Позорище

      Мысль о том, что Поттер стал старостой школы одновременно с Авелин, казалась дурной шуткой судьбы. Слишком демонстративной, чтобы быть случайностью. Это всё равно что поставить рядом котёл, доверху наполненный мазутом, и небрежно бросить к нему коробок спичек — а затем с невинным видом поинтересоваться, отчего вдруг загорелось.       Я сидел в гостиной Слизерина уже второй час, делая вид, что читаю новый учебник по зельям. Строки расплывались. Перечитывал одно и то же предложение в четвёртый раз, но смысл не фиксировался. Концентрация упрямо отказывалась подчиняться.       Собрание старост затянулось. Люциус должен был вернуться давно. Обычно после подобных мероприятий он являлся ко мне с видом прокурора, готового огласить обвинительный приговор. В этот раз роли почему-то поменялись. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому шагу на лестнице, к каждому хлопку двери — нелепо, но факт.       Дверь в гостиную наконец открылась. Люциус вошёл неторопливо, стряхивая с мантии невидимую пыль, будто возвращался не с собрания, а с приёма у министра. Лицо — привычно безупречное, чуть холодное. Но в уголках губ — едва заметная складка, намекающая на сдержанное удовлетворение.       — Как прошло собрание? — спросил я быстрее, чем планировал.       Малфой бросил на меня взгляд — внимательный, оценивающий.       — На удивление, очень даже неплохо, — усмехнулся он. — Авелин отличилась.       В груди неприятно кольнуло. Отличилась — понятие растяжимое.       — В каком смысле? — я отложил пергамент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поттер её довёл?       Люциус флегматично пожал плечами, но в этом жесте сквозила скрытая насмешка.       — Пожалуй, что так. Настолько, что она вспомнила уроки мадам Дрю и пробудила своего внутреннего формалиста.       Я нахмурился. Чьи уроки?       — Это как понимать?       Он подошёл к камину, остановился в отблеске огня, и на мгновение его профиль стал почти мраморным.       — Она поставила Поттера на место, даже не изменившись в лице. — Люциус чуть приподнял бровь. — Честно говоря, я не ожидал от неё такой… хладнокровности.       — Он пытался командовать? — что-то в его тоне заставило меня насторожиться.       — Разумеется. — Малфой коротко хмыкнул. — Освобождал Люпина от обходов, распределял расписание тренировок, размахивал «правами главного старосты», как будто он такой один. Авелин весьма корректно объяснила ему, что подобных полномочий у него нет, а на его хотелки нам всем плевать.       Я замер и на секунду представил картину: длинный стол, напряжённые взгляды, Поттер с этим своим самодовольным выражением… и Авелин — спокойная, сухая, без тени колебания. Серые глаза — холоднее зимнего озера. Голос — ровный, без единой дрожи, каким она обычно зачитывала вслух рецепты зелий, не требующие проверки.       И неожиданно внутри стало не тревожно, а почти горячо. Она справилась. Не вспылила, не разозлилась и не попыталась раздавить его об стену. Она просто… победила. Чисто. Без крови.       — И он? — спросил я тихо, стараясь не выдать облегчения.       — Сел и стал значительно тише, — Люциус позволил себе лёгкую, почти ленивую улыбку. — Особенно после появления Эванс.       Я отвёл взгляд к огню, чтобы скрыть слишком очевидную реакцию. В груди разливалось странное ощущение — смесь гордости и беспокойства. А если, Поттер и дальше будет ей досаждать? У него упрямство размером с тролля и мозги размером с горошину — опасное сочетание. Может, как-то аккуратно наслать на него проклятье, влияющее на рассудок, чтобы его сняли с поста? Что-то тихое, неотслеживаемое. Например, Confundus с замедленным действием, наложенное на учебник. Или…       — А ты чего такой нервный? — голос Люциуса прозвучал неожиданно близко.       Я даже не заметил, как он подошёл. Огонь камина теперь горел за его спиной, отбрасывая длинную тень на ковёр, и лицо Малфоя оказалось в полумраке — только глаза блестели, цепкие, въедливые.       — Очевидно, я за неё волнуюсь, — ответил я сухо, повернувшись к нему.       Если он поймёт, что я в данный момент мысленно перебираю каталог проклятий, классифицированных по степени болезненности и вероятности обнаружения, вновь начнёт бузить. Читать лекции о том, что ему не нужен лишний шум, и портить мне вечер.       Он изучающе прищурился. Взгляд скользнул по моему лицу — слишком медленно, слишком проницательно. Я специально смотрел в сторону, делая вид, что разглядываю узор на каминной полке. Драконы, переплетённые в бесконечной битве.       — Тогда побереги свои нервы, Северус, — он похлопал ладонью по моему плечу — жест, который должен был выглядеть ободряющим, но на деле напоминал скорее предупреждение. — Они тебе ещё понадобятся.       В следующие дни я стал замечать перемены раньше, чем смог бы сформулировать их словами. Авелин не изменилась резко — не стала внезапно серьёзной или правильной. Но что-то в её поведении выровнялось. Как если бы неровная линия, прежде хаотичная, вдруг обрела ось.       С другими она теперь говорила иначе. Спокойнее. Точнее. Я замечал это в коридорах: младшекурсники, которые раньше шарахались от неё с нервным смешком, теперь останавливались и слушали. Старшекурсники, все года до этого позволявшие себе ироничные замечания, вдруг отвечали коротко и по существу. Даже слизеринцы — что само по себе показательно — перестали смотреть на неё как на эксцентричную и «дурную» близняшку Люциуса или как на бракованное приложение к нему.       Она не повышала голос. Не угрожала. Не вспыхивала. Она просто… контролировала и подчиняла. И ей это даже шло.       Мысль появилась внезапно и осталась. Не раздражающая — тревожная. Потому что теперь это видели все. Раньше её собранность, её точность, её способность мгновенно перейти от иронии к расчёту — были чем-то почти интимным. Я видел, как она читает рецепты вслух без запинки. Как её глаза холодеют, когда задача становится сложной. Как голос становится ровным, без интонаций, когда требуется сосредоточенность.       