Позорище

      Значок, блестящий в лучах августовского солнца, лежал на моём столе, как какая-то злая и совсем не смешная шутка. Может, как приговор, но даже от этого не получалось рассмеяться.       — Это какая-то ошибка, — выговорил Люциус, стоя за моей спиной и смотря со мной в одну точку. — И если бы он не был женским, я бы подумал, что они просто перепутали имя на конверте.       А это была не просто ошибка, а идиотская причуда одного конкретного человека. И у меня даже возник вопрос: что это? Старческий маразм или попытка поиздеваться? Но ответ, очевидно, знал только сам Дамблдор.       — Да кто в здравом уме сделает тебя старостой? — всё не унимался Люци, от чего начиналась пульсация в висках. — Ещё и школы… Да от тебя вреда для Хогвартса всегда было больше, чем пользы…       — А то я не в курсе, — съязвила я, поворачиваясь к нему. Да, давайте по десятому кругу вспоминать все мои грехи. — Делать-то что будем?       Люциус потупил в одну точку, взвешивая все варианты, коих пока было не много.       — Давай спросим у отца… — предложил он скорее от безнадеги, чем от здравости мысли. — Он может связаться с Дамблдором и сказать, что ты против.       А вот тут он уже был прав. Я действительно не хочу брать на себя такую ношу, как «староста школы». Мне что, заняться больше нечем? У меня и новые заклинания, и рецепты, и целый список дел… Северус, в конце концов! Это наш последний школьный год, и я не собираюсь тратить его на всякую ерунду, типа преувеличение собственной значимости за счёт дурацкой должности.       Однако отец тоже со всего этого не посмеялся. Более того, он нам даже не поверил, в чём его нельзя винить.       — Дети, — сказал он, и почти снисходительно улыбнулся, оторвавшись от бумаг. — Меня, безусловно, радует, что вы снова стали дружны, как в детстве. Но, думаю, шалости и розыгрыши следует оставить там же. Вы уже на седьмом курсе…       — Это не розыгрыш, отец, — Люциус показал на значок в моей руке. — По крайней мере, не наш.       Абраксас поднялся из-за стола и стремительно подошёл ближе, смотря на это недоразумение с неподдельным шоком. Складывалось ощущение, что его это удивило больше, чем мой приступ.       — Что ж… — выдавил он, вернув себе самообладание, хотя и оно трещало по швам. — Неординарное… решение. Хотя от Дамблдора сложно ожидать чего-то… предсказуемого.       Отец точно хотел сказать «адекватного», но сдержался. С большим усилием, конечно, но я его абсолютно понимаю. Это всё равно что сделать министром магии бывалого «постояльца» Азкабана — никому в здравом уме и в голову не придёт, а если кто услышит, покрутит пальцем у виска.       — Мы думаем, что Авелин надо отказаться, — продолжил Люциус уже деловым тоном, как обычно решив всё за двоих. — Чтобы наш последний год прошёл… спокойно.       Отец посмотрел сначала на него, потом на меня и тяжело вздохнул.       — Отказываться от подобного весьма поспешно, — рассудил он, от чего мне захотелось взвыть. — Всё-таки это большая честь и Авелин не помешает восстановить свою репутацию не только среди преподавателей, но и однокурсников.       — А если это сделает только хуже? — продолжил наступать брат, как будто меня в комнате уже не было.       Отец прошёл к своему столу и вновь опустился в кресло.       — Тогда, Люциус, тебе как опытному старосте нужно будет направлять свою сестру, — от его слов мы синхронно скривились. — И не забывайте, что вы — Малфои. Думаю, вы с достоинством выдержите это… испытание.       Очередная «мягкая» формулировка вызвала желание упасть на ковёр и начать откровенно ныть о том, чтобы он написал Дамблдору и отменил это глупое решение. Люциус тоже поджал губу в порыве то ли обиды, то ли негодования, ведь ему абсолютно не прельщала идея снова следить за моим поведением на людях. Он вообще как будто выдохнул в прошлом году, когда всеми вопросами относительно меня — от здоровья до оценок — начал заниматься Северус. А тут опять.       