота была в этой хрупкой, доверенной только мне истине.       — Авелин… — его голос был низким, хрипловатым от поцелуя и, кажется, лёгкой паники. — Сначала надо было хотя бы поздороваться.       — Я поздоровалась, — парировала я, не в силах сдержать глупую, счастливую, до ушей улыбку. Мои губы горели. — Просто… своеобразно.       Он собирался что-то сказать. Я уловила этот едва уловимый вдох, за которым всегда следуют сухие, взвешенные слова, и просто не дала этому случиться. Не сейчас. Не когда он, наконец, здесь. Перехватила его за рукав и потянула за собой — туда, где сад сгущался в настоящие джунгли, где дорожки растворялись среди буйной зелени, а розарий прятался за белыми, почти светящимися в наступающих сумерках цветами.       Здесь правила природа, а не расписание Малфоев, но я избегала его с той самой встречи, после которой запах роз стал для меня пахнуть холодным пеплом и угрозой.       Но сейчас — ничего. Ни тени того леденящего ужаса, ни знакомого сжатия под ложечкой. Только он рядом — живой, тёплый, настоящий. И ощущение, будто весь тот страх остался где-то далеко, за оградой поместья, как дурной сон, который не может прорваться сквозь стену его присутствия.       Мы остановились за плотной стеной кустов, и я просто припала к нему, уткнувшись щекой в ту самую грубую шерстяную ткань, что пахла чем-то неуловимо домашним. Сердце под ней билось часто — неровно, почти так же, как моё. Это было странно успокаивающе: значит, я не одна такая потерянная, взвинченная, готовая развалиться от прикосновения. Он тоже это чувствует.       — Я так соскучилась, Северус, — слова вырвались сами, тихо, почти жалобно, без прикрытия иронии. — Очень-очень.       Он обнял меня за плечи — крепко, уверенно — и прижался щекой к моей макушке. Его ладонь, лежащая на моей спине, была тёплой и тяжёлой, как якорь, за который можно цепляться, когда всё остальное плывёт в неизвестном направлении.       — Я тоже, Авелин.       Я подняла на него взгляд, ловя его лицо в рассеянном, умирающем свете, пробивавшемся сквозь листву. Тёмные глаза смотрели на меня без привычной защиты, открыто, и от этого в горле снова встал ком.       — А как ты тут вообще? — мне не особо была важна причина, но спросить всё-таки стоило.       — Люциус сказал, что я могу прийти сегодня, — ответил он после короткой, взвешивающей паузы. — И это… не вызовет проблем.       Я фыркнула почти беззвучно, но в душе разразилась тихим, истеричным хохотам. Люциус — святой человек. Нет, гений. Лучший брат на всём чёртовом свете. Я клянусь, больше ни единого обидного прозвища, ни одного ругательства и едкого «братишка» — только уважительное «дорогой брат». Ну… ладно, не так радикально. Но до конца лета точно постараюсь.       — Да… — я выдохнула и позволила себе улыбнуться — по-настоящему, до боли в щеках. — Сегодня хороший день.       — А ты хорошо питаешься? — Северус поднёс ладонь к моему лицу и пригладил щёку.       — Что?       Вопрос выбил меня из колеи сильнее, чем любой, даже самый страстный поцелуй. Я моргнула, ощущая, как глупая улыбка застывает на лице. А он смотрел слишком внимательно — тем самым хищным, аналитическим взглядом, от которого не спрячешься, как от костлявых пальцев дементора.       И он был прав. Я это знала. Просто… не хотела думать. Не хотела признавать, что страх может быть настолько физическим, что отбирает аппетит, оставляя во рту лишь горький привкус тревоги.       — Ты посещаешь целителя? — продолжил он, уже тише, но от этого ещё более настойчиво. — Это же не из-за…       — Нет, нет, — я поспешно покачала головой, сжимая его пальцы в надежде, что прикосновение убедит его больше, чем слова. — Всё хорошо. Правда. Я просто часто езжу верхом и иногда… пропускаю обеды. Забываю.       Северус нахмурился — совсем чуть-чуть, едва заметная тень легла между его бровей, но я это заметила. Заметила и то, как его губы сжались в тонкую, неодобрительную линию.       — Так нельзя, Авелин, — его голос приобрёл тот самый, лекторский тон, от которого у меня мурашки бежали по спине. Не от раздражения, а от осознания, что кто-то заботится настолько, чтобы читать нотации без лишней язвительности. — Ты должна хорошо питаться. Это важно для твоего организма. Особенно сейчас.       — Хорошо, профессор Снейп, — я усмехнулась, стараясь разрядить накопившуюся серьёзность, которая вдруг стала слишком плотной, почти удушающей. Накрыла его ладонь на своей щеке своей и прижалась к ней, как кошка к руке хозяина. — Обещаю: первое, второе и даже десерт. Без пропусков. Буду есть, как на убой.       — Обещаешь? — он не улыбнулся в ответ. Его тёмный взгляд был непреклонным.       — Обещаю, — кивнула я, уже без тени шутки.       Он кивнул, будто поставил мысленную галочку в невидимом журнале моих прегрешений, и уже открыл рот, чтобы договорить начатую мысль:       — Хорошо, тогда я…       И в этот момент что-то в воздухе изменилось, словно сад вокруг нас внезапно затаил дыхание, а тишина натянулась, как струна, готовая лопнуть. Даже розы, казалось, перестали шелестеть. И это было не моей паранойей, потому что плечи Северуса под моими ладонями вдруг напряглись, а его взгляд метнулся куда-то за мою спину, в сторону дома.       Холодный голос разрезал воздух так резко, что у меня внутри всё оборвалось, как перетрухнувшаяся верёвка.       — Авелин.       В этот раз в нём не было привычной ледяной вежливости — только сталь. Настоящая, отточенная, готовая к удару. Я обернулась, уже зная, кого увижу.       Абраксас Малфой стоял там же, где и всегда стоял в моменты, когда моя жизнь шла под откос: идеально выпрямленный, опирающийся на трость с серебряным набалдашником, в том самом безупречном костюме, в котором уходил. Казалось, даже пыль не осмелилась осесть на его плечи. Ничто не смялось, не сбилось — будто само время замирало в его присутствии. Только глаза. Серые, холодные, как глыбы полярного льда, которые не тают, а медленно, неумолимо дробят всё на своём пути.       Северус тут же отпустил меня — не оттолкнул, а ослабил хватку, — и повернулся к нему, приняв ту же безупречно прямую стойку, что я не сразу его узнала.       Меня же накрыла паника — резкая, липкая, подступающая комком к самому горлу. Я не успела подумать — инстинктивно вцепилась в его руку, будто только так могла удержаться в реальности, которая грозила рассыпаться.       — Мистер Малфой, сэр. Я…       — «Научный соискатель», — перебил отец, не повышая голоса, но каждое слово падало, как камень. — Я полагаю?       — Отец, это…       — Это причина, по которой ты попросила отложить вопрос замужества на неопределённый срок. — Он даже не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к Северусу, изучая его, как неудобную, но интересную погрешность в расчётах. — Я всё и так понял. Можешь не объяснять.       — Но… — не знаю, что я хотела сказать, хотя и не оставляла тщетных попыток ему возразить.       — Авелин Каллиста Малфой.       Моё имя прогремело в тишине сада, как удар грома. Не заклинание — приговор.       — Иди в свою комнату. Ты под домашним арестом. Снова. Детали обсудим лично. — Отец перевёл взгляд на Северуса, и в нём не было ни гнева, ни ярости. Лишь холодное, непререкаемое указание. — А вы, «соискатель», будьте уж так любезны…       — Но это нечестно! — слова вырвались сами. Горячие. Злые. Налитые той самой беспомощной яростью, которую я так тщательно подавляла всё это время.       Я была зла. Чёртовски зла. Настолько, что еремеевит на моей шее отозвался — не звоном, а глухим, тревожным треском, будто внутри камня что-то надломилось.       Почему? Почему снова я? За что? За то, что впервые за этот адский месяц я дышу полной грудью? За то, что человек рядом со мной — не по расчёту, не по статусу, не потому что «так положено», а потому что я его выбрала, и он выбрал меня?       Горло сжало так, что стало больно глотать. В груди вспыхнула не ярость, а что-то худшее — жгучая, выедающая душу обида. Та, что выжигает всё внутри до пустой, чёрной пустоты.       Я знала. Конечно, знала. Не сейчас — так через год. Не здесь — так в гостиной, в школе, в любом другом месте, где они смогут до меня дотянуться.       Они никогда не примут мой выбор. Им с матерью вообще не интересна моя жизнь. Мои желания. Моё счастье — оно для них абстракция, погрешность, которую нужно устранить.       Треск стал громче. Отчётливей. Где-то на уровне сердца, будто что-то внутри меня надламывалось, ломалось с сухим, болезненным хрустом. Я посмотрела на свои руки — и увидела, как между пальцами начинает клубиться чёрный дым, холодный и живой, жаждущий вырваться. Желающий поглотить не только обиду, но и этот сад, этот чёртов дом, что именовался «родовым поместьем», ведь всё внутри него в одно мгновение стало мне ненавистно.       — Авелин?       Отец сделал шаг назад, и я впервые увидела на его лице не холодный расчёт, не разочарование, не гнев. А чистое, неподдельное удивление. И, возможно… страх. Мгновенный, животный, но настоящий.       