Теперь это становилось публичным. Я сидел напротив неё в оранжерее, пока она заполняла пергаменты для преподавателей. Перо двигалось быстро. Иногда она останавливалась, чуть нахмурившись, перечитывала написанное, вычеркивала лишнее. Свет из стеклянной крыши ложился на её волосы, и в этой позе — чуть склонённой, сосредоточенной — было что-то неожиданно взрослое.       Я поймал себя на том, что смотрю слишком долго. Гордость — чувство рациональное. Обоснованное. Но под ней появлялось другое — менее удобное.       Если она так уверенно держится с другими… что помешает им увидеть то же, что вижу я? То, что уже второй год восхищает меня и уже давно заставило потерять покой? Мысль была нелогичной. И всё же не исчезала.       Со мной же она оставалась прежней. Могла внезапно отвлечься от отчётов и начать рассуждать о возможности выращивания хвоста с теоретической точки зрения — так, что я забывал о своих записях и втягивался в спор, который заканчивался её нарочито обиженным «Ну, Северус!». Могла без предупреждения поцеловать в щёку, будто вспомнила что-то своё, и тут же вернуться к бумагам, словно ничего не случилось. Могла начать убирать с моего лица волосы — осторожно, почти церемониально — и бормотать что-то про то, что так нельзя и ей важно видеть мои глаза.       Со мной она была мягче. Нежнее. И это рождало внутри что-то собственническое, тёплое и липкое одновременно. Как будто я обладал тайной, не доступной простым смертным. Хотя, если подумать, так было и раньше. Просто никогда не получало такого публичного окраса.       Идея сопровождать её на вечерних обходах появилась почти случайно. Формально это против правил, но мысль о том, что она будет ходить по тёмным коридорам одна — или, что хуже, в компании Поттера — показалась мне излишне рискованной. Я предложил это как нечто само собой разумеющееся. Она не стала спорить. Только улыбнулась краешком губ и сказала: «Я знала, что ты это предложишь».       Сам гриффиндорский полудурок, разумеется, быстро поменялся этажами с Люпином, чтобы ходить с Лили. Предсказуемо до скуки, но тем лучше.       — Я не стала возражать, — сказала Авелин, когда мы спускались по винтовой лестнице. Голос отражался от каменных стен, теряя громкость, но не интонацию. — Иначе он бы начал объяснять, почему это принципиально. У меня нет ни желания, ни времени слушать подобные лекции.       — Великодушно, — заметил я с ироничной усмешкой.       — Более высокомерного и раздражающего человека я не встречала, — она пожала плечами. — Даже Люциус и Сириус меркнут.       Я невольно усмехнулся. Сравнение было почти ласковым.       Люпин, к его убогой чести, предпочитал обходить этажи параллельно, не вмешиваясь в наш маршрут. В результате верхние коридоры мы заканчивали быстро — формально всё проверено, фактически времени оставалось больше, чем требовалось.       — Ну, как оказывается, даже у этой пытки есть плюсы, — вдруг сказала Авелин, когда мы вышли в длинный, пустой переход между башнями.       — Например? Ванная старост с бассейном? — предположил я.       — Нет…       Она взяла меня за руки. Жест вышел естественным — слишком естественным, чтобы успеть подготовиться. Её пальцы были тёплыми, и тепло это распространялось быстрее, чем следовало бы. Я почувствовал его где-то в запястьях, потом выше, потом — в груди.       — Вечерние романтические прогулки по безлюдным коридорам.       Я посмотрел на неё внимательнее, и сжал её ладонь в ответ. Уголок губ дёрнулся в порыве нежной улыбки.       — Мне кажется, ты начинаешь злоупотреблять своим положением, — это было скорее не возражение, а лёгкая шутка.       — Вообще-то, — она наклонила голову, и в серых глазах мелькнуло что-то озорное, — я ещё не начинала.       Я усмехнулся — больше от необходимости сохранить лицо, чем от веселья. Потому что на самом деле мне хотелось смотреть на неё и дальше, в этом полумраке, где тени делали её черты мягче, а глаза — глубже.       Мы продолжили идти, не размыкая рук. Замок ночью становился иным. Шаги глушились камнем, воздух был прохладным, и в этой тишине её присутствие ощущалось острее. Каждое случайное касание рукава, каждый поворот головы — слишком отчётливо.       Прощания изменились также незаметно, но необратимо. После лета её поцелуи стали глубже. Как будто в них появилось больше уверенности и меньше спешки. Как будто она перестала бояться, что я исчезну, если она промедлит хотя бы секунду. А я перестал отступать первым. После таких поцелуев мысль отпустить её казалась… преждевременной. Даже иррациональной.       — Спокойной ночи, Северус, — говорила она почти шепотом мне на самое ухо.       Ничего особенного. Обычная фраза. Но почему-то она звучала почти как издевательство, ведь после неё спокойствие становилось невозможным. Я возвращался в спальню, открывал книгу в свете лампы, пытался сосредоточиться — и обнаруживал, что читаю одну строку по несколько минут подряд. Мысли упрямо возвращались к ощущению её пальцев в моих ладонях, к теплу её дыхания, к тому, как она смотрела на меня в темноте коридора.       И на следующих вечерних дежурствах я ждал этого момента. Не признавался себе — но ждал. Ловил себя на том, что обход заканчивается слишком быстро, что коридоры пусты, что ничто не мешает нам задержаться ещё на минуту. На две. На пять.       Но осень выдалась дождливой. Серое небо низко нависало над Хогвартсом, и Запретный лес, который мы собирались посетить, превратился в мокрую, непролазную кашу. Авелин вздыхала, глядя в окна нашей оранжереи, где струи воды чертили по стеклу бесконечные параллели.       — Оставим идею пикника до весны, — сказал я в попытке её приободрить. — Никуда он, в конце концов, не денется.       — Я знаю, — ответила она, но в голосе сквозила такая тоска, будто я отменил Рождество.       Авелин скучала. Сначала я не придал этому значения. Потом заметил, как она чаще отвлекалась, дольше смотрела в пустоту между страницами, начинала новые идеи и тут же их бросала. Даже её абсурдное желание «вырастить хвост» было не прихотью — попыткой занять себя хоть чем-то.       — А что насчет сыворотки правды? — предложил я однажды вечером, когда она в десятый раз переставляла склянки на полке без всякой цели.       — Что? — она обернулась.       — Мы можем приготовить сыворотку правды. Мне… интересно протестировать один рецепт.       Я не стал уточнять, что это просьба Люциуса и необходимо для дел Пожирателей смерти. Отчасти потому, что это была правда — мне действительно интересно. Отчасти потому, что в её глазах вспыхнули те самые, знакомые до боли искорки увлечённости, а значит — обстоятельства и причины этого эксперимента для неё условны и вообще вторичны.       — Правда? — переспросила Авелин, и голос уже звучал иначе — бодрее и живее. — Это очень сложно. Требует ювелирной точности на этапе инверсии…       — Я знаю, — я кивнул. Отлично, ей это тоже интересно. — Поэтому ты мне и нужна.       Она улыбнулась — широко, искренне, так, что у меня ёкнуло сердце. Как будто я уже давно не видел это воодушевление и этот азарт, что так не хочу потерять.       Котёл мы установили прямо на каменном полу оранжереи. Авелин настояла, чтобы варить здесь, а не в подземельях. «Там пахнет другими слизеринцами», — заявила она с таким видом, будто это был исчерпывающий аргумент. Я не стал спорить.       Вокруг нас громоздились банки с ингредиентами, ступки, мерные ложки, пергаменты с расчётами. Она сидела на коленях, склонившись над котлом, и помешивала зелье с той сосредоточенностью, что всегда меня в ней восхищала. Свет сфер под стеклянным под потолком выхватывал из темноты её профиль, блестящие пряди волос, тонкие пальцы, сжимающие черенок ложки.       — Температура? — спросила она, не глядя на меня.       — Шестьдесят два, — ответил я также сосредоточенно. — Ровно.       — Хорошо.       Я следил за пламенем, она — за консистенцией. Мы работали молча, синхронно, как единый механизм. Я добавлял ингредиенты, она помешивала, и зелье в котле постепенно наливалось прозрачным, бледно-золотистым светом.       — Цвет идеальный, — воодушевленно сказал я, смотря ей через руку. — Даже у Слизнорта так не получалось.       — У Слизнорта вообще ничего не получается последние лет двадцать, — заметил Авелин со знакомой едкой иронией. — Он только выдаёт чужие успехи за свои.       Я усмехнулся, глядя на её профиль с легкой полуулыбкой.       Мы добавили последний ингредиент — концентрат корня мандрагоры. Я выливал его медленно, по каплям, стараясь не нарушить хрупкий баланс. Авелин помешивала, и её дыхание участилось от напряжения, потому что момент был действительно ответственный.       — Ещё три минуты, — оповестила она. — Потом снимаем.       Я кивнул. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не рабочей, а какой-то… тягучей. Я вдруг остро осознал, как близко мы сидим друг к другу. Её колено почти касалось моего. Когда она тянулась за ложкой, рукав скользил по моему запястью.       И я смотрел на неё. Не специально — просто взгляд сам находил её лицо, её руки, изгиб шеи, открывающийся, когда она наклонялась над котлом. Свет лампы падал на её волосы, выхватывая холодные серебристые блики из платиновой белизны. Брови чуть сведены — она проверяла консистенцию, и в этом движении, в этой напряжённой складке между бровей было что-то… совершенное.       Она напоминала мне картину. Не те вычурные полотна, что я видел украдкой в парадной гостиной Малфоев — пафосные, торжественные, застывшие в притворной вечности. Другую. Ту, которую не вешают на стену, а хранят в тишине, чтобы смотреть в одиночестве, когда никто не видит.       Но я заставил себя отвернуться к котлу. Ещё две минуты.       — Знаешь, — произнесла Авелин задумчиво, помешивая зелье длинной ложкой. Круг за кругом, медленно, ровно, — я тут думала о свойствах веритасерума.       — О каких именно? — я протянул руку к склянке с лунным камнем, проверил этикетку, поставил обратно — просто, чтобы занять руки.       — О способности подавлять волю. — Она чуть наклонила голову, не отрывая взгляда от золотистой глади. Ложка описала ещё один плавный круг. — Это ведь не просто принуждение к правде. Это снятие барьеров. Человек говорит не только то, что скрывает, но и то, что сам от себя прячет.       Я замер, ведь что-то в её голосе заставило меня насторожиться. Рука, уже протянутая к пучку полыни, остановилась на полпути.       — Интересно, — продолжила она, и ложка снова пошла по кругу, разрезая поверхность зелья, — это работает только на допросе? Или в принципе любые барьеры становятся проницаемыми?       Она подняла взгляд от котла. Серые глаза встретились с моими — и задержались.       — Теоретически — любые, — ответил я осторожно. Положил полынь на край стоящий рядом лавки. — Но концентрация должна быть очень высокой. А также принятая доза.       — Понятно.       Она замолчала. Зелье в котле мерцало ровным золотым светом. Идеальный цвет. Идеальная консистенция. Мы сделали это — мы сварили чёртову сыворотку правды, которую не каждый мастер зелий рискнёт повторить. И я должен был чувствовать удовлетворение, но вместо этого ощущал, как воздух между нами становится плотнее.       — Северус.       — Да?       Авелин не смотрела на меня. Ложка застыла в её пальцах, замерла на краю котла, не касаясь зелья. Тонкий, почти незаметный парок поднимался над золотистой гладью и таял между нами.       — А почему… ты меня не домогаешься?       Я замер. Что, простите? Медленно повернул голову. Она смотрела в котёл — в самую его середину, в этот проклятый золотистый омут, будто там были написаны все ответы мироздания. Щёки её — я видел это даже в лёгком полумраке, даже сквозь тени, что плясали от световых сфер, — горели ровным, ярким румянцем.       — Что? — выдохнул я, озвучив промелькнувшую мысль.       Может, мне послышалось? Может, зелье всё-таки пошло не так, и пары сыворотки начали действовать на слуховые рецепторы? Она же не могла спросить такое в лоб. Не могла просто взять и…       — Тебе… — она запнулась. Сглотнула, глотка дрогнула под бледной кожей. Ложка в её пальцах чуть наклонилась, едва не коснувшись зелья. — …этого совсем не хочется?       Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый. Горячий. Невозможный. Ложка дрогнула снова — и она наконец отложила её, положила на край котла. Металл тихо звякнул о медный бортик. Руки остались без дела, и она сцепила пальцы в замок, положив их на колено. Значит, мне не послышалось, только вот это не делало ситуацию проще.       — Это не так, — мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовался им несколько часов. Слова приходилось выдавливать из горла, каждое — с усилием. — Но это же… неприлично. Я не могу позволить себе распускать руки.       — Почему?       Она наконец повернулась. Румянец заливал её щёки, спускался к шее, прятался за воротником рубашки. Но глаза — серые, блестящие, в них не было смущения. Только пугающая решимость.       Я смотрел в них и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она не шутила. Она действительно хотела это услышать.       — Что «почему»? — переспросил, чтобы выиграть хоть секунду. Чтобы собрать мысли, которые разбегались, как ртуть.       — Почему ты не можешь позволить себе распускать руки? — её голос прозвучал скептически, с лёгким вызовом.       — Потому что этого не позволяют себе приличные мужчины.       — Но ведь ты говорил, — Авелин чуть наклонила голову, и этот жест, такой обычный, вдруг ударил под дых, потому что я видел его сотни раз, но сейчас он значил что-то другое, — что тебе хочется касаться меня… постоянно.       У меня перехватило дыхание. Да, говорил. Но тогда речь шла о поцелуях. О том, чтобы держать её за руку под столом на занятиях. Обнимать, когда она устала. О тех вещах, которые укладывались в голове, которые можно было объяснить себе и оправдать перед собой.       Не об этом. Не о том, чтобы сидеть на полу в пустой оранжерее, чувствовать жар её тела через ткань и думать о том, как пахнет её кожа там, где рубашка расстёгнута на одну пуговицу под галстуком.       — Контекст того разговора был несколько иным, — наконец-то ответил я, но голос прозвучал глухо.       — И вообще, — она отвела взгляд, но тут же вернула обратно, — пары нашего возраста не так сдержанны в общении.       — Откуда подобная информация? — спросил я, хотя уже знал ответ.       — Дора сказала.       А я совершенно не удивился. Кто же ещё мог подкинуть Авелин такие мысли? Пандора Маквэй, чья собственная романтическая жизнь, судя по всему, протекала бурно и, видимо, изобиловала подробностями, которыми она делилась без должной фильтрации.       — А ещё она сказала, — продолжила Авелин, и голос её чуть дрогнул, — что на теле есть определённые зоны, прикосновение к которым ощущается по-другому.       Я снова замер. За какие такие «зоны» Пандора трогает Лавгуда? Мне даже представлять этого не хотелось. Я отогнал мысль, но поздно — образ уже мелькнул, оставив после себя липкое, неловкое чувство.       Но Авелин не дала мне времени опомниться. В одно лёгкое движение она пододвинулась ближе — так, что между нами остались считанные сантиметры. Я ощутил тепло её тела, запах лаванды и гвоздики — и сердце пропустило удар. Она потянула руку к моему лицу.       — Мне кажется, у тебя это уши, — сказала она задумчиво.       Её палец коснулся раковины моего уха — осторожно, почти невесомо. Я вздрогнул всем телом. Это вышло рефлекторно, я не успел сдержаться. По позвоночнику пробежал странный ток — не холод, не жар, а что-то среднее, отчего волоски на затылке встали дыбом.       — Вот, видишь, — она улыбнулась краешком губ, но пальца не убрала.       — Это… щекотно, — выдавил я.       — Совсем не приятно?       Она провела подушечкой по краю уха — медленно, изучающе. Я задержал дыхание. Ощущение было странным — действительно щекотно, но одновременно… нет, не щекотно. Что-то другое. Что-то, отчего внутри разливалось тепло, хотя её палец был прохладным.       Посмотрел на неё. В её глазах горел тот самый огонёк — не озорной, как обычно, а почти… исследовательский. Только вот объектом исследования сейчас было не зелье и не редкое магическое растение. Моё тело.       — Не знаю, — ответил я честно. — Я… не понимаю.       Она наклонила голову, разглядывая меня с неподдельным любопытством. Потом снова подняла руку.       На этот раз пальцы легли на мочку — и чуть сжали, мягко, почти ласково. Я вздрогнул снова. Сильнее. И, кажется, издал какой-то звук — не то вздох, не то стон. По шее побежали мурашки, разбежались вниз, к ключицам, к груди.       — А сейчас? — поинтересовалась она тихо.       Но я не смог ответить, потому что слова застряли где-то в горле, а всё тело превратилось в один сплошной нерв, ловящий каждое её движение.       Она улыбнулась — довольно, как кот, дорвавшийся до сливок — и повела пальцем вниз. По шее. По линии челюсти. Остановилась у ключицы, там, где кожа была особенно тонкой.       — А здесь?       Кажется, я перестал дышать совсем. Её палец чертил медленные круги на моей ключице, и я чувствовал каждый миллиметр этого прикосновения — хотя оно было почти невесомым. Кожа горела. Пульс бился где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые я сжимал в кулаки, чтобы не схватить её за руку… Или не схватить её саму.       — Это… — голос сел окончательно, пришлось откашляться, — смешанные ощущения. С одной стороны приятно, но с другой — просто щекотно.       — Да?       Авелин приложила ладонь к собственной шее, задумчиво наклонив голову. Пальцы легли туда, где бился пульс — она проверяла, чувствует ли то же самое. Закусила губу, что-то обдумывая.       Я выдохнул, благодаря судьбу за эту короткую передышку. В висках стучало так, что, наверное, было слышно в тишине оранжереи.       — Тогда теперь ты, — сказала она резко.       — Что?       Вместо ответа она потянулась к своему галстуку. Я смотрел, как тонкие пальцы распускают узел, как серебристо-синяя ткань скользит по воротнику, как одна за другой расстёгиваются верхние пуговицы рубашки. Открывая ключицы. Ямку у основания шеи. Начало линии декольте.       Медленно. Слишком медленно.       Каждая пуговица выскальзывала из петли с лёгким щелчком, и каждый щелчок отдавался где-то в груди.       — Твоя очередь, Северус, — ответила она.       И села ближе. Подогнула колени, оказавшись между мной и котлом — точнее, между моих ног, потому что я сидел, опираясь спиной о стену, и не мог отодвинуться.       Она прикрыла глаза. Ресницы дрожали — длинные, светлые, они отбрасывали тени на верхнюю часть щёк. Помедлила секунду, другую — и махнула рукой, словно подгоняя.       Я думал: это неуместно. Мы делаем что-то странное, неправильное, то, о чём потом, возможно, пожалеем. Но интерес — проклятое, вечное любопытство — брал верх. И мы ведь не переходим черту, верно? Ещё нет.       Поднял руку, коснулся её уха. Она вздрогнула — ощутимо, всем телом. Дрожь прошла от макушки до плеч, и я почувствовал её даже через воздух между нами. Прикусила губу — сильно, до белизны.       — Что-то не так? — спросил я, замирая. Пальцы застыли на мочке, не смея двинуться дальше.       — Нет… — она прикрыла рот тыльной стороной ладони. Голос дрогнул, сорвался на выдохе. — У тебя прохладные руки, Северус.       — Мне прекратить?       — Нет, — Авелин качнула головой — коротко, почти нетерпеливо.       Я сглотнул. Провёл пальцем по линии её шеи — медленно, изучая изгиб, тепло, пульс, который бился под кожей часто и неровно. Кожа была гладкой, тёплой, и под пальцами я чувствовал, как она дышит — поверхностно, рвано.       В голове мелькали предательские мысли, которые не получалось заглушить. Какая она изящная. Утончённая. Как будто созданная для того, чтобы ею восхищались — рассматривали, как редкое произведение искусства, боясь дышать, чтобы не спугнуть совершенство.       Пальцы скользнули ниже. Коснулись ожерелья из еремеевита — прохладные бусины, тёплая кожа под ними. Контраст обжёг.       Она затаила дыхание. Я чувствовал, как её грудь перестала подниматься, замерла где-то на середине вдоха. Всё тело обратилось в слух — в ожидание.       Я остановился у линии декольте, там, где начиналась ткань рубашки. Но не убрал руки — просто держал пальцы на границе, чувствуя жар, исходящий от её кожи.       — И как? — спросил тихо, хрипло, чувствуя, как подкрадывается любопытство. — Приятно?       Авелин открыла глаза. В тёплом свете оранжереи они казались настолько глубокими и бездонными, будто были драгоценными камнями. Серый агат. С прожилками серебра, которые вспыхивали, когда она поворачивала голову.       — Думаю, да, — выдохнула она сбивчиво. Грудь поднялась в глубоком вдохе — я ощутил это движение даже через миллиметр воздуха между нами. — Но ты прав. Это немного щекотно.       Она задумалась. И это не предвещало ничего хорошего, потому что я до сих пор не всегда могу угадать, что там, в её голове. А когда её глаза загорались вот так — задумчиво, почти рассеянно, но с внутренним напряжением, которое я научился распознавать — это значило только одно. Сейчас она придумает что-то, к чему я не готов.       — А если ноги?       Прежде чем я успел возразить, Авелин приподнялась на коленях и подползла ближе. Положила руки мне на плечи. Теперь она возвышалась надо мной, и я смотрел на неё снизу вверх — на раскрасневшееся лицо, на блестящие глаза, на губы, которые она прикусила в ожидании.       Я чувствовал тепло её тела даже через одежду. Ощущал, как её пальцы впиваются в мои плечи — не больно, но настойчиво. Лаванда и гвоздика заполнили лёгкие, и я понял, что дышу чаще, чем должен.       — Но, Авелин… — я начал свой протест, не шелохнувшись.       — Я не расцениваю это как домогательство, Северус.       Её серьёзный, почти властный тон не терпел отказа. Осознав это, она снова коснулась моего уха — легко, почти ласково. Пальцы скользнули по раковине, задели мочку, и я вздрогнул — снова, хотя, казалось бы, уже должен был привыкнуть.       — Это… научный интерес, — закончила она.       Я вздохнул. «Научный интерес». В её устах это звучало почти убедительно. Почти.       На самом деле мы оба знаем, что личного интереса здесь куда больше, чем научного. Я видел это по тому, как блестели её глаза. Как дрожали ресницы. Как она прикусывала губу, стараясь сохранить это дурацкое выражение исследовательской отстранённости.       И не нашёл в себе силы продолжать свой жалкий протест. Обнял её за талию, притягивая ближе. Чтобы не уткнуться лицом в грудь — это было бы уже слишком — повернул голову, глядя куда-то ей за спину. Моя щека почти касалась её плеча. Ткань рубашки пахла ею — тем же лавандовым мылом, чем-то ещё, неуловимым, личным.       Опустил руку и коснулся правой щиколотки. Провёл пальцами по икре под серой тканью колготок — медленно, изучая контур, тепло, упругость. Чувствовал, как напрягаются мышцы под моими пальцами, как она замирает, боясь пошевелиться.       Дошёл до задней стороны колена. Задержался там, и она вздрогнула всем телом. Я ощутил эту дрожь, что передалась через руку, через плечо, через воздух между нами. Её пальцы сильнее впились в мои плечи.       То, что у неё красивые ноги, я заметил ещё прошлым летом. Она прыгнула в озеро в той своей белой пижаме — короткие шорты, длинные стройные ноги, брызги воды на бледной коже. Я тогда долго не мог выбросить этот образ из головы. Пытался — и не смог. В конце концов сдался и перестал пытаться.       Думал об этом и сейчас. Думал о том, что хотел бы коснуться её кожи — не через ткань, а так, чтобы чувствовать тепло и гладкость.       И слова вырвались быстрее, чем я успел их остановить. Быстрее, чем вообще придал мысли корректную форму.       — Я могу порвать твои колготки?       Авелин замерла. Абсолютно. Перестала дышать, перестала двигаться.       И я понял, что сказал. Услышал свои слова так, будто их произнёс кто-то другой — и ужаснулся. Но не убрал руку с её колена.       — А… где? — выговорила она на одном дыхании.       Голос дрогнул, сорвался. В нём не было возмущения — только удивление и что-то ещё, чему я боялся дать название.       — Здесь.       Я мягко ударил двумя пальцами по тому месту, где держал руку. Под коленом. Сзади.       