Позорище

      Огонь в камине трещал ровно и спокойно — с раздражающей стабильностью, будто демонстрировал мне, как должна работать любая система, если её не перегружать лишними импульсами. Я сидел на диване в гостиной Слизерина, уставившись в пламя, и пытался воспроизвести последовательность событий с точностью до секунды.       Любая катастрофа — это ошибка в расчётах. Я просто должен определить, на каком этапе формула дала сбой.       Она спросила — я ответил.       Я коснулся — она позволила.       Я продолжил и… вот здесь логика начинает распадаться. Потому что дальше было уже не «позволила».       Дальше было — слишком далеко.       Я провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку дивана. Кожа за спиной казалась холоднее, чем обычно, и это было кстати. Холод помогал сосредоточиться.       Нужно извиниться… Хорошо. Допустим. Но как?       «Прости, что разрезал на тебе колготки, залез под юбку и…»       Ну уж нет. Даже мысленно это звучало отвратительно. Как оправдание насильника, пойманного с поличным.       «Прости, я не хотел»       Ложь. Я хотел. Каждой клеткой хотел. И сейчас, сидя здесь, в пустой гостиной, я всё ещё хотел — до дрожи в пальцах, до пульсации в висках, до того липкого, горячего жара, который не желал остывать.       «Это всё из-за сыворотки».       Ещё хуже. Перекладывание ответственности на внешние обстоятельства — удел идиотов и политиков, а я не принадлежу ни к тем, ни к другим. Хотя насчёт первых я не уверен. Только идиот мог довести ситуацию до такого, а потом сидеть в одиночестве и перебирать варианты оправданий.       Я резко выдохнул сквозь зубы. Воздух обжёг горло.       Если она убежала потому, что я перешёл черту — значит, я оказался тем самым типом мужчин, которых она может презирать. Тем, кто сначала клянётся в уважении, а потом забывает об этом, стоит только крови ударить в виски и кое-куда ещё.       Если же она убежала потому, что я остановился… Я прикрыл глаза. Что, если она решила, будто проблема в ней? Будто я отступил, потому что она недостаточно… желанна?       Абсурд. Она желанна настолько, что мне приходится буквально удерживать себя от того, чтобы не думать об этом каждую минуту бодрствования. Каждую ночь, если я остаюсь один в холодной спальне. Каждое утро, когда просыпаюсь с мыслью о ней.       Но она видела только, как я отдёрнул руки. Как сказал «так будет правильнее». Как выбрал эту самую «правильность» вместо неё.       Я провёл большим пальцем по краю дивана, машинально отмечая шероховатость старой кожи. В голове всплывал её взгляд перед тем, как она отвернулась. Это точно были не злость и не испуг. Я знаю её достаточно хорошо, чтобы отличить страх от чего-то другого.       Но что? Недовольство? Смущение? Растерянность? Или я просто хочу так думать? Хочу убедить себя, что она не смотрела на меня с отвращением. Что я не разрушил всё одним неверным движением и словом.       Если она решила, что я отказался от неё… Если она посчитала, что я отступил, потому что не хочу её так же, как она меня…       В груди неприятно сжалось. Холодный комок поднялся откуда-то изнутри, сдавил горло, лёгкие, сердце.       Это было бы самой идиотской интерпретацией произошедшего… или, может, самой логичной?       Я сказал «так будет правильнее». Выбрал слова вместо действий. Предпочёл благопристойность вместо того, чтобы просто взять то, что она предлагала, и доказать — каждой клеткой, каждым вздохом, каждым движением — как сильно я её хочу.       А теперь она ушла. И я не знаю, как доказать, что желание никуда не делось. Что оно разъедает меня изнутри, что я думаю о ней каждую секунду, что даже сейчас, сидя здесь, перед огнём, я чувствую её губы на своей шее, её пальцы на своём бедре, её запах — лаванда и гвоздика — который, кажется, въелся в кожу навсегда. Даже если это было неправильно.       Я смотрел в огонь до тех пор, пока жар не начал ощущаться на лице. Пламя колебалось, искажая отражение в полированной решётке. Мой собственный силуэт казался чужим — тёмным, расплывчатым, кривым.       Может, стоит принести ей что-то? Букет, цветы, с определённым значением, как она любит. Что-то вроде «Прости, я был не прав. Не бросай меня». Чтобы показать — я не отталкивал, я просто…       Нет, букет — это признание вины. А я до сих пор не уверен, в чём именно виноват и за что конкретно извиняться. А просить прощение за всё и сразу слишком жалко и убого.       