Но Северус резко развернул меня к себе. Его ладони легли мне на плечи — нежно, но с такой силой, что я перестала видеть всё остальное. Он наклонился так близко, что его лицо заполнило весь мир.       — Авелин, всё хорошо. — Его голос был твёрдым, спокойным и решительным, как команда. — Дыши глубже. Смотри на меня. Только на меня. Задержи дыхание… и выдохни.       — Северус, но… — я пыталась что-то сказать, но слова путались, превращаясь в бессмысленный шёпот.       — Всё хорошо, — повторил он тише, но настойчивее. — Медленно. Вот так. Да, — и почти шёпотом, с едва уловимой, сухой тенью иронии: — Авелин, ну я же не могу использовать «экстренные меры» сейчас…       Я поняла и даже сквозь панику, сквозь обиду, с губ чуть не сорвался хриплый смешок. Да, поцелуй на глазах у моего отца, — это ещё больший кошмар, чем чёрный дым и трещащий камень. Такой, что я буду изнывать от стыда ещё лет пять.       И шаг за шагом, следя за его взглядом, за его ровным, спокойным дыханием, сознание начало трезветь. Еремеевит стих, превратившись в тихое потрескивание, а затем и вовсе затих. Давление в груди ослабло, сжатые кулаки разжались. Чёрный дым рассеялся, будто его никогда и не было. Я и сама не заметила, в какой момент снова смогла вдохнуть полной грудью.       — Спасибо… — выдохнула я и снова сжала его руку, уже не в панике, а в благодарности.       — Авелин, это… приступ? — голос отца звучал иначе. Сбивчиво. В нём всё ещё дрожали отзвуки того самого удивления. — Ты только что… ты могла…       Могла стать обскуром и стереть это проклятое поместье с лица земли вместе со всеми его традициями, ожиданиями и холодными взглядами? Вполне и, наверное, даже с большим удовольствием, чем убила бы Блэка-старшего и Поттера. Но о том, что я умею контролировать это. О том, что могу принимать форму обскура и перемещаться по своей воле… ему знать не обязательно. Пусть думает, что это может убить меня и всех вокруг от одного только резкого слова.       — Еремеевит сдерживает резкие эмоциональные всплески, — спокойно, почти академично произнёс Северус, не отпуская моего взгляда, как будто продолжая держать меня на привязи к реальности. — Но дыхательные практики и диалог помогают вернуть контроль над сознанием. Это стандартная методика.       — Вот как… — отец тяжело вздохнул, и в этом вздохе впервые за много лет прозвучала не просто усталость, а нечто вроде растерянности. — Но даже так… тебе лучше покинуть поместье.       — Я понимаю, сэр.       Северус медленно повернулся ко мне. Мы просто смотрели друг на друга. Без слов и обещаний, которые сейчас всё равно были бы пустыми. Потом наши пальцы медленно, почти болезненно расцепились.       — Всего доброго, сэр.       И он исчез — короткая, сухая трансгрессия, без лишних звуков и спецэффектов, оставившая после себя лишь лёгкий хлопок воздуха и пустоту, которая тут же отозвалась острой болью где-то под рёбрами.       Мы с отцом остались вдвоём. Минута молчания растянулась, казалось, на целую вечность. Воздух между нами был густым, как смола.       — И давно у тебя… — отец не договорил, замерев на полуслове.       Мне было сложно сдержать иронию. Парень-полукровка? Приступы разрушительной магии? Ну, если так подумать, то одно другому никогда не мешало. Может, даже стало причиной и следствием.       — Такие приступы? — спокойно, почти бесстрастно закончила я за него, пожав плечами. — С осени. Но очень редко. Северус… следит за моим состоянием.       — Следит, — он снова вздохнул, и этот звук был усталым, почти человеческим. Отец потёр переносицу и только после этого взглянул на меня. — Ладно, домашний арест и наказание отменяются. — Он сделал паузу, и я почувствовала, как замирает в ожидании. — Но в школу раньше положенного срока ты не поедешь. Ни сейчас, ни на Рождество. Это окончательно.       — Пусть так, — кивнула я, даже обрадовавшись этой маленькой победе.       — Иди к себе, — он указал тростью в сторону дома. — Выпей успокаивающий отвар и отдохни.       Я молча развернулась, не оглядываясь. Кажется, я напугала отца настолько, что он впервые отказался от мысли о домашнем аресте. Такими темпами, может, смогу даже выторговать у него разрешение на брак… Конечно, прибегать к угрозам и шантажу собственного отца ой как не хочется, но тут уж всё зависит от него. Я даже улыбнулась этой мысли, словно она стала вполне осязаемой перспективой.