И осознал, что вот это уже реально слишком, и удивился собственной несдержанности. Северус Снейп, который и слова лишнего вымолвить не мог, сидел на полу заброшенной оранжереи и предлагал девушке порвать её одежду. Колготки. Просто потому что хотел. Потому что не мог больше сдерживать это желание. Жар прилил к лицу — сильнее, чем был до этого. Сильнее, чем когда она касалась моей шеи. Щёки горели так, что, наверное, светились в полумраке.       Она имела полное право оттолкнуть меня. Посчитать извращенцем. Отвесить пощёчину и уйти.       Я бы понял. Принял. Долго бы извинялся, клялся и божился, что такого не повторится. Придумал бы что угодно, лишь бы она снова взглянула на меня так, как раньше — тепло, открыто, без отвращения.       И уже открыл рот, чтобы начать это безнадёжное извинение. Но вместо этого услышал короткое:       — Хорошо.       Воздух вырвался из лёгких — я даже не заметил, что задерживал дыхание.       Рука дрожала, когда лез в карман мантии. Маленькие ножницы — старые, надёжные, те, что всегда носил с собой для подрезки ингредиентов. Никогда не думал, что буду использовать их для этого.       Пальцы не слушались. Пришлось сделать вдох. Ещё один. Оттянул серую ткань на её ноге — колготки, тонкие, почти невесомые, сквозь них просвечивала кожа.       Лезвие вошло легко, и ткань разошлась с тихим треском, который в тишине оранжереи прозвучал оглушительно, открывая бледную кожу.       Я коснулся пальцами. Авелин вздрогнула — и эта дрожь прошла от бедра до плеч, её мышцы напряглись под моими пальцами. Она вцепилась в мои плечи — ногти впились в ткань мантии, наверное, оставили следы даже через плотную шерсть.       Залез пальцами под разрез, и ткань разошлась ещё шире, открывая кожу — бледную, тёплую, гладкую. Я чувствовал тепло, исходящее от неё, чувствовал, как под пальцами бьётся пульс там, где кровь бежит близко к поверхности.       Поднялся чуть выше. Остановился у края юбки. Дальше было нельзя. Там начиналось то, куда заходить — непозволительно. Я знал это. Понимал каждой клеткой.       Но рука уже жила своей жизнью. Её кожа была нежной, почти шёлковой. Я и помыслить не мог, что кожа может быть такой — мягкой, приятной, живой под пальцами. Её бёдра — само воплощение элегантности. Я видел их очертания под тканью, когда она шла, когда садилась, когда наклонялась над котлом. Но сейчас, чувствуя пальцами изгиб, плавный переход от колена выше, я понимаю, что не представлял и половины.       Как в бреду вытащил пальцы из разреза. Повёл ладонью по внешней стороне бедра. Ткань юбки — мягкая, тёмная, скользкая — подалась под рукой. Я залез под неё, не думая, не соображая, повинуясь только желанию, которое жгло изнутри.       Авелин выдохнула — коротко, сдавленно. Её пальцы впились в мои плечи сильнее.       Я скользнул рукой дальше, к внутренней стороне бедра. Там ткань была тоньше. Или мне только казалось. А кожа — горячее. Намного горячее. Я чувствовал этот жар даже через миллиметр воздуха, даже через эту проклятую ткань, которая всё ещё разделяла нас.       Она издала звук. Не слово. Не вздох. Тихий, гортанный стон — прямо над моим ухом. Горячее дыхание обожгло шею.       В этот момент я наконец-то очнулся. Одна моя рука лежала на её талии. Пальцы впивались в ткань рубашки, удерживая и не давая отстраниться. Вторая — блуждала под её юбкой, на внутренней стороне бедра. В считанных сантиметрах от того места, куда заходить категорически нельзя.       Я чувствовал жар её тела сквозь ткань. Чувствовал, как напряжены мышцы, как она замерла в ожидании. И это далеко за всеми рамками приличия, которые я так отчаянно пропагандировал.       Я одёрнул руки — резко, будто обжёгся. Откинулся назад, спиной к стене. Камень обжёг ледяным холодом — контраст с её теплом был невыносим. Всё лицо горело. Щёки. Уши. Даже шея. Я чувствовал, как пульс бьётся где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнили тепло её кожи.       — Прости, — выдохнул, и голос сорвался, пришлось начать заново. — Прости, я… я задумался, и…       Воздух в оранжерее стал густым, как сироп. Я слышал только своё дыхание — и её, слишком частое, слишком неровное. Слова оправданий никак не хотели приходить в голову.       — Северус.       Я поднял взгляд. Авелин сидела напротив, такая же красная, как и, наверное, я сам. Прикрывала лицо тыльной стороной ладони, но не отворачивалась. Смотрела на меня сквозь пальцы — серые глаза блестели, ресницы дрожали. Сквозь щели между пальцами я видел её губы — припухшие, чуть приоткрытые.       — Да, — ответил я быстро. — Я понимаю, что не должен был…       Вместо хоть какого-то ответа, она опустила руку и снова села на колени. Подалась вперёд.       Я ощутил тепло её тела раньше, чем она коснулась меня. Воздух между нами будто зарядился — каждый миллиметр вибрировал, когда она приближалась.       Неожиданно её ладонь легла на внутреннюю сторону моего бедра.       Я практически окоченел. Всё тело обратилось в одну сплошную точку — туда, где её пальцы касались ткани брюк. Оперся руками о пол чуть позади себя — не потому, что хотел отодвинуться, а потому что иначе, кажется, упал бы. Даже несмотря на стену за спиной.       — Авелин, не стоит… — начал я.       Но ей было абсолютно всё равно. Она вела руку выше. Медленно. Неумолимо.       Край мантии, откинутый в сторону, не скрывал ничего. И она видела — конечно, видела — как напряглась ткань моих брюк там, где её пальцы ещё не коснулись, но уже приближались.       Пульс застучал в висках. В горле. В кончиках пальцев, которые впились в каменный пол.       — Ты первый начал, — возразила она почти серьёзно.       И не отрывала взгляда от моего лица. Серые глаза смотрели пристально, изучающе, словно я кролик, которого загнала в угол лисица, собираясь съесть целиком. Без остатка.       — Может и так, но…       Она подобралась ещё выше мучительно медленно. Словно изучала реакцию каждого миллиметра моей кожи сквозь ткань. Её пальцы двигались с той же сосредоточенностью, с какой она помешивала зелье — точно, внимательно, фиксируя каждое изменение.       Я застонал. Коротко, сдавленно — и прикрыл рот ладонью, чтобы не повторить. Но она всё слышала. Конечно, слышала. Это было видно по тому, как дрогнули её губы, по тому, как вспыхнули глаза.       Её пальцы замерли в нескольких сантиметрах от того места, где ткань натянулась сильнее всего. Воздух между нами плавился.       Авелин смотрела на меня. Долго. Очень долго. Изучала моё лицо — расширенные зрачки, прикушенную губу, ладонь, которой я всё ещё зажимал рот.       Потом, не говоря ни слова, подалась вперёд. Её губы коснулись моей шеи, и я вздрогнул — всем телом, от макушки до пят. По позвоночнику пробежал электрический разряд, пальцы на полу подогнулись.       Это было не похоже на прежние поцелуи. Не те лёгкие, почти невесомые прикосновения, от которых щекотно и тепло. Не те быстрые «чмоки» в щёку, которыми она атаковала меня после удачных экспериментов или в порыве сильных эмоций. Не та «бомбардировка поцелуями», которой она переодически мне угрожала.       Губы прижались плотно — и открылись. Медленно, чувственно, будто она пробовала кожу на вкус. Я ощутил влажное тепло, лёгкое давление, и следом — почти укус. Зубы сомкнулись на коже там, где шея переходит в плечо, сдавили — и отпустили.       Воздух застрял в лёгких. Она отстранилась ровно настолько, чтобы перевести дыхание — и снова припала к шее. Теперь поцелуй был глубже, откровеннее. Я чувствовал, как её язык скользит по коже, как губы втягивают её, оставляя влажный след.       Стон вырвался сам — низкий, гортанный, совершенно неприличный. Я даже не пытался его сдержать — просто физически не мог. Вместо этого моя рука метнулась к её предплечью. Пальцы сжались, впиваясь в ткань рубашки.       — Северус, — произнесла Авелин, приподнимаясь, но её дыхание всё ещё обжигало кожу. Имя прозвучало чуждо — слишком официально для того, что происходило. — Ты такой красивый, что мне трудно держать самообладание.       Я хотел ответить. Хотел сказать, что это взаимно. Что она — самое прекрасное, что я когда-либо видел, и что несколько минут рядом с ней стоят всех лет одиночества и мучений, что были до.       Но слова застряли в горле. Я только смотрел на неё — на раскрасневшееся лицо, на блестящие глаза, на губы, которые она прикусила в сосредоточенности. На то, как быстро вздымается её грудь под расстёгнутой рубашкой.       И вдруг понял. Котёл. Зелье в нём всё ещё мерцало ровным золотым светом — идеальная консистенция, идеальный цвет. И над ним поднимался тонкий, почти незаметный пар.       Сыворотка правды — мы дышали её испарениями последние полчаса. Концентрация была невысокой, но достаточной, чтобы ослабить внутренние барьеры. Чтобы сказать то, что думаешь на самом деле. Чтобы перестать контролировать каждое слово, каждый жест.       Поэтому я такой честный. Поэтому не могу ей врать. Поэтому мои руки живут своей жизнью, а язык отказывается подчиняться и выпаливает то, что она слышать не должна. Поэтому она спросила, почему я её не домогаюсь.       — Авелин, — выговорил я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, хотя в нём всё равно было что-то умоляющее. — Убери, пожалуйста, руку.       Но она не послушала. Посмотрела на меня — долго, пристально. Серые глаза казались почти чёрными, только редкие блики лампы выхватывали серебристые искры.       — Если не нравится, — сказала Авелин медленно, и в голосе появилась та самая заигрывающая нотка, от которой у меня внутри всё переворачивалось, — убери её сам.       И сделала резкое движение вверх, остановилась в нескольких сантиметрах от паха.       Я зажал рот ладонью, чтобы не застонать снова. Получилось плохо — звук всё равно вырвался, глухой, сдавленный. Пальцы на её предплечье сжались до боли — своей или её, я уже не понимал.       — Кажется, — прошептала она, и в голосе проскользнула тень усмешки, — тебе всё-таки нравится.       — Ты… не понимаешь, что делаешь, — выдохнул я сквозь пальцы.       Голос прозвучал отчаянно, и я ненавидел себя за этот тон — но ничего не мог с ним поделать.       — Мне вообще-то известна анатомия волшебников, Северус.       Она провела пальцем по твёрдому выступу в районе моего кармана. Медленно. Изучающе. Властно. Я чувствовал каждую линию, каждое движение сквозь ткань — и это было невыносимо.       — Авелин!       — Что?       Она удивилась почти невинно. Почти. Губы дрогнули в улыбке, глаза блестели — она наслаждалась каждым моим вздохом, каждым сдавленным звуком.       А затем задержала палец там, где выступ заканчивался, а ткань кармана была тоньше. Надавила чуть сильнее.       — Да, может, таких книжек в школьной библиотеке нет, — продолжила она задумчиво, — но в поместье есть экземпляры без цензуры.       Авелин резко провела пальцем назад, и я вздрогнул, дернув ногой. По позвоночнику пробежал разряд, в глазах потемнело на секунду. Пальцы впились в её предплечье так, что, наверное, останутся синяки.       — Авелин, это… испарения сыворотки, — я цеплялся за эту мысль как за спасательный круг. Как за единственную соломинку, которая могла объяснить происходящее. — Кажется, мы сделали что-то не так.       — Да, я тоже так подумала.       Она вернула голосу ту самую академическую серьёзность, с которой обсуждала со мной рецепты зелий. Но руку не убрала — просто держала её там, в районе моего паха, и смотрела на меня в упор.       — Скорее всего, дело в том, что мы добавили в конце концентрат мандрагоры, а не сок.       — Поэтому, — я шумно сглотнул. В горле пересохло так, что слова приходилось выдавливать силой, — нам нужно остановиться.       — А ты хочешь этого?       Я прикрыл рот, чтобы не сказать, чтобы не выдать истинных чувств. Потому что не хотел останавливаться. Хотел, чтобы её рука двигалась дальше. Хотел чувствовать её пальцы там, где они сейчас замерли. Хотел слышать её стоны над своим ухом, ощущать её дыхание на своей коже, видеть, как она теряет контроль так же, как терял его я сейчас.       Хотел. Мерлин, как я хотел… но не мог.       — Так будет правильнее, — вымолвил ровно и получилось только потому, что это была правда.       Я не имею права. Не здесь. Не так. Не в этом сыром, холодном помещении, где пахнет землёй и зельями, а не тем, чем должно пахнуть в такие моменты. Где на столе громоздятся склянки с ингредиентами, а на полу остался круг от котла, в котором мы варили эту чёртову сыворотку.       Она заслуживает большего. Заслуживает определённости, которую я не могу ей дать сейчас, когда наше будущее после Хогвартса туманно, когда пропасть между Малфоями и Снейпом непреодолима.       И потом — такие вещи в её мире происходили после свадьбы. После согласования с семьями, после благословения родителей, после всех этих дурацких ритуалов, которые я так отчаянно изучал и продумывал последние месяцы.       А я пока что не могу попросить её руки. Не могу сказать, что не представляю без неё и дня. Что хочу прожить с ней вместе столько, сколько положено волшебникам — и даже больше. Что готов на всё, лишь бы каждое утро просыпаться и видеть её лицо на соседней подушке.       Потому что если скажу — ей придётся выбирать. Столкнуться с реальностью непринятия наших отношений со стороны семьи. С матерью, которая когда-то пыталась применить на ней Непростительное. С отцом, для которого чистота крови — не пустой звук. С миром, который будет шептаться за её спиной: «Малфой и нищий полукровка». Я хочу добиться благословения без вреда для неё и её репутации. Как тот, кто может предложить ей не только своё сердце, но и достойную жизнь, которую она заслуживает. Но до этого… пока что слишком далеко.       Авелин пристально смотрела на меня. Серые глаза изучали моё лицо, и я не мог понять, что она там видит. Разочарование? Понимание? Или горечь? Но потом она тяжело вздохнула — и убрала руку.       — Ладно, — ответила Авелин ровно, словно безразлично. — Ты прав.       Она поднялась на ноги. Движения были резкими, дёргаными — не та плавная грация, к которой я привык. Взмахнула рукой — и колготки под её коленом затянулись ровной, аккуратной тканью, будто никакого разреза и не было.       Я видел, как тонкие пальцы застёгивают пуговицы рубашки. Одну. Вторую. Третью. Как серебристо-синяя ткань скрывает ключицы, ямку у основания шеи, начало декольте — всё то, что ещё несколько минут назад было открыто моему взгляду. Как она завязывает галстук — быстрым, привычным движением.       Я выдохнул. Прикрылся мантией, насколько это было возможно. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, дыхание не желало выравниваться.       Смотрел, как она отходит к столу. Её спина была прямой. Руки — опущены. Она остановилась у стола и замерла, не оборачиваясь.       В оранжерее стало тихо. Так тихо, что я слышал, как капает где-то вода в магической системе полива. Как бьётся моё собственное сердце — глухо, неровно, виновато.       Авелин стояла у стола спиной ко мне. Я смотрел, как она тянется к полке с травами. Пальцы пробежали по баночкам — неуверенно, не как обычно, когда она знала точное расположение каждого ингредиента. Остановились на одной. Вытащили.       Сухая мята — я узнал её даже на расстоянии. Серовато-зелёные листья, лёгкий ментоловый запах, который стал заполнять пространство, как только она открыла крышку.       Она высыпала горсть в ступку. Пестик резко застучал. Круговые движения выходили рваными, сбивчивыми. Она давила на травы сильнее, чем требовалось, будто вымещала на них то, что не могла выплеснуть словами.       Мятный запах усилился. Свежий, режущий, он перебивал сладковатый аромат сыворотки, заполнял оранжерею, лез в нос, в горло, в лёгкие.       Потом — валериана. Я узнал корни по характерному земляному запаху с горьковатой ноткой. Она добавила щепотку прямо в ступку, не отмеряя, не взвешивая — на глаз или на память.       Пестик застучал снова. Мята и валериана смешивались, превращаясь в мелкую труху.       Она не оборачивалась. Даже не поворачивала голову в мою сторону. Вся её спина — прямая, напряжённая — кричала о том, что она не хочет смотреть на меня.       Магией налила воду в стакан. Прозрачная струя стекла по стеклу, наполняя ёмкость почти до краёв. Нагрела. Над стаканом поднялся пар — лёгкий, белый, приглушённый.       Она высыпала травы из ступки прямо в воду. Размешала — медленно, устало.       — Что ты делаешь? — всё-таки спросил я, нарушая молчание.       Голос прозвучал хрипло, чуждо. К горлу подступало что-то липкое, тошнотворное. От сыворотки правды нет противоядия. Её эффект проходит только со временем. Но она явно готовила не антидот.       — Успокаивающий настой, — ответила Авелин, не оборачиваясь. Её руки подрагивали. — Тот, что делает для меня Шульте.       Она закончила. Поставила ложку. Поправила стакан на столе — ровно, по центру, будто это имело значение. Постояла секунду. Другую. И отошла к двери.       — Выпей, — сказала она ровно, глядя на окна. — Это должно помочь.       Повисла неловкая тишина, в которой я слышал только своё дыхание — и её, частое и такое же неровное. Хотел что-то сказать, поблагодарить за такую заботу, но не успел.       — Я… лучше пойду. — выговорила она также сухо. — Скоро обход.       — Авелин…       — Спокойной ночи, Северус, — перебила она и вылетела из оранжереи.       Дверь хлопнула — тише, чем могла бы, но в этой гулкой тишине звук показался оглушительным. Её шаги затихли в коридоре — быстро, слишком быстро, будто она бежала.       Я остался один. Смотрел на закрытую дверь. На стакан с успокаивающим настоем, от которого поднимался пар — мятный, резкий, совсем не похожий на тот сладковатый аромат, что всё ещё витал над котлом. Сыворотка правды остывала. Золотистая гладь подёргивалась тонкой плёнкой.       Медленно, будто в забытьи, поднял ладонь и прижал к шее. Туда, где ещё несколько минут назад её губы касались кожи. Где до сих пор горел след от её поцелуев — жаркий, пульсирующий в такт бешено колотящемуся сердцу.       Я сидел на холодном каменном полу, прижимая пальцы к этому месту. Внутри начало разрастаться что-то тяжёлое, липкое, невыносимое.       Закрыл глаза, откинулся спиной к стене. Камень обжёг холодом — и это было правильно. Это было единственное, чего я сейчас заслуживал.       Святой Мерлин… я снова всё испортил.