Шоколад? Сладости? Словно я пытаюсь задобрить разгневанного дракона карамельной конфетой. Унизительно. Я не собираюсь «откупаться». Ни от неё, ни от ситуации.       В пламени что-то хрустнуло, и искры взметнулись вверх. Я проследил за ними взглядом, пока они не растворились в дымоходе. Исчезли — как и она в темноте коридора.       Она не дала мне ничего сказать. Ни одного слова. Просто развернулась и ушла, будто я произнёс что-то необратимое. Будто между нами теперь стена, которую не пробить.       И вот это — самое неприятное. Не поцелуи. Не прикосновения. Не то, что мои руки запомнили её кожу слишком отчётливо. А то, что я не знаю, что она сейчас думает.       Я привык рассчитывать чужие реакции. Научился читать людей по движению бровей, по интонации, по тому, как они дышат в тишине. Я знаю, чего ждать от Поттера, от Люциуса, от Слизнорта. Но с ней всегда есть переменная, которую невозможно вывести заранее.       Прижал пальцы к переносице. Надавил сильно, до боли, чтобы перебить тупую пульсацию в висках.       Завтра выходной, но утром я увижу её в Большом зале. В коридоре или в нашей оранжереи. И мне придётся смотреть ей в глаза и не знать, что она там увидит — меня или того идиота, который выбрал «правильность» вместо неё.       Я опустил руку. Посмотрел на свои пальцы — те самые, что касались её кожи. На секунду показалось, что на них всё ещё осталось тепло. Затем перевёл взгляд на камин. В гостиной было тихо. Только треск поленьев и моё собственное дыхание.       Дверь скрипнула, но я отреагировал не сразу. Только когда шаги приблизились и остановились рядом с диваном, пришлось поднять взгляд.       — О, Северус… — произнёс Люциус и замолчал.       Он не задал вопроса. Просто осмотрел меня — внимательно, молча, с той неприятной точностью, которой обычно пользовался, оценивая новые артефакты. Взгляд скользнул по лицу, задержался на воротнике, потом снова вернулся к глазам.       — Да? — отозвался я, хотя прекрасно понимал, что выгляжу, мягко говоря, неубедительно.       Он тяжело вздохнул.       — Пойдём.       Я не стал спорить. Сил на объяснения всё равно не было, а в его тоне не чувствовалось ни насмешки, ни раздражения — только деловая решимость. Такая, с которой он обычно решал проблемы фамильного масштаба.       Мы прошли по коридору. Несколько поворотов, лестница вниз — и остановились перед дверью, которую я видел нечасто. Комната старосты Слизерина.       Люциус открыл дверь, пропуская меня вперёд. Внутри… ожидаемо помпезно.       Тяжёлые зелёные портьеры с серебряной вышивкой — драконы, переплетённые в застывшей битве, такие же, как на каминной полке в гостиной. Стены обшиты тёмным деревом, в котором тускло отражался свет от камина — поменьше, чем в общей гостиной, но такого же изящного, с гербом Малфоев на каминной полке. Книжный шкаф занимал почти всю стену — не библиотечная мелочь, а солидные фолианты в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках.       Письменный стол — массивный, тёмного дуба — был безупречно организован: стопка пергаментов, чернильница из ляпис-лазури, перо с серебряным наконечником. Ничего лишнего. Всё на своих местах.       В углу — кровать с тяжёлым балдахином того же зелёного шёлка, что и портьеры. Застеленная с идеальной аккуратностью, будто ею никогда не пользовались. Рядом — платяной шкаф, наверняка под завязку набитый теми самыми мантиями, которые Люциус менял чаще, чем я чистил котёл.       И два кресла у камина — глубокие, обитые тёмно-зелёным бархатом, с высокими спинками. Между ними — низкий столик из того же дерева, что и письменный, и двухместный диван.       Люциус кивнул на одно из кресел. Сам сел напротив, вытянув ноги с привычной расслабленной грацией, будто только что вернулся с прогулки, а не с вечернего обхода. Свет камина играл на его волосах, делая их почти жидким серебром.       Взмахом палочки он извлёк небольшую склянку и протянул её мне.       — Возьми.       Я повертел её в пальцах. Тёмное стекло, плотная пробка. На свету жидкость отливала зеленоватым.       — А это для чего? — на глаз предназначение содержимого определить проблематично. Но, судя по цвету, что-то заживляющее.       — Для того ужаса, что у тебя на шее. — Он чуть приподнял бровь. — Не будешь же ты так на людях ходить.       Я рефлекторно прикрыл воротником место под челюстью. Пальцы наткнулись на кожу — и я вновь вспомнил. Её губы. Её зубы. То, как она втягивала кожу, оставляя след.       — Это не то, о чём ты подумал…       — Ой ли? — Люциус устало выдохнул и вновь взмахнул палочкой.       