Когда мы вышли из кабинета, Люциус так театрально приложил руку ко лбу в гримасе отчаяния, что захотелось побить его этой самой тростью, что он постоянно таскает с собой, повторяя за отцом.       — Первого сентября на поезде не поедем, — опять решил он за двоих, включив в себе старшего. — Старосты сидят в отдельном вагоне, и мне не хочется лицезреть эту картину.       — И что ты предлагаешь? — поинтересовалась я уже из любопытства.       — Трансгрессируем в Хогсмид, оттуда с вещами на карете, — теперь его мысль казалась даже здравой. Да, лишнее внимание нам реально ни к чему. — И до ужина ты отловишь Дамблдора и попросишь изменить решение.       — Звучит как план, — я одобрительна кивнула. Кажется, у Люци наконец-то начали появляться задатки логического и стратегического мышления. Главное, чтобы он не растерял их где-то к тридцати пяти годам.       Но план с треском провалился. Нет, не потому что Люциус триста лет собирал свои пожитки и новые костюмы, в которых будет щеголять весь последний год, и мы немного припозднились. А потому что Дамблдора в школе не оказалось: ни в кабинете, ни в Большом зале, ни где либо ещё. Как будто он подозревал, что я буду настойчиво бегать по всему Хогвартсу в его поисках и где-то притаился. Но я не утратила надежды, что всё это просто недоразумение, и пошла к той, что должна была разделять моё негодование.       — Войдите, — прогремел голос МакГонагалл, после моих отчаянных ударов по двери её кабинете. — О, здравствуйте, мисс Малфой. Не ожидала увидеть вас так рано, да ещё и здесь.       — Здравствуйте, профессор, — сдержано поздоровалась я, прошмыгнув внутрь. — Я хотела бы узнать у вас, где профессор Дамблдор.       — У него есть некоторые дела в Министерстве, поэтому он прибудет прямо к торжественному ужину, — оповестила она, но от этого не стало легче. — У вас к нему какое-то дело?       — Понимаете… — я неловко замялась под её взором, достав из кармана злосчастный значок. — Я бы хотела оспорить его решение насчёт моего назначения. Откровенно говоря, не понимаю, чем обусловлен такой выбор…       — Да, решение действительно… неординарное, — МакГонагалл в точности повторила слова отца, от чего захотелось рассмеяться. Да скажите вы уже прямо, что это бред! — Но профессор Флитвик и профессор Слизнорт были очень довольны тем, какое вы сделали над собой усилие, чтобы перевести всю вашу энергию в научную сферу. Флитвик также высоко оценил вашу помощь прошлым летом и остался доволен вашими годовыми экзаменами. На основе этого директор решил, что у вас достаточно сил, знаний и энергии, чтобы стать старостой школы.       — Но вы же знаете, что я не самый ответственный человек… — пыталась парировать я, но от похвалы из её уст стало неловко. — Даже безрассудный.       Декан Гриффиндора смерила меня оценивающим взором, после чего продолжила в более снисходительном тоне:       — Хорошо, что вы тоже это понимаете, мисс Малфой, — она еле заметно вздохнула и поправила очки. — Профессор Дамблдор считает, что данная должность поможет вам стать более ответственной и, быть может, раскрыть те таланты, о которых вы даже не подозревали.       Её слова могли бы вдохновить, если бы не упали на мои уши гильотиной. Ответственность? У меня? Зона моей ответственности — это Том Реддл и крестражи, а всё остальное, увы и ах, практически белый шум. Я в принципе любила школу за то, что тут хоть и ругают, но не запирают в комнате на несколько недель, а значит — экспериментируй и чуди сколько душе угодно. Нет, это правда, что из-за Северуса мои приоритеты изменились, а опыты и заклинания приобрели более практичный и полезный характер. Но давайте смотреть правде в глаза — у меня здесь был сугубо личный интерес, а не «осознанный личностный рост». Да они всей школой должны молиться на Северуса, потому что я даже представить боюсь, чего бы мне захотелось такого «яркого» придумать в порыве мозгового штурма и попытке избавиться от скуки.       — Я учту это, профессор, — наконец-то ответила я, пряча значок обратно в карман. — Тем не менее всё равно поговорю с Дамблдором после ужина.       Чтобы не чувствовать груза неожиданно свалившегося на меня «счастья», я поднялась на крышу западного крыла в оранжерею, что без горшков, книжек, перьев и пергамента казалась пустой. Из-за нашего долго отсутствия плющ вновь разросся по её стеклянным стенам, поэтому, просто чтобы занять руки и абстрагироваться от реальности, я принялась его убирать. Взмах руки — и непослушная ветка превращается в пепел, пуская в пространство солнечный свет. Затем ещё одна и ещё, словно таким образом я отсекала ещё и дурные мысли.       Ну какая из меня староста? Как вообще из всеобщего посмешища можно сделать лицо школы? Это же как минимум иррационально, а как максимум — даже жестоко. Как я могу поучать кого-то за дисциплину и снимать очки с других студентов, если сама потеряла их больше, чем заработала? И кто будет слушать и уважать ту, что считают странной даже на младших курсах? Если Дамблдор думает, что таким образом он оказывает мне услугу, то он глубоко ошибается. Он просто ставит меня в неловкое положение, вынуждая наконец-то обрести полноценную зависимость от чужого мнения, которое для меня подобно камню, привязанного к ноге утопленника.       — Авелин.       Голос прозвучал негромко, но достаточно, чтобы я вздрогнула и едва не превратила в пепел не только плющ, но и половину стеклянной стены. Я обернулась слишком резко — и встретилась с до боли знакомыми карими глазами.       Северус стоял у входа в оранжерею, чуть в тени, с коробкой в руках. Сквозь щель виднелись знакомые края горшков — белладонна, асфодель, диттани, несколько особенно капризных экземпляров, которые я уже успела мысленно похоронить за время каникул.       — Ты меня напугал, — выдохнула я, хотя на самом деле он был единственным человеком, чьё появление в принципе не способно напугать.       Северус поставил коробку на стол, аккуратно, как всегда, будто расставлял ингредиенты перед варкой зелья.       — В оранжерее сложно услышать шаги, когда ты мысленно споришь с директором, — заметил он, пожав плечами. — Ты так сосредоточенно уничтожала плющ, что я решил не вмешиваться.       Я не ответила. Просто подошла и обняла его — не театрально, не кокетливо, не с расчётом на эффект. А почти отчаянно — уткнулась носом куда-то в район ключицы и вцепилась пальцами в ткань мантии, будто он был единственным якорем в этом замке, который вдруг решил, что я должна быть «лицом школы».       Он пах дорогой. Холодным воздухом подземелий, смешанным с уличным ветром. И чем-то пряным — травы из коробки уже добавляли знакомую, домашнюю ноту, от которой внутри всё расслаблялось. Его руки сомкнулись на моей спине без лишних слов.       — Не волнуйся, — тихо сказал он, чуть наклонив голову, и его дыхание шевельнуло волосы у моего виска. — Я же уже писал, что ты справишься.       — Справлюсь? — я фыркнула ему в рубашку. — У меня будет меньше свободного времени! А у меня вообще-то были намечены планы. Некоторые эксперименты. Очень важные, между прочим.       Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. И посмотрел тем самым взглядом, которым подвергает сомнению всё, что не укладывается в его систему координат. Я этот взгляд знаю, и он никогда не предвещает ничего хорошего для моих идей.       — Это какие, если не секрет?       Я молча достала из кармана блокнот и протянула ему. Он пробежался глазами по строчкам, и его лоб медленно нахмурился.       — Кентавры — сразу нет, — отрезал Северус бескомпромиссно.       — Но почему?! — я вскинула голову так резко, что едва не заехала ему подбородком в челюсть. — Они точно бывают добрые!       — Это сомнительное предположение без подтверждения, — отрезал он, перелистывая страницу. — Ты планируешь «проверить гипотезу» лично?       — В научных целях, — невозмутимо кивнула я.       — Ну разумеется, — Северус не поверил ни единому моему слову. Это читалось в том, как дрогнул уголок его губ — не в улыбке, скорее в обречённости.       Затем он перевёл взгляд ниже.       — Залезть в портрет проблематично, — изящный палец скользнул по строчке. — Ты можешь не вылезти обратно. И не факт, что там есть воздух. Персонажи картин не живые, а ты — живой человек.       — Это всё детали, — отмахнулась я. — Потом я продумаю.       Он медленно поднял глаза — без раздражения, но с тем самым усталым принятием факта, какое бывает у людей, которые давно смирились, что их мнение — лишь рекомендация.       — Ладно, обсудим, — Северус снова опустил взгляд в блокнот. — Но зачем тебе хвост? Это что за прихоть такая?       Я пожала плечами. Пальцы сами собой теребили край его мантии.       — Ну просто… интересно как-то. Можно ли сварить зелье, от которого вырастет хвост?       — Можно сварить оборотное зелье и добавить шерсть животного, — он закрыл блокнот. Мягко, но безоговорочно. — Но эффект будет не такой «интересный», как можно подумать. Скорее неприятный.       — Вот вы, профессор Снейп, умеете разрушать мечты, — вздохнула я, забирая блокнот обратно. — Пикник тоже нельзя?       — Думаю, можно, — Северус тяжело выдохнул, будто просчитывал риски. — Но в какой-нибудь относительно безопасной локации.       Я оживилась мгновенно, как будто внутри щёлкнуло, и всё напряжение последних двух часов выдохнулось в одну секунду.       — Спасибо, — и снова обняла его — уже легче, без попытки спрятаться, но всё равно крепко. — Получится такое… мрачно-экстремальное свидание.       — Давай без экстремального, — спокойно поправил он. Я чувствовала, как вибрирует его голос у меня над ухом. — И… можно даже без мрачного. Будем рассматривать это как свидание со… спецификой.       — Договорились, — кивнула я ему в плечо, делая вид, что полностью согласна, хотя слово «специфика» звучало подозрительно безопасно и скучно.       На мгновение всё стало простым. Не было значков, обязанностей, взглядов в Большом зале и шепотков за спиной. Были растения, стеклянные стены, пахнущие влажной землёй и зеленью, и он — с его логикой, которая странным образом делала мир менее хаотичным и более… выносимым.       — Это всё равно головная боль, — пробормотала я в ткань мантии.       — Это временная головная боль, — Северус слегка сжал пальцы у меня на талии. — И не смертельная.       — Откуда такая уверенность? — я приподняла голову ровно настолько, чтобы видеть его подбородок и край скулы, и прищурилась. — Ты же не читал устав старост. Вдруг там пункт мелким шрифтом: «обязанность умереть от переутомления к апрелю».       — В таком случае я составлю тебе график сна, — невозмутимо ответил он.       — Северус, ты пугающе серьёзен, — я посмотрела на него в упор, на что он едва заметно дёрнул уголком губ.       — Кто-то из нас должен быть, — Северус почти довольно хмыкнул.       — Ладно, — сказала я наконец. — Если уж меня насильно делают ответственной, я хотя бы попробую сделать это… по-своему.       — В пределах разумного, — добавил он чуть строже.       — Ты опять всё портишь, — возразила я не зло и даже не обижено.       — Я корректирую, — поправил Северус.       — Пойдём? — спросила я, наконец отлипая от него. — Пока я не передумала и не спряталась тут с белладонной до Рождества.       — Пойдём, — он кивнул и, прежде чем я успела развернуться, заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.       Его пальцы скользнули по моей коже так осторожно, будто я была не человеком, а хрупким стеклом этой самой оранжереи. И это прикосновение оказалось куда эффективнее любого вдохновляющего монолога.       Я перехватила его ладонь на секунду — просто чтобы задержать — и только потом сделала шаг к двери.       В коридоре уже шумело. Голоса, шаги, смех — Хогвартс возвращался к своей обычной жизни, будто никого не собирались назначать «лицом школы» против его воли.       Мы шли рядом, не касаясь друг друга. Только иногда — рукав о рукав, ткань о ткань. Мимолётное, почти незаметное. И этого хватало, чтобы не чувствовать себя выданной на растерзание общественному мнению с формулировкой «ну удачи, давай сама как-нибудь».       У входа в Большой зал мы привычно разошлись. Он — к столу Слизерина. Я — к Когтеврану. На секунду захотелось схватить его за руку. Вцепиться покрепче и утащить обратно в стеклянную теплицу, где пахло землёй и никого не было. Но я же теперь, по всей видимости, ответственный человек. Какое тошнотворное слово.       — Ав! — Пандора замахала мне рукой так энергично, что чуть не смахнула со стола чей-то бокал с тыквенным соком. — Сюда! Скорее!       Ксено Лавгуд уже сидел рядом. Руки сложены перед собой, взгляд устремлён вдаль — с видом человека, который собирается наблюдать за редким природным явлением и заранее готов записывать наблюдения в блокнот.       Я опустилась рядом с Дорой. Дерево скамьи привычно скрипнуло. Слишком громко. Или мне просто казалось.       Распределение началось почти сразу. Маленькие первокурсники дрожали у табурета. Шляпа размышляла, шевелила складками, тянула время. Столы взрывались аплодисментами. Красный. Синий. Жёлтый. Зелёный. Круг замкнулся.       — Наше последнее распределение… — тихо сказал Ксено, провожая взглядом девочку, которую только что отправили на Пуффендуй. — Так трогательно.       — Только не заплачь, — предупредила Пандора, не отрывая взгляда от шляпы.       — Кажется, я уже, — совершенно серьёзно ответил он, и я не смогла понять, шутит он или нет.       Я машинально улыбнулась. Уголками губ, почти незаметно. В груди было странное ощущение — будто всё вокруг идёт по плану. Только план не мой.       Распределение закончилось. Шляпу убрали. Зал стих. И я почувствовала, как внутри что-то неприятно напряглось.       — Прежде чем мы перейдём к ужину, — раздался голос Дамблдора, и он, как всегда, звучал так, будто сейчас объявит не должности, а праздник. Сладко, медово, с искорками в глазах. — Позвольте поздравить новых старост школы.       Я почти не дышала. Пыталась спрятаться за волосами, вжаться в скамью, стать меньше, незаметнее, слиться с толпой в синий мантиях. Может, это всё-таки какая-то ошибка?       — Поздравляю с назначением на пост старосты школы Джеймса Поттера с Гриффиндора!       Гриффиндор взорвался. Крики, свист, аплодисменты. Кто-то заколотил кубком по столу так, что брызнуло содержимое. Поттер встал, улыбаясь широко, открыто, победно — будто ему уже вручили не значок, а как минимум Орден Мерлина первой степени.       Пандора наклонилась ко мне. Я чувствовала её дыхание у своего уха.       — Самый идиотский выбор старосты за всю историю Хогвартса, — прошептала она жёстко, с металлическими нотками в голосе. — Как можно ставить того, кто шесть лет издевался над половиной школы?       — Я тоже не понимаю… — тихо добавил Ксено, искренне озадаченный.       Я открыла рот, чтобы ответить что-то едкое, язвительное, убийственное — но Дамблдор продолжил:       — …и Авелин Малфой с Когтеврана!       Вилка Ксено выпала из пальцев и ударилась о тарелку. Звук получился такой неожиданно громкий, что я, кажется, услышала его отчётливее, чем собственное имя.       В зале повисла тишина. Плотная. Удушающая. Как подушка, которой накрывают лицо. Я почувствовала взгляды. Они давили на плечи, на затылок, на позвоночник. Слизерин. Гриффиндор. Пуффендуй. И мой собственный Когтевран. Ричард Адерли повернулся ко мне со своего места — медленно, будто во сне. Рот приоткрыт, брови поползли вверх. Я никогда не видела его таким. Он словно забыл, что вообще умеет закрывать рот. Исчезли куда-то его безупречные манеры, выученная вежливость, привычный контроль. Только чистое, неприкрытое изумление.       Пандора замерла. Я слышала, как она перестала дышать. Даже Ксено — Ксено, которого вообще трудно было выбить из колеи, — сидел неподвижно, уставившись на меня с выражением, которое я не смогла прочитать. Словно где-то у меня на лбу притаилась очередная невидимая нечисть, о которой он ещё не знал.       Со стороны Слизерина прозвучал голос Беллатрисы — громкий, возмущённый:       — Кого?! Её?!       Спасибо, Белла. Хотя бы не добавила про «помойную тряпку».       — Поддержим наших старост аплодисментами! — бодро добавил Дамблдор, и в его голосе послышались нотки, не терпящие возражений.       Аплодисменты начались неровно. Рваными хлопками, как первые капли дождя. Кто-то хлопал искренне. Кто-то — из вежливости. Кто-то — чтобы просто не выделяться, не привлекать внимание, не нарваться. Я сидела, вцепившись в скамью, и считала про себя. До трёх. До пяти. До десяти.       И на долю секунды позволила себе найти его взгляд. Северус смотрел прямо на меня. И — почти незаметно — улыбнулся. Не широко, но так, что внутри что-то выпрямилось. Хотя в его взгляде промелькнуло еле заметное напряжение.       — Как видите, — тихо сказала я Пандоре и Ксено, стараясь, чтобы голос не дрожал, — может быть и более идиотский выбор, чем Поттер.       — Ну зато… — Лавгуд задумчиво покосился на меня, — у них крутая ванная комната.       — Спасибо, Ксено, — Я повернулась к нему. — Но мне от этого не легче.       — Всегда пожалуйста, — серьёзно кивнул он.       Пандора наконец отмерла. Выдохнула — шумно, с присвистом, будто всё это время задерживала дыхание.       — Ох, Ав… — она осторожно коснулась моей руки. Пальцы у неё были тёплые, живые. — Не волнуйся. Ты справишься. Мы в тебя верим.       Я посмотрела на неё. Потом на Ксено, который уже методично поднес вилку ко рту. Потом на стол, за которым я просидела шесть лет — с чернильными пятнами и тихими разговорами под шум пиров. На замок, который внезапно решил, что я должна быть «примером».       — Спасибо, — тихо ответила я, хотя, к своему стыду, не испытала благодарности.       Башня преподавателей встречала тишиной. Не уютной — выжидающей. Каменные стены глушили шаги, портреты провожали взглядами, а узкие окна пропускали тусклый вечерний свет, который делал всё вокруг чуть более официальным, чем хотелось.       Гостевая комната старост оказалась просторнее, чем я ожидала. Камин. Длинный стол. Несколько кресел, расставленных полукругом. И ощущение, будто сейчас начнётся не собрание студентов, а малый Визенгамот.       Я вошла последней. Ричард Адерли уже сидел с идеально прямой спиной, рядом — тихая девочка с нашего факультета, Мириам Уэйн, аккуратная до последней складки мантии. Слизерин представляли Люциус и высокая темноволосая Офелия Гринграсс — с выражением лица, будто её назначили не старостой, а надзирателем в Азкабан. Гриффиндор — почему-то только Римус Люпин, что выглядел так, будто предпочёл бы быть где угодно, но не здесь. Пуффендуй — Адам Хейвуд и Клара Финч. Оба держались спокойно, слишком спокойно, как люди, которые уже приняли, что хаос неизбежен, и теперь просто наблюдают.       Села ближе к краю стола, просто чтобы не отсвечивать, хотя всё равно собрала на себе пристальные взгляды. Брат же старался не смотреть, словно мы вообще не родственники. Кажется, теперь он наконец понял, что наш план переубедить Дамблдора провалился, хотя я уже особо не пыталась — мало мне, что ли, унижения? Лучше пережить этот год в роли старосты и забыть, как страшный сон.       — Полагаю, начнём, — произнесла я сухо, доставая свиток, который всучила мне МакГонагалл на выходе из Большого зала.       Голос прозвучал ровно. Даже слишком. Я зачитывала обязанности без интонаций. Обходы. Контроль дисциплины. Организация собраний. Координация с преподавателями. Взаимодействие с капитанами команд. Всё звучало как список побочных эффектов к неудачно сваренному зелью.       