Позорище

      Абраксас Малфой трансгрессировал прямо в свой кабинет и, не снимая перчаток, опустился в кресло, нервно потирая переносицу — там уже давно пролегла тонкая, упрямая морщина, выдававшая его раздражение куда честнее любых слов. Бумаги, которые он должен был принести Ориону и которые «удачно» забыл прямо на столе, так и остались лежать на своём месте, аккуратной стопкой, словно издеваясь над ним своей невинной безмятежностью. Возвращаться в дом Блэков — этот рассадник всего самого гадкого и омерзительного, что только может существовать в волшебном мире, — уже не хотелось. Хотя, если быть честным, стоило бы.       Учитывая все обстоятельства и взвесив некоторые, на первый взгляд разрозненные, но очевидные факты, Абраксас пришёл к неутешительному выводу: его сын хитёр. Умен, изворотлив — в этом ему не откажешь, — только вот доводить начатое до конца Люциусу ещё учиться и учиться. Абраксас мог бы догадаться обо всём раньше, ещё в тот момент, когда Люциус испугался его внезапной «забывчивости» и сам предложил забрать документы.       Впрочем, «испугался» — слово весьма громкое и, возможно, даже несправедливое. Но его взгляд уловил ту самую, сиюсекундную панику, мелькнувшую и тут же утонувшую под слоем привычной вежливости, идеально выверенной улыбки и почтительного тона. Не учёл наследник ещё и то, что родовые перстни, которые они носят, имеют весьма разные и занимательные способности. Так, перстень с рубином оповещает хозяина о присутствии на территории поместья постороннего — того, кто не входит в состав прислуги. В последнее время Абраксас не надевал его из-за постоянного скопления «гостей», но именно сегодня, по наитию или капризу, решил вернуть его на палец. К собственному счастью — и к собственному же несчастью одновременно.       Постепенно все кусочки пазла начали складываться в одну цельную, но оттого не менее убогую картину. Девочки возраста Авелин, разумеется, способны резко изменить манеру поведения — вспышки, метания, капризы никто не отменял, — но это, очевидно, был не случай его дочери. А тут — внезапно закончились все «эксперименты», которым последние года четыре не было ни конца ни края; визиты элитарного школьного клуба перестали вызывать у неё привычное отвращение; общение со слизеринцами, от которого она кривила гримасы с самых одиннадцати лет, вдруг стало терпимым. И даже «научный соискатель»… Вот только именно здесь и крылся корень всех проблем.       Он тяжело вздохнул, поднялся, взял забытые бумаги и всё же вернулся на ужин к Блэкам, который к тому моменту плавно, почти лениво, двигался к своему завершению. Когда подавали десерт — милфей, украшенный свежими сезонными ягодами, — Абраксаса посетила мысль перевести Авелин в Шармбатон. Иностранным языкам она обучена, дисциплину знает, а целителя Шульте можно без особого труда отправить вслед за ней. Он даже мысленно прикинул, с кем следует связаться, чтобы организовать перевод, кому и сколько заплатить, какие обязательства придётся взять на себя… Но тут же осёкся.       Нет. Тогда астральная опухоль возьмёт верх, и им не поможет никакой еремеевит. К тому же, она ему этого никогда не простит. И Абраксас до сих пор не знает, что из этого было бы хуже.       По возвращении домой он попросил Люциуса пройти с ним в кабинет. Однако тот, уловив в голосе отца непривычную строгость, сразу всё понял. Вот и помогай после этого нерадивым сёстрам.       — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — поинтересовался Абраксас почти снисходительно, усаживаясь в своё кресло и складывая руки на подлокотниках.       В голове у Люциуса лихорадочно забегали мысли. Косить под дурака и делать вид, будто он ни о чём не догадывается, — глупо и по-детски. Начать оправдываться — жалко и неуместно, ведь, по сути, ничего криминального не произошло. По крайней мере, он на это очень сильно надеялся. Но эта надежда медленно таяла под строгим, изучающим взором серых глаз.       — Ну? — вопросил Малфой-старший жёстче, не давая сыну лишнего времени на размышления.       — И как он тебе? — выдал Люциус неожиданно даже для самого себя и тут же удивился, насколько буднично, почти небрежно прозвучал его голос.       — Как? — Абраксас вскинул брови. Его на мгновение посетила мысль, что вместо десерта сын съел белены. — Ты спрашиваешь, как мне полукровка, имеющий виды на мою дочь?       — Как я успел заметить, у Северуса очень серьёзные намерения, — продолжил Люциус всё в том же тоне, хотя внутри его неприятно кольнуло. — И я же говорил, что он очень талантлив…       — А это изменит тот факт, что он нищий? — парировал Абраксас, и юноша невольно закусил губу. Оказывается, отец знает о его друзьях куда больше, чем он предполагал.       — Может и так, но он из Принцев… — не отступал он, пусть и чувствуя, как сдаёт позиции. — Это древнейший чистокровный род. К тому же, в нашем семейном древе тоже есть полукровки…       — Род Принцев обанкротился и оборвался на его матери, — напомнил отец холодно, почти отстранённо. — Сын мой, неужели ты забыл, как выглядят последствия нежелательных браков в нашем мире? Мне казалось, общаясь достаточно близко с Нарциссой Блэк, ты должен это понимать.       Люциус опешил. Он слишком хорошо знал историю Андромеды Блэк, сбежавшей из дома с грязнокровкой. Знал не только по семейным пересудам, а по тому, как её имя исчезло со всех фамильных гобеленов, словно её никогда и не было. Как её портреты в доме Блэков повернулись к стене, а в светских беседах её упоминали, сжав губы, — «та, на которую более не ссылаются». Он видел, как её младшая сестра, в моменты откровенности касалась пальцами пустого места на детском рисунке, где когда-то стояли три фигурки. Это было не просто клеймо «позора» — это было социальное умерщвление. О ней перестали говорить, её перестали видеть, её существование было аккуратно вырезано из реальности, словне гнилой сук с родового древа.       После побега для Андромеды закрылись все двери, которые раньше были распахнуты. Никаких приглашений на балы, никаких выгодных контрактов, никакой поддержки от бывших «друзей семьи». Её имя стало предостерегающей притчей, её судьба — пугалом для непокорных дочерей. Даже простой поход в аптеку на Косой аллее превращался в испытание — за её спиной шёпот, взгляды исподлобья, показное отведение глаз. Она перестала быть личностью — она стала символом падения, живым упрёком.       Для Авелин он такой судьбы не хотел. Да, они не всегда ладят, и характер у неё — откровенно говоря — не сахар; порой он даже ловил себя на мысли, как вообще Северус её терпит и может так отчаянно любить. Но мысль о том, что её имя могут стереть, её портрет — повернуть к стене или сжечь, а её место за семейным столом — навсегда оставить пустым, вызывала в нем ледяную, физическую тошноту. Она может быть невыносимой, авантюрной, безрассудной — но она его сестра. Она часть его крови, его истории, его ответственности. Он старший — пусть и всего на час — и его долг не просто оберегать от опасностей, но и охранять её место в этом мире, каким бы тесным и жестоким он ни был. Допустить, чтобы её постигла участь Андромеды… это значило бы не просто потерять сестру. Это значило бы признать, что он позволил миру сломать часть его самого, вторую половину одной с ним души. А этого он допустить не может.       — Я знаю, отец, — наконец произнёс Люциус и решился использовать последний аргумент. — Но Северус знает о болезни Авелин. И он её не боится. Даже наоборот… он бросался к ней тогда, когда мне, честно говоря, хотелось убежать.       Абраксас смерил сына оценивающим, долгим взглядом и тяжело вздохнул. Он прекрасно понимал, что тот имеет в виду, ведь буквально несколько часов назад сам испугался собственной дочери. Он увидел в ней не ребёнка, а чудовище, пробудившееся от его же резких слов. А этот мальчишка… Абраксас никак не мог выкинуть из головы его почти профессиональное спокойствие. Он не колебался ни секунды, не сделал инстинктивного шага назад, не выставил руку вперёд. Более того — после всего этого умудрился с абсолютно каменным лицом прочитать ему лекцию. Абраксас мог бы принять его за высокомерного хама, не будь тот предельно вежлив.       — Это… не отменяет существующих устоев, Люциус, — наконец ответил Малфой-старший. — А чувства молодых людей вашего возраста имеют неприятную особенность исчезать. И если он придёт просить разрешение на брак, не имея ничего за душой и не имея возможности обеспечить хотя бы минимум того, к чему твоя сестра привыкла с рождения, — он его не получит.       — Я прекрасно это понимаю, отец, — Люциус про себя выдохнул. Отлично. Они подошли к этой теме куда спокойнее, чем он ожидал. — Но я бы хотел попросить тебя дать ему хотя бы шанс и время. И не выдавать Авелин замуж против воли, даже если матушка будет настаивать. Учитывая её состояние, это чревато… последствиями.       Абраксас пристально посмотрел на сына, но тот выдержал его взор с достоинством. Похоже, эта словесная партия осталась за ним.       — Я приму к сведению твои слова, — сказал он, бросив взгляд на часы. — Время позднее. Иди к себе.       — Благодарю, отец, — в голосе Малфоя-младшего просочилось едва заметное, тщательно сдержанное ликование. — Доброй ночи.       Дверь кабинета закрылась за Люциусом почти бесшумно. Он прошёл по коридору несколько шагов, прежде чем позволил себе остановиться и медленно выдохнуть — глубоко, до лёгкого головокружения, словно только что вынырнул из-под воды. Плечи, всё это время удерживаемые в безупречно ровном положении, наконец опустились.       Он провёл ладонью по волосам и коротко усмехнулся. Если так пойдёт и дальше, от этой парочки он поседеет раньше времени. Впрочем, жаловаться было не на что. Эту ношу он возложил на себя сам — осознанно и без чьего-либо принуждения. Старший должен защищать. Даже если защита иногда выглядит как хождение по лезвию ножа с безупречной осанкой и спокойным выражением лица.       Люциус расправил плечи, вновь собирая на себя привычную маску, и направился к своим покоям. Завтра, несомненно, принесёт новые сложности. Но сегодня — он сделал всё, что мог.

***

      Я вернулся слишком рано, и дом встретил меня той же пустотой, что всегда висела в этих стенах — тяжёлой, как спёртый воздух в лаборатории после неудачного эксперимента. Захлопнул дверь, стараясь не грохнуть, будто от громкости могло что-то измениться. Поднялся в свою комнату, не включая свет, и рухнул на кровать лицом в потолок.       Хуже не придумаешь. Я не планировал знакомиться с Абраксасом Малфоем вот так — внезапно, без подготовки, без возможности выбрать слова или хотя бы выражение лица. Не планировал оказаться объектом его пристального, холодного внимания, которое не давит напрямую, но оставляет ощущение, будто тебя аккуратно разобрали по частям и сложили обратно — уже с выводами. Если мои шансы выглядеть в его глазах «достойным кандидатом» и существовали, то теперь они испарились, как спирт над огнём.       И всё же он не убил меня на месте. Не накричал. Не потребовал объяснений — он их просто извлёк, холодным тихим голосом, которым, наверное, ведут переговоры о продаже драконьей кожи. На зверя он похож не был. Скорее он был статуей — идеально отполированной, безупречной и абсолютно непроницаемой глыбой векового льда. От этого, как ни парадоксально, не легче. Со зверем можно бороться. Со статуей — только если разбиться.       