Перед нами возникли два стакана и бутылка огневиски — старая, с мутноватым стеклом и сургучной печатью на горлышке. Не та дрянь, что подают в «Кабаньей голове». Настоящая, выдержанная, из погребов Малфоев.       — Да не делай ты такое лицо, — он налил поровну — янтарная жидкость плеснулась о стенки, пододвинул один ко мне. — У Нарциссы… тоже бывают приступы любви.       Я взял стакан, больше чтобы занять руки. Стекло приятно холодило пальцы. Запах — терпкий, с дымной ноткой — щекотал ноздри.       — Мы не занимались…       — Верю. — Малфой пожал плечами и сделал глоток, едва заметно усмехнувшись. — Но, зная импульсивность Авелин, в конечном итоге она всё равно получит то, что хочет. Тебя, в частности.       Я нахмурился. Усмешка в его голосе не была злой — скорее усталой, понимающей.       — Это не то, что позволяют себе приличные мужчины, — напомнил я его же слова и угрозы, которыми он разбрасывался год назад.       — Да, — спокойно согласился Люциус. — Но влюблённым женщинам на наши «приличия» по факту всё равно.       Я невольно бросил взгляд на его кровать. Тяжёлый балдахин, зелёный шёлк, подушки, в которых, наверное, можно утонуть. Представил — и тут же отогнал мысль.       — А вы с Нарциссой… — всё же решил поинтересоваться, раз он сам начал эту тему.       — Нет, — перебил Люциус без тени смущения. Абсолютно ровно, будто речь шла о расписании на неделю. — Она не достигла совершеннолетия. Но это не отменяет… проявлений чувств. И, поверь, я держу этот удар значительно дольше тебя, так что в некоторой степени понимаю твоё состояние.       Я отпил виски. Горло обожгло — приятно, горячо. Тепло разлилось по груди, но мысли, вопреки ожиданиям, не прояснились. Наоборот — стали вязкими, тягучими.       — По правилам вашего общества подобные вещи происходят после свадьбы, — констатация этого факта звучала как оправдание.       — Ты даже больший пуританин, чем я, — удивлённо заметил он. В голосе проскользнуло что-то похожее на уважение — или мне показалось. — Хотя в чём-то ты прав. Мы с Нарциссой поженимся, когда она закончит школу. А вот вам с Авелин… в этом плане сложнее.       — Да, сложнее, — тихо согласился я. Сложнее — мягко сказано. Почти невозможно. — И я не собираюсь… порочить её честь.       Люциус склонил голову набок. Взгляд — проницательный, цепкий, но без обычной насмешки.       — Если ей эта «честь» вообще когда-то была нужна…       — Люциус, — перебил я его строго. Мне его эти шутки про её инфантилизм сейчас вообще ни к чему.       — Молчу, — он поднял ладонь в примирительном жесте. Серебряное кольцо на пальце блеснуло в свете огня.       Сделал ещё глоток. Помолчал. Потом посмотрел на меня — долго, изучающе.       — А так… ты собираешься завтра делать вид, что ничего не произошло?       Вопрос повис в воздухе между нами. Тяжёлый, липкий, он осел где-то в груди, мешая дышать. Я смотрел на огонь, на отблески, пляшущие на тёмном дереве стен, на своё искажённое отражение в бокале — и не знал, что ответить.       Сделать вид? Невозможно. Не после того, как я до сих пор чувствую её губы на своей шее. Не после того, как пальцы помнят тепло её кожи. Не после того, как она смотрела на меня — с этим открытым, уязвимым, почти болезненным выражением.       Но и не делать вид — значит признать и озвучить, что произошло нечто, чему я до сих пор не могу подобрать корректное название. И что это нечто меняет уже сложившийся уклад.       — Я не знаю, — сказал наконец. Голос прозвучал глухо, чуждо, будто принадлежал кому-то другому. — Любой вариант выглядит глупо.       — Обнадёживает, — сухо заметил Люциус. Он даже не повернул головы, продолжая смотреть на огонь, но в голосе проскользнула тень насмешки. — Раз ты хотя бы это понимаешь.       Я сделал глоток. Виски был крепче, чем следовало бы для подобного разговора — обжёг горло, растёкся по груди горячей волной, но мысли так и не прояснил.       — Если я начну извиняться, — продолжил, глядя не на него, а в тёмную поверхность напитка, — это будет звучать как признание в том, что я сделал что-то… недопустимое.       Пальцы сжались на стекле сильнее. Напиток качнулся, едва не выплеснувшись через край.       — А ты сделал? — Малфой приподнял бровь с холодным клиническим любопытством, под которым попытался скрыть напряжение.       Я помедлил. Если так подумать, то определенную границу дозволенного я не перешёл, и позволил себе меньше, чем Авелин, но это не меняет сути дела.       — Я зашёл дальше, чем планировал, — ответил, и голос прозвучал глухо.       — Это не ответ, — бросил он строже. Его серые глаза на мгновение стали ледяными.       — Я остановился, — складывалось ощущение, что я исповедовался перед священником.       — Хотя бы так, — спокойно произнёс Люциус. В этом «хотя бы» слышалось что-то похожее на одобрение. Сдержанное, но ощутимое.       — Но она ушла, — я поднял на него взгляд.       — Ага, — согласился он легко. — Сбежала, я полагаю, сверкая пятками.       — Она не дала мне ничего сказать.       — Ей вообще не очень нравится выяснять с кем-то отношения. — Люциус сделал глоток, и в его словах мелькнула тень усталости. — С детства. Проще убежать и переждать, чем разбираться.       Я представил маленькую девочку с платиновыми волосами, которая прячется в библиотеке, вместо того чтобы спорить с матерью. Которая закапывается в книги, потому что в них нет чужого осуждающего взгляда и укора. Которая научилась уходить, потому что оставаться было слишком больно. В груди неприятно сжалось.       Мы замолчали. От озвучивания этих фактов на душе не становилось легче. Наоборот — они оседали где-то внутри тяжёлым, холодным комом, смешиваясь с виски и превращаясь в нечто тошнотворное.       — И что… в таком случае делать?       Я смотрел на него, Люциус — в огонь. Пламя плясало в его глазах, делая их почти жидким золотом.       — Если продолжит бегать — отловить и заставить выслушать. — Малфой говорил спокойно, будто обсуждал расписание тренировок, а не свою сестру. — Если будет делать вид, что ничего не произошло, как это бывает чаще всего, — начать разговор первым. — Он повернулся ко мне. — И объяснить… что ты там объяснить, кстати, хотел?       Я отвёл взгляд. Провёл свободной рукой по лицу, на мгновение прикрыв глаза. Под веками всё ещё стояла она — с этим взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.       — Я и сам… не знаю. — Голос сорвался, пришлось откашляться. — Это зависит от того, что она подумала. Но… наверное, то, что проблема не в ней. — Я сглотнул. — И что… мне нужно время, чтобы сделать всё правильно.       — Ох… — Люциус покачал головой. — Опасно.       — Почему?       — Если она действительно набросилась на тебя с такой страстью, как ты выглядишь, то, смею предположить, твои обстоятельства могут её не убедить.       Я нахмурился. В висках запульсировало сильнее.       — Речь не об убеждении. А просто о понимании.       — Разумеется, — лениво отозвался Люциус. Он снова уставился в огонь, и его профиль на миг стал почти мраморным. — Ты ведь не собираешься убеждать девушку, которая, судя по всему, едва не разорвала на тебе мантию, что должен сначала всё тщательно обдумать, встать на ноги, попросить её руки, а потом только заниматься подобными вещами?       Я поморщился. Формулировка резанула — точностью, с которой попадала в самую суть. Именно об этом я и думал. Именно это пытался ей сказать, когда бормотал что-то про «правильность». И именно это, кажется, сделало только хуже.       — Ты сильно преувеличиваешь.       — Я? — Малфой окинул меня выразительным взглядом, задержавшись на воротнике. Светлая бровь приподнялась. — Северус, у тебя на шее след, который видно с трёх ярдов. — Он сделал паузу, давая мне осознать сказанное. — Я бы сказал, это ты преуменьшаешь.       Я машинально дёрнул воротник выше, прикрывая кожу. Пальцы наткнулись на горячее, пульсирующее место — и я отдёрнул руку. Под пальцами всё ещё горело.       Люциус прав. Я преуменьшаю. Пытаюсь втиснуть то, что произошло, в рамки приличий, в схемы, в формулы — но это не работает. Потому что то, что было между нами в оранжерее, не укладывается ни в одну формулу.       Сделал ещё глоток. Виски обжёг горло, но идей не прибавил.       — Но я же не могу просто… вести себя так, будто ничего не произошло.       — Так не веди, — он пожал плечами слишком просто, словно решение казалось ему максимально очевидным. Словно это не моя жизнь сейчас висела на волоске. — Но и устраивать трагедию тоже не стоит.       Я провёл пальцами по виску, надавил, пытаясь унять пульсацию. В голове было тесно от мыслей, которые кружились по замкнутому кругу.       — Я боюсь, что она решила… будто я отступил потому, что не хочу её.       Слова вырвались раньше, чем я успел их обдумать. Слишком откровенно. Слишком уязвимо. Но виски и усталость сделали своё дело — барьеры, которые я выстраивал годами, дали трещину.       Люциус на секунду отвёл взгляд от огня и посмотрел на меня внимательнее. В его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не жалость, а почти понимание. Хотя, по хорошему, он должен был бы возмутиться, ведь я только что признался, что хочу его сестру.       — Тогда скажи обратное, — ответил Малфой абсолютно ровным тоном.       — Это звучит… неловко, — представил эту картину, и к щекам подступил жар. Не знаю, от алкоголя или от смущения, но я точно не могу произнести это в присутствии Авелин.       — Разумеется, — согласился он и снова уставился в огонь. — Большинство подобных вещей звучит неловко.       Я покрутил стакан в руках. Виски плескался о стенки, оставляя маслянистые разводы. Янтарная жидкость казалась мутной, как и мысли.       — «Я хотел, но не мог» — не лучшая формулировка. — Я поморщился. — Скорее даже дискредитирующая.       — Зато честная, — Люциус усмехнулся, пожав плечами.       — И крайне двусмысленная, — добавил я, не разделив его веселья. Она и сама безошибочно определила своей рукой, что я мог.       — Северус, — Малфой вздохнул, с лёгким скрипом откидываясь в кресле, — вы уже давно не ведёте себя как люди, которых связывает исключительно обмен конспектами по трансфигурации. — Он повернул голову, встречаясь со мной взглядом. — Она прекрасно понимает, что ты мужчина, а она женщина. Вопрос лишь в том, какие выводы она сделала. — его светлые брови привычно нахмурились. — Она вообще тебе ничего не сказала?       Я замолчал. Воспоминание кольнуло острее, чем следовало. Её голос — ровный, слишком ровный. Её руки, подрагивающие, когда она заваривала мяту и валериану. То, как она не оборачивалась, стоя у стола.       — Сказала, что я прав, — выдохнул я. — Приготовила успокаивающий настой и ушла.       — Тогда вообще причин для такого самокопания не вижу. — Он сделал глоток, и в его голосе проскользнула лёгкая усмешка. — И вообще, ты же прекрасно знаешь, с каким обожанием она к тебе относится. Мне иногда кажется, что она примет даже то, что ты убил дюжину человек, и будет до последнего оправдывать тебя в Визенгамоте.       — Это весьма сомнительное предположение…       — Да, может, пример утрированный. — Люциус небрежно пожал плечами. — Но это не меняет сути дела.       Я опустил взгляд в стакан. В отражении на тёмной поверхности виски увидел своё лицо — усталое, растерянное, с тёмными кругами под глазами. Жалкое зрелище.       — Это как раз и проблема.       — В каком смысле? — Люциус прищурился. Очевидно, он вообще никаких проблем не видел.       — В том, что она склонна… верить мне. — Я сжал пальцы на стекле сильнее. — Слишком легко. Слишком безусловно. — Поднял взгляд, встречаясь с ним. — И я не хочу, чтобы её вера однажды оказалась неоправданной.       Он молча смотрел на меня несколько секунд. Пламя камина потрескивало, отбрасывая тени на стены, на его лицо, на мои руки, сжимающие стакан. Затем он снова откинулся назад, собираясь изречь что-то ироничное.       — Северус, ты сейчас рассуждаешь так, будто собираешься в ближайшие недели стать серийным убийцей или, что страшнее, изменником.       — Я рассуждаю так, будто понимаю, как устроен мир, — сухо ответил я. — И как быстро всё может измениться.       — Мы все это понимаем, — отмахнулся Люциус. — Ты прав в том, что мир изменчив, особенно сейчас. — Он сделал паузу, обводя пальцем край стакана. — Но неужели ты откажешься от девушки, в которую так сильно влюблён, просто из-за того, что между вами появилось влечение? И что вы оба не знаете, как с этим теперь жить?       Я отвёл взгляд к огню. Языки пламени лизали полено, рассыпая искры, которые тут же гасли в золе.       Конечно, я не закончу наши отношения с Авелин из-за того, что вполне естественно происходит в паре, состоящей в отношениях почти год. Эта мысль была настолько абсурдной, что даже не задерживалась в голове — проскальзывала, как вода сквозь пальцы, не оставляя следа.       Дело не в этом. И Люциус, при всей своей проницательности, сейчас смотрел не в ту сторону.       — Речь не об этом.       — А о чём тогда? — спокойно спросил он. В его голосе не было нетерпения — только ровное, почти скучающее любопытство. Будто мы обсуждали погоду или расписание матчей по квиддичу.       Я некоторое время молчал, глядя, как огонь пожирает полено. Внутри него что-то шипело, потрескивало, рассыпалось углями. Как мои мысли. Как мои попытки выстроить всё это в логическую цепочку.       — О последствиях, — сказал наконец. — О том, что некоторые вещи… необратимы.       — Ты сейчас говоришь так, будто вы уже подписали брачный контракт.       