Я почти закончила, когда Поттер откинулся на спинку кресла и перебил:       — Так, на правах главного старосты я освобождаю Римуса от этих унылых утренних и вечерних обходов. — Он махнул рукой, будто подписывал указ. По ушам резануло «главного староста». А больше ему ничего не сделать? — Также завтра я предоставлю вам расписание тренировок Гриффиндора. Остальные команды могут выбирать себе время, опираясь на него.       Люциус медленно повернул голову. Готова поспорить, на подкорке брат уже подобрал хорошее проклятье.       — А не много ты на себя берёшь, Поттер? — его голос был мягким, но ледяным. — Или власть так резко ударила в голову?       — Как видишь, её у меня больше, чем у тебя, — Поттер самодовольно усмехнулся. — А если не нравится, тебя здесь никто не держит.       Римус закрыл глаза на секунду, но не возразил. Тряпка. Офелия скривилась. Пуффендуйцы переглянулись. К моему горлу подошло знакомое раздражение — достаточно сильное, чтобы подать голос, но слабое для приступа обскурности. Раз. Два. Три. Глубокий вдох.       — Так не пойдёт, — сказала я, повышая голос ровно настолько, чтобы перекрыть недовольный шёпот. Комната замолчала. — Подобные вопросы решаются большинством. А поблажки себе и друзьям не имеют отношения к делу.       Поттер повернул голову ко мне медленно, но с интересом в светло-карих глазах за круглыми линзами очков.       — Как мы заговорили… — в его голосе проступила знакомая бравада. — Ты тут вообще-то случайно, Малфой.       — Как и ты, Поттер, — ответила я без паузы с ядом в тоне. Он еле заметно скривился. — И прав у меня столько же, сколько и у тебя. Поэтому если ты продолжишь свои выходки, я направлю официальный запрос профессору МакГонагалл о пересмотре состава старост факультета. Люпина, в частности.       Римус резко поднял взгляд, а Поттер прищурился.       — Допустим, — протянул он нарочито бесцветно. — Но вопрос расписания тренировок…       — Это вы решите на собрании капитанов, — я не дала ему закончить. — Но лоббировать интересы Гриффиндора — это низко даже для тебя. В таком случае я начну делать то же самое для Когтеврана.       Ричард кашлянул, явно не ожидав, что его используют как гипотетическое оружие.       — Да пожалуйста… — Поттер развёл руками. — Но эти ваши утренние обходы…       — Можешь не приходить, — спокойно сказала я, чтобы он уже просто заткнулся. — Всем от этого ни горячо ни холодно.       В этот момент дверь распахнулась, в проёме показалась рыжая макушка.       — Простите, я опоздала… — Лили Эванс стояла на пороге, чуть запыхавшаяся. — Не успела на поезд и добиралась своим ходом.       Комната замерла второй раз за вечер, но уже не от осуждения.       — Лили? — Поттер резко выпрямился. — Ты теперь староста Гриффиндора?       Он посмотрел на Люпина. Тот пожал лишь плечами, явно об этом не знав.       — Да, всё так, — ответила Лили и прошла внутрь, не удостоив его даже кивком.       Мы встретились взглядами, и она удивленно вскинула брови, после чего усмехнулась. Этого мне ещё не хватало…       — Понятно… — Поттер сел обратно. И, что любопытно, сразу стал тише.       Их личная драма меня абсолютно не интересует, но в сложившейся ситуации нужно использовать все доступные механизмы воздействия на пустые гриффиндорские головы. Даже если это чья-то незрелая влюбленность.       Собрание продолжилось уже без цирка. Мы распределили графики, уточнили порядок отчётности, договорились о регулярных встречах. Поттер больше не перебивал. Люциус наблюдал за мной внимательно — не с насмешкой, а с чем-то новым.       Когда всё закончилось, стулья задвинулись почти синхронно. Я собрала пергаменты, стараясь не смотреть ни на кого. Проходя мимо к двери, Люци тихо бросил:       — Неплохо.       И это был максимум похвалы, на который он вообще способен, на что я хмыкнула.       В коридоре было прохладно. Камень под ногами отдавал холодом через подошвы. Шум замка доносился снизу — жизнь продолжалась, будто ничего особенного не произошло.       Я выдохнула, подняв глаза к потолку. Какая же это всё… головная боль.