Я выдохнул, чувствуя, как напряжение всё ещё держится в основании черепа, будто затянутый узел. И несмотря на всё это — чёртову катастрофу, ледяного патриарха, сжимающую внутренности тревогу, — под грудой чёрного пепла самоанализа тлел один неистребимый, непокорный уголёк.       Поймал себя на этом и мысленно скривился. Сентиментальность — худший советчик. Но факт оставался фактом: я видел её. Даже если всего на несколько минут. Этого хватило, чтобы стыд, неловкость и ледяной взгляд её отца стали терпимой платой.       Я не хотел признавать, как давили эти недели. Допускать в сознание мысль о том, что изнываю от тоски. Что её образ — не просто приятное воспоминание, а навязчивая идея, которая встречает меня при пробуждении и провожает в сон. Что эти куски пергамента с её красивым почерком стали важнее, чем должно быть позволено. Что я ждал их — вычислял время, когда она может написать, и раздражался, когда ответ задерживался, тут же обвиняя себя в этом глупом, унизительном нетерпении.       И то сообщение. «Я соскучилась, Северус». Без прикрас, без её обычных озорных намёков или шуток. Просто констатация факта, которая ударила в солнечное сплетение с силой Reducto. Воздух перехватило. А потом — предательский, дурацкий жар, разлившийся по щекам и ушам, будто она прошептала это на ухо, а не нацарапала чернилами на расстоянии сотен миль. Я знал, что за этими тремя словами — пропасть. Что она хотела сказать больше. Что там, на другом конце этой магической связи, она так же сжимала перо, так же давила в груди ком тоски.       Я перевёл взгляд на потолок, где трещина у окна напоминала контур дракона.       Подумал, что она часто целует стремительно — как обжигающая вспышка, как летняя гроза, обрушивающаяся без предупреждения. Искренне, безоглядно, с такой отдачей, что каждый раз заставляет внутренне отшатнуться от этой щедрости. Но сегодня… было иначе. Да, была та же страсть, то же нетерпение, с которым она вцепилась в меня, будто пытаясь за долю секунды наверстать все потерянные недели. Но под ней — новый, глубинный слой, о котором мне иногда страшно помыслить.       Именно это леденило кровь и одновременно заставляло её кипеть где-то глубоко внизу, в той части сознания, которую я старательно держал под семью замками и заклятиями самоконтроля.       Неожиданно пергамент на столе дрогнул, и строчки проступили одна за другой, словно кровь на бинте — медленно, неумолимо.       «Спасибо, что пришёл. Я была рада тебя видеть»       И между буквами — та же нежность, что и всегда, будто она провела пером медленнее, чем нужно, будто задержалась на каждом слове. Даже эта сухая фраза дышала её теплом. Я знал этот почерк, знал, как она чуть наклоняет «т», знал, как закругляет «а» — словно не пишет, а рисует.       А я был рад даже больше. Мысль прокралась тихо и застряла где-то в груди, как незаметный осколок стекла. Перо в моей руке дрогнуло, потом двинулось само:       «Я тоже был рад тебя видеть»       Хотел на этом остановиться, пожелать ей спокойной ночи, но рука не опустилась. Мысль, от которой пытался отмахнуться, не никуда не исчезала, и я дописал вторую строку, медленнее:       «Отец наказал тебя?»       Ответ пришёл почти сразу, как если бы она ждала этого:       «Нет, он решил не наказывать меня. Но я приеду только 1 сентября с Люциусом»       Я прикрыл глаза и выдохнул. Это действительно меньшая из зол. Нет никакой проблемы в том, что она не сможет приехать в школу раньше и что теперь все её каникулы будут строго регламентированы. И я смогу это вытерпеть. Да, с усилием. С каждым днём августа, который будет тянуться как патока, с каждым вечером, когда темнота за окном будет казаться невыносимо густой. Но смогу.

***

      Я устроился подрабатывать в аптечную лавку на рынке почти сразу после начала лета. Ничего героического — просто место, где не задают лишних вопросов, если ты знаешь, как отличить корень асфоделя от подделки и не путаешь пропорции. Хозяин был из тех, кто ценит аккуратность и молчание.       Авелин об этом не писал. Не потому что стыдился — нет. Скорее потому, что не хотел превращать наши редкие строки в перечень забот, цифр и усталости. У неё и без того достаточно своего. Пусть письма остаются тем, чем они были: тихим убежищем, а не отчётом о выживании.       На следующий вечер после визита в Малфой-мэнор я возвращался с рынка позже обычного. Пальцы всё ещё пахли сушёными травами, а в голове глухо стучало одно и то же — не мысли даже, а остаточное напряжение. Я почти не смотрел по сторонам, пока не заметил знакомый рыжий отсвет.       Лили шла навстречу с корзиной, доверху набитой продуктами. Судя по тому, как она держала ручки, вес у неё был приличный.       — Привет, Сев, — она выглядела усталой, на лбу блестели капельки пота. — Тоже ходил на рынок?       — Привет… Да, что-то вроде того, — я замедлил шаг, внутренне поморщившись — не от неё, а от самой ситуации.       Неловкость накрыла с головой. Мне не хотелось с ней говорить. Хотелось кивнуть и пройти мимо, уйти в сторону переулка, где темно и тихо. Но она стояла, чуть сгорбившись под тяжестью корзины, и в её позе читалась знакомая, изматывающая усталость — не физическая, а какая-то глубже. Та, что остаётся после ссор с сестрой, после попыток угодить матери, после жизни в доме, где тебя любят, но не понимают.       Я вздохнул внутренне. Помощь с продуктами ещё никто не квалифицировал как измену. Это просто вежливость. Обычная человеческая вежливость, не более.       — Тебе помочь? — спросил, хотя уже заранее рассчитывая на отказ. Вежливый, с улыбкой — и мы разойдёмся каждый своей дорогой. Я не собирался настаивать, как раньше. Некоторые вещи не стоит возвращать, даже если из вежливости.       — Да, было бы славно, — Эванс улыбнулась с лёгким облегчением. — Мама дала целый список, а без магии трудновато нести самой. Петунья… не захотела идти со мной.       — Понимаю, — пробормотал я, беря корзину. Она и правда была тяжёлой для девушки её телосложения — яблоки, банка с соленьями, упаковка муки и овощи.       Мы пошли по мостовой, и я сознательно держал дистанцию — не метр, но достаточно, чтобы между нами висел незримый барьер. Молчали. И раньше я бы нервничал от тишины, пытался её заполнить — рассказать о новом зелье, о прочитанной книге, о чём угодно. Сейчас же не находилось даже обычных формальностей. Мог бы спросить об экзаменах, но было уже как-то неинтересно. Её мир стал для меня плоским, как старая карта.       — Ей понравился тот букет? — вопрос прозвучал так неожиданно, что я не сразу сообразил, о чём она.       — Прости?       — Ну, ты же искал информацию, чтобы собрать букет для Авелин, — Лили чуть смутилась. — Ей понравилось?       — А… да, — я на секунду замер, потом кивнул. — Ей нравятся подобные вещи.       — И какие цветы ты выбрал?       — Камелии, незабудки и орхидею, — ответил я коротко, не понимая, зачем она это спрашивает.       — Ого, — она слегка приподняла бровь. — А почему не розы? Это же вроде как самое простое признание в любви.       Я даже усмехнулся — коротко и без веселья. Как будто подобные «признания в любви» могут отразить то, что на самом деле сидит глубоко в сердце. Подарить цветы с фразой «я тебя люблю» просто — сложнее доказать, что это не ложь и не юношеский максимализм.       — Это вульгарно, — вместе этого ответил я. — Простота не всегда означает глубину.       Лили усмехнулась — тихо, беззлобно.       — Ничего себе ты проникся.       Мы снова замолчали. Шаги отдавались эхом в узком переулке. Я чувствовал, как она боком поглядывает на меня, будто что-то взвешивает, и от этого начала подкатывать неловкость. Откровенно говоря, к разговорам о личном и об отношениях я был не готов и абсолютно этого не хотел. Мне не нужны ни непрошенные советы, ни лишние вопросы, на которые у меня скорее всего нет ответов. Да мне в принципе тяжело представить себе подобные «легкие разговоры» с кем-то вроде Лили. Ещё как-то, может быть, с Люциусом, но точно не с ней.       — Северус… — начала она после паузы. — Я, наверное, должна извиниться.       — За что? — спросил я, хотя была одна догадка.       — За то, что называла дорогого тебе человека безумной, — Эванс выдохнула, и в её голосе прозвучала искренняя, усталая досада. — Ты был прав, я не всё понимаю в ваших отношениях, да и не должна понимать. И ты… относишься к ней с таким трепетом, а она отвечает тебе взаимностью… Это важнее предрассудков.       Я не ответил. Просто кивнул, глядя куда-то в сторону, на треснувшую стену соседнего дома. Её извинения не вызывали во мне ни злости, ни облегчения. Они просто были, как констатация факта, но сути это не меняло — мы уже не можем говорить как раньше, только не из-за обид, не из-за её слов, а просто потому что это неуместно.       И в этот момент, под тяжестью её корзины, сквозь тишину между нами, я с холодной, почти хирургической ясностью вновь осознал разницу.       С Лили… это было как долгая, тихая болезнь. Я лелеял надежду, что однажды она оглянется и увидит во мне не просто странного мальчика, а того, кто достоин стоять рядом. Может, я даже внушил себе эти чувства — чтобы заполнить пустоту, чтобы было к чему стремиться, чтобы не чувствовать себя абсолютно ненужным и одиноким. Это была статичная картина, где я годами оставался на одном месте, глядя на неё издалека.       С Авелин всё иначе, и как будто так было с самого начала. Я не хочу просто быть рядом. Я хочу быть её частью — важной, незаменимой, той, на кого она опирается не только из-за обскурности, но и во всём остальном. Хочу, чтобы её серые глаза искали меня в толпе, чтобы её улыбка была ответом на мою, чтобы её дыхание смешивалось с моим в темноте заброшенной оранжереи.       Эмоции, которые я испытываю к ней, другого порядка — не тихое тление, а открытое пламя. Они жгут изнутри, заставляют кровь бежать быстрее, мысли путаться, а разум — отступать. Это не надежда — это влечение. Острое, живое, то, чего я никогда не чувствовал к Лили. И тот последний поцелуй лишь вытащил его на свет, заставил признать: я желаю Авелин не как идею, не как мечту, а как девушку. Всю — с её силой и слабостью, со смехом и тенью, с её тёплой кожей под пальцами и губами, что отвечали мне без тени сомнения. И это очередная непреложная истина, которую пора бы признать.       Когда мы дошли до дома Лили, я оставил корзину у калитки и коротко попрощался, думая лишь о том, а насколько всё-таки Авелин ревнива и аукнется ли мне эта вежливость в будущем? Очень сильно хотелось верить, что нет.       Дома меня ждала тишина и два письма на кухонном столе, лежащие аккуратно друг на друге. Конверты из плотного пергамента, печать с завитушками — узнаваемый почерк Люциуса даже сквозь воск.       Верхнее письмо я вскрыл первым.       «Да уж. Ладно, я сам виноват, что не удержал его от возвращения за бумагами. Слава Мерлину, кризис миновал»       Коротко. Сухо. Без объяснений, но с тем характерным оттенком усталого раздражения, который Малфой позволял себе лишь в редких случаях. Значит, Абраксас действительно не стал устраивать сцен. Значит, «кризис» — то есть моё присутствие — был признан закрытым хотя бы на время. Я позволил себе короткий, беззвучный выдох.       Второе письмо оказалось тяжелее. В нём не было слов — только адрес, дата и время, выведенные тем же элегантным почерком, но без лишних завитушек. Приглашение. Или, точнее, повестка.       Я положил оба письма на стол и уставился на второй конверт. Третье собрание. Уже третье.       Первое было пробным — Люциус привёл меня почти случайно, будто показывал новую игрушку. «Посмотри, познакомься, почувствуй атмосферу». Атмосфера была душной: низкие потолки подземной комнаты, запах дыма, дорогого виски и чего-то ещё — острого, почти металлического. Я стоял в стороне, молчал, наблюдал.       Второе — более официальное. На меня смотрели с любопытством, с лёгким пренебрежением, с расчётом. Я кивал, отвечал односложно, не лез в разговоры.       А третье... третье значило, что с меня начинают что-то ждать. Что статус «многообещающего» пора либо подтверждать, либо терять.       Встречи проходили в закрытых помещениях — то в подвале особняка с позолоченными карнизами, то в глухой комнате над кабаком на Косой аллее. Без окон, под чарами, от которых воздух густел, а голоса звучали приглушённо, будто из-под воды.       На этот раз собрались в душном подвале с низкими сводами. Знакомые лица плавали в дымке от трубок и светящихся шаров. Мальсибер, развалившись в кресле, с самодовольной усмешкой рассказывал, как полностью овладел Империусом. «Заставил соседского пуделя протанцевать канкан на лужайке. Хозяева в истерике». Вокруг — короткий, одобрительный смех. Эйвери поддакивал, Розье хлопал его по плечу. Родольфус Лестрейдж, сидя в тени, молчал, но в его глазах горел тот же холодный, хищный азарт.       Говорили громко, с жаром: о будущем, о «реальных делах», о том, что магглорождённых пора травить, как крыс — системно, без сантиментов. Чистота крови, могущество, возвращение старых порядков.       Я слушал, стоя у стены, скрестив руки на груди. И ничего не чувствовал — ни одобрения, и отвращения, ни даже той щемящей тревоги, что, казалось бы, должна сковать желудок. Только холодное, плоское безразличие. Словно я наблюдал за химической реакцией в котле: ингредиенты смешались, пошло бурление, выделился газ — процесс предсказуем, результат закономерен. Ничего личного.       Наверное, моя жестокость — если её можно так назвать — заключается именно в этом. Мне не хочется убивать или калечить. Не потому, что я убежденный моралист и пацифист, а потому, что это кажется... примитивным. Неэффективным. Слишком много шума, крови, внимания — и слишком мало реального результата.       Моё внимание привлекает другое: подпольная деятельность сама по себе. Её механизм. Влияние, которое можно накапливать, не пачкая рук. Информация, которую можно добывать и использовать. Это сложная, многоходовая игра — не грубая сила, а точный расчёт.       Люциус, стоявший чуть поодаль, ловил мой взгляд время от времени. Его лицо оставалось непроницаемым, но в один из моментов, когда разговор зашёл о «методах убеждения», он бросил вполголоса, будто между делом:       — Кстати, было бы неплохо, если бы ты смог наладить производство сыворотки правды. Не все люди сговорчивы, а время — дорого.       Я кивнул, не меняя выражения лица. Намёк был прозрачен. Сыворотка правды — редкая, сложная в изготовлении, но крайне ценная в их кругах. Идеальный вклад. Практичный, полезный, без лишней крови — мой родной язык.       Собрание продлилось ещё час. Я так и не произнёс ни слова. Просто слушал, анализировал, раскладывал всё по полочкам в голове. Когда начали расходиться, Люциус задержал меня у выхода, не глядя в глаза, поправляя перчатку.       — И ещё, — сказал он тихо, почти не шевеля губами. — Лучше не обсуждай с Авелин то, чем ты занимался летом.       Я нахмурился.       — Ей это чуждо?       Вопрос вырвался сам — резче, чем я планировал. В голове мелькнуло: а если стану ей противным? Авелин принимает мою тягу к тёмным искусствам, к запретным заклинаниям, даже восхищается моими разработками. Но всё это... теоретически. Игра ума, вызов системе, а это всё — совсем другое. Это грязные комнаты, злобные речи, планы, пахнущие кровью. И я не знаю её мнения о том, что происходит в этих подвалах. Честно говоря, боялся его узнать.       Люциус медленно выдохнул.       — Она не осуждает. Принимает многое как должное и... всё понимает. — Он сделал паузу, и в его голосе прозвучала почти незаметная усталость. — Но мы с отцом предпочитаем избегать разговоров при ней, как и при матери.       Я кивнул, хотя это осознание давило на грудную клетку, почти физически тяжело. Мы с Авелин и так обходим стороной многие темы — наших родителей, прошлое, всё, что могло омрачить те редкие моменты, когда нам удавалось просто быть собой. Но молчать о таком... правильно ли это?       И тут же мысль: а она, наверное, и не ждёт откровений. В её мире принято не выносить сор из избы. Не обсуждать «деловые вопросы» за ужином. И если её отец и брат предпочитают ограждать её от подробностей — значит, так и правда лучше.       Ведь я не собираюсь погружаться в деятельность Пожирателей так глубоко, как Люциус. Мне не нужны их крестовые походы, их фанатизм, их жажда крови. Мне нужно ровно то, что необходимо: одобрение — или хотя бы отсутствие активного противодействия — со стороны её отца. Возможность ухаживать за ней официально, как принято в их мире. Чтобы на неё не смотрели косо, чтобы не шептались, что Авелин Малфой связалась с тем, кто ей не подходит. Чтобы у нас был шанс. И если она когда-то спросит об этом прямо, я отвечу, потому что не хочу ей врать.       Мы вышли на ночную улицу. Воздух был прохладным после духоты подвала. Люциус кивнул мне на прощание и растворился в темноте. Я остался стоять один, глядя на тусклый свет фонаря в конце переулка. В груди было пусто. Ни жара убеждённости, ни тяжести от содеянного. Только холодная, ясная решимость — и понимание, что обратного пути, кажется, уже нет.

***

      Лето, слава Мерлину, подходило к концу. Воздух уже отдавал прохладой по утрам, листья на деревьях у рынка начинали желтеть по краям, как страницы старой книги. Я как раз закончил упаковывать последние склянки расширяющего эликсира для лавки, когда на столе дрогнул пергамент. Строки проступили резко, будто их выжгли:       «Северус, это кошмар»       Сердце на мгновение замерло, потом рванулось в груди с такой силой, что я чуть не опрокинул флакон с эссенцией мандрагоры. Приступ. Слово ударило в сознание первым — острым, холодным, как лезвие. Но формулировка… странная. Не «плохо», не «помоги», а «кошмар». Словно она описывала не физическое состояние, а ситуацию. Её выдают замуж? Нет, Люциус бы написал первым — с той своей сухой, раздражённой прямотой.       Я схватил перо, чернила брызнули на стол.       «Что случилось? Тебе плохо?»       Ответ пришёл почти сразу — будто она сидела у пергамента, сжав руки в кулаки.       «Физически — нет, морально — да»       Я уставился на эти слова, пытаясь извлечь из них смысл. Морально. И как это понимать? Опять что-то с матерью? Или отец поднял тему наших отношений — потребовал прекратить, надавил, устроил очередную ледяную беседу? Но тогда бы она написала иначе. Более… зло. Более отчаянно.       «Что именно?»       Пауза. Длинная. Слишком длинная. Я уже представлял худшее — что её забрали из школы, что её отправили куда-то подальше, что… Пергамент дрогнул. Строчки выступили медленно, будто ей было тяжело их писать.       «Меня сделали старостой»       Я моргнул. Перечитал. Снова моргнул. Старостой Когтеврана. Ну да, логично. Я не помню, кто был их старостой кроме Ричарда Адерли — кажется, какая-то девушка с выпускного курса. Наверное, она уже ушла, и выбор пал на Авелин. Не самый очевидный, конечно. Ведь репутация у неё… мягко говоря, своеобразная. Но по академическим результатам она лучшая на факультете, если не на всём курсе. Да, её прошлые авантюры — взрывы, потопы, поджоги, экологические катастрофы — оставили след. Но кто в Хогвартсе без греха? Даже Дамблдор, говорят, в молодости увлекался тёмными искусствам. К тому же, она много помогала Флитвику прошлым летом, чем видимо заслужила его доверие.       Я выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу спадает. Как, оказывается, ей мало нужно, чтобы напугать меня.       «Ничего страшного. Ричард тебе поможет, введёт в курс дела. У старост факультета обязанностей не так много. По крайней мере, Люциус не выглядит сильно занятым»       Отправил и почти усмехнулся. Представил её лицо — наверное, она сейчас сидит, поджав губы, и смотрит на пергамент как на приговор. Вот же… чудачка. Моя милая чудачка Авелин.       Но ответ пришёл мгновенно — будто её прорвало.       «Нет, ты не понимаешь, Северус»       Я нахмурился. Чего не понимаю? Обязанностей? Бумажной работы? Необходимости быть примером? Да, приятного мало, но она точно с этим справится. И вообще, что такого трагичного в том, чтобы раздавать расписания и следить за дисциплиной в башне? Я могу помогать ей, если нужно…       Но пергамент вновь задрожал, и строчки поползли одна за другой. И тут стало не до смеха уже мне.       «Меня сделали старостой школы»       Мозг отказался обрабатывать информацию. Рука сама собой разжалась, перо упало на стол, оставив кляксу на только что высохшем пергаменте с рецептом.       — Чего?! — из горла вырвался хриплый вскрик.       Вот теперь до меня дошёл весь спектр её негодования. Да, это и правда полный кошмар.