Я поморщился. Сравнение было неуместным, поверхностным. Люциус мыслил категориями своего мира — контракты, союзы, обязательства. Он не понимал. Или не хотел понимать.       — Дело не во влечении, а в том, что за ним следует.       — Например? — Он приподнял бровь. — Ты про детей, что ли?       — Нет, но… — я запнулся. — Может, и об этом тоже. Я не хочу, чтобы Авелин потом… пожалела. Чтобы жила с мыслью, что сделала неправильный выбор.       Люциус молчал, а я смотрел на огонь, но видел другое. Видел её лицо через год, через пять лет, через десять. Видел, как она смотрит на меня — и в её глазах уже нет того света, той безусловной веры, которая согревала меня всё это время. Видел усталость. Разочарование. Тихий вопрос: «Зачем я тогда всё это сделала? Зачем связалась с тобой?»       Я не выдержу этого взгляда. Не переживу.       — Понимаешь, — продолжил, и слова давались с трудом, будто вытаскивал их из себя крючьями, — она сейчас… она смотрит на меня так, будто я — лучшее, что с ней случилось. — Я криво усмехнулся. — Абсурд, конечно. Но она действительно так думает. И я боюсь… боюсь, однажды она поймёт, что ошиблась. Что правильнее было бы выбрать Блэка или ещё кого-то из вашего круга, с кем всё… проще.       С кем не придётся оправдываться перед семьёй. С кем она сможет просто жить — без страха, что её вера однажды разобьётся о реальность.       Люциус всё ещё молчал. Я не смотрел на него — не мог. Смотрел на огонь, на то, как пламя пожирает полено.       — Но она уже выбрала тебя, Северус. — Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Круги расходились, задевая что-то глубоко внутри. — И выбирает каждый день, тем самым… продлевая себе жизнь.       Я повернулся к нему, нахмурившись. В груди кольнуло.       — Если ты имеешь в виду то, что я слежу за её опухолью…       — Нет, не совсем это. — Люциус вздохнул. Поставил стакан на столик — стекло тихо звякнуло о дерево — и подался вперёд, положив локти на колени. — Ты же знаешь, что эта болезнь убивает очень быстро. Даже слишком. Авелин прожила дольше нашего дяди, дольше, чем кто-либо ещё с таким диагнозом.       Я замер, невольно затаив дыхание. Сердце пропустило неприятный удар.       — Но когда её собирались выдать за Блэка… — Он помолчал, глядя куда-то сквозь пламя. — У неё просто опустились руки.       — Что? — выдохнул я.       Люциус помедлил. В его взгляде проступило что-то с примесью горечи — старая рана, которая никогда не заживала до конца.       — Матушка тогда светилась от счастья, — ответил он медленно, погружаясь в воспоминания. Голос звучал ровно, но я слышал, как тщательно он подбирает слова, как осторожно касается этой темы. — Отец верил, что не делает ничего неправильного. Всё-таки кто захочет жениться на девушке, что целенаправленно руинила свою репутацию все эти годы? Даже если она образованна, красива и Малфой.       Он усмехнулся — криво, без веселья.       — Нет, один желающий, конечно, был… — Он бросил на меня короткий взгляд. — Но, наблюдая за ними, я быстро понял, что последствия такого брака могут быть весьма… трагичными.       Некоторые разрозненные факты начали собираться в цельную картину. Авелин сама говорила, что вышла бы замуж за Блэка не столько от безысходности, сколько от вредности. Что ей было интересно посмотреть на его реакцию, когда бы он узнал о её болезни. Да, в этой лёгкой браваде и самоиронии она не смогла скрыть горечь.       Она не ждала, что Блэк её примет. Она ждала, что он отвернётся — и тем самым подтвердит то, что она и так знала: она никому не нужна. Никому не нужна такой — больной, сломанной, с этой чёртовой опухолью, которая могла убить её в любой момент. Видимо, Люциус тогда увидел её отчаяние слишком отчётливо, чтобы закрыть глаза, как раньше.       — Ей прощали все шалости и эксперименты просто потому, что она всегда жила одним днём. — Люциус говорил ровно, без эмоций, но я слышал в его голосе то, что он пытался скрыть. — Потому что завтра могло не наступить. А теперь… ей важен не один день. Ей важно будущее. Очевидно, с тобой, Северус.       Я замер, не находя слов. В груди разрасталось что-то горячее, почти болезненное. Оно давило изнутри, сжимало сердце, подступало к горлу.       Даже после того, как увидел её воспоминания о родителях, я не переводил её желание перебороть скуку через авантюры и эксперименты в такую плоскость. Подумал, что это протест не только против Малфоев и традиций, но и клейма неполноценности, которое они на неё повесили. В которое она почти поверила.       Но правда в том, что Авелин жила так, будто каждый день мог стать последним. Потому что он действительно мог. И, прочитав дневник Криденса, я это знаю лучше, чем кто-либо другой.       — Понятное дело, что отец не позволит вам пожениться прямо сейчас, — продолжил Люциус, возвращаясь к своему обычному тону. Но я уже слышал — под этим тоном всё ещё пульсировало то, что он только что показал. — У него нет в тебе уверенности.       Он помолчал. Взял стакан, покрутил в пальцах, глядя, как янтарная жидкость плещется о стенки.       — Но у тебя есть, как ты выразился, «безусловная вера» Авелин. Что, на мой взгляд, тоже не совсем корректно.       Малфой чуть наклонил голову.       — Она доверяет тебе не потому, что у неё что-то там на пятом курсе перещёлкнуло. А потому что ты это заслужил своими поступками. — Люциус смотрел на меня в упор, не отрываясь. — Тем, что был рядом. Тем, что не отвернулся, когда узнал о её болезни. Тем, что остался, когда любой другой — любой здравомыслящий человек — сбежал бы, побоявшись за свою жизнь. — Он сделал паузу. — Тем, что видишь Авелин, а не её фамилию, диагноз или чудовище.       Я неловко хмыкнул, ведь из его уст это звучало почти как похвала. По крайней мере, в этот раз он не назвал меня безумцем.       — Так что выдохни. — Люциус откинулся в кресле, снова принимая свою обычную ленивую позу. — И поговори с ней.       — Мне… тяжело даются такие разговоры, — признался я, но без протеста. Он прав. Всё-таки от банального разговора ещё никто не умер, а Вселенная не схлопнулась.       — Знаю, — усмехнулся он. Усмешка вышла кривой, почти сочувственной. Почти — потому что Люциус Малфой не умеет сочувствовать в полную силу кому-то, кроме, видимо, Авелин. — Но язык, Северус, людям нужен не только чтобы целоваться.       Я бросил на него взгляд. Он ответил невозмутимо, с лёгким прищуром. В глазах плясали смешинки — те самые, которые появлялись, когда он был доволен собой и своей шуткой.       — Это было лишним, — заметил я сухо, без тени веселья.       — Возможно. — Он пожал плечами. — Но эффективно.       Я покачал головой, но не нашёлся, что возразить. В конце концов, он прав — в самой своей циничной, прямолинейной манере.       В комнате снова повисла тишина. Только огонь потрескивал в камине, да где-то в глубине замка часы пробили который-то час. Я почувствовал, как напряжение, державшее меня с момента ухода Авелин, постепенно меняет форму. Оно не исчезло — но перестало быть паническим. Перестало сжимать горло ледяной рукой и мешать дышать.       Теперь это была просто тяжесть. Знакомая. Почти удобная. Та, с которой я умел жить.       — Ладно, — произнёс я наконец. — Я поговорю с ней.       — Вот и прекрасно. — Люциус торжествующе взял свой стакан, сделал глоток. — Но не начинай сразу с лекции о морали, устоях и тому подобном.       — Не буду.       — О, — уголок его губ дёрнулся. В этом был предвестник очередной колкости. — Но если она ещё раз…       Ему не дал закончить мысль короткий, почти вальяжный стук в дверь. Люциус закатил глаза с выражением человека, чьё уединение нарушают в сотый раз за вечер.       — Разумеется, — пробормотал он, ставя стакан на столик.       Дверь приоткрылась, и в комнату шагнул Регулус Блэк — уже не ловец, а новый капитан команды — должность до которой он просто дорос, чем заслужил, — с тем выражением лица, будто мир задолжал ему извинения. И проценты за просрочку.       — Люциус, по поводу разрешения для команды…       Он замолчал на полуслове. Сначала его взгляд зацепился за стаканы. Два стакана, почти пустых, с маслянистыми разводами на стенках. Потом — за бутылку. Потом — за меня.       Я слишком поздно поднял воротник. Пальцы дёрнулись, прикрывая шею, но по выражению его лица понял — он уже увидел всё, что нужно, и сложил пазл в голове.       — Великолепно, — прошептал Регулус и тяжело вздохнул, прикрыв лицо рукой.       — Проваливай, Блэк, — устало произнёс Люциус, махнув рукой в сторону двери. — У нас разговор не для твоих ушей.       Тому, разумеется, было всё равно. Он прошёл внутрь, закрыл за собой дверь с таким видом, будто это его личная гостиная, уселся на диван и, не спрашивая разрешения, достал из кармана палочку. Короткое движение — и перед ним материализовался третий стакан. Тоже хрустальный, под стать остальным. Люциус вскинул брови, словно он нанес ему личное оскорбление.       Блэк же налил себе виски — щедро, почти до краёв — и выпил половину залпом. Даже не поморщился. Мы с Люциусом переглянулись. Кажется, у этого придурка окончательно поехала крыша.       — Блэк, — медленно произнёс Малфой, и в его голосе зазвенела сталь, — а ты ничего не перепутал? Ты не у себя дома.       — И за что мне такое наказание? — пробормотал Регулус, глядя на меня поверх стакана. — Мало того, что она выбрала тебя, так ещё и такой видок…       — Тебя это вообще не касается, — холодно ответил я. Нет, он точно нарывается на какое-то проклятье.       — Так-то да, — легко согласился Блэк. Сделал ещё глоток, но поменьше.       Я прищурился. Что-то в его спокойном тоне начинало раздражать — не потому, что он лез не в своё дело, а потому что в этом не было обычной блэковской наглости, а какая-то неуместная заинтересованность. Словно он всегда сидел здесь, пил этот чёртов виски, просто отошёл ненадолго по своим делам и тут же вернулся.       — А продолжая бегать за ней, ты ведёшь себя просто жалко, — процедил я сквозь зубы, напоминая о том, что пора бы уже заканчивать эту клоунаду.       Регулус замер. Поставил стакан на стол — медленно, слишком медленно. Потом посмотрел на меня. Но не раздражённо и не оскорблённо, а скорее устало. Практически замучено.       — Ладно, Снейп, — вздохнул он. — Не ревнуй ты так.       — Я не…       — Конечно, — перебил Блэк и повернулся к Люциусу. — И как мы будем это решать?       — Решать что? — сухо спросил тот.       Регулус кивнул в мою сторону. Совсем коротко, почти незаметно.       — Как мы будем из этого делать достойного жениха?       Я резко повернул голову. Виски в стакане плеснулся, едва не выплеснувшись на руку.       — Мы?       — Мы? — эхом повторил Люциус, приподняв бровь. В его голосе проскользнуло что-то, подозрительно похожее на веселье. — Ты головой ударился по дороге?       Вопрос был резонным, ведь я тоже об этом подумал. Он так сильно опьянел за такое короткое время? Или ему прилетело бладжером на тренировке по аристократичному котелку?       — Очевидно, что «мы», — невозмутимо ответил Регулус. Взял бутылку, налил себе ещё. — Если у него будет поддержка не только первого из Малфоев, но и наследника Блэков…       — От тебя мне ничего не надо, — перебил я. В груди закипало раздражение — непонятно на что, на кого. Этого только не хватало…       — А я и не для тебя стараюсь, — спокойно парировал Блэк, словно старший в комнате он. — Ты был на летних собраниях Пожирателей смерти. Молодец. Но в глобальном плане это мало что даёт.       В комнате стало ощутимо тише. Даже огонь, казалось, потрескивал иначе.       — Нужен вес, — продолжил Регулус, и в его голосе не осталось и тени иронии. Только холодная, почти циничная расчётливость. — Вес — политический. Таланты — это хорошо. Но чтобы стать ближе к Тёмному Лорду, есть два пути: связи и роль карателя.       Он посмотрел на меня в упор, не моргая и спросил без улыбки:       — Тебе какой ближе?       Я не ответил сразу. Молчание затягивалось, становилось тяжёлым, как намокшая мантия. Я слышал, как стучит моё сердце — глухо, неровно. Как потрескивает огонь. Как дышит Люциус, замерший в своём кресле.       Регулус смотрел на меня пристально. Изучающе. Будто видел впервые.       — Думаю, первый, — заключил Блэк сам, не дождавшись ответа. — Потому что если Авелин узнает, что твои руки испачкались в крови… — он сделал паузу, и в этой паузе поместилась целая вечность, — вряд ли будет смотреть на тебя с тем же восхищением.       Слова Регулуса, к несчастью, били точно в цель — в то место, куда я сам боялся заглядывать. В тот страх, который жил где-то глубоко внутри, под всеми этими разговорами о «правильности» и «последствиях».       — И зачем тебе это? — наконец спросил я, но уже не так ядовито. — Ты же… хотел на ней жениться.       Регулус налил себе ещё и сделал глоток. Медленный, почти церемониальный.       — Хотел, — спокойно признал он. Отставил стакан, посмотрел на огонь, и черты его лица неожиданно смягчились. — Но, очевидно, моя симпатия и детская привязанность к Авелин отличается от того, что есть у вас сейчас.       Он пожал плечами — легко, будто речь шла о погоде.       — И я сказал, что как друг помогу ей. Даже если это неудобно. — Блэк повернулся ко мне. В его глазах не было былых враждебности и осуждения. Только странное, почти болезненное спокойствие. — Не люблю бросать слова на ветер.       Люциус усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но без обычной язвительности, как будто вся эта ситуация его забавляла.       — А ты, оказывается, ещё более чудной, чем я думал, Блэк.       — На себя посмотри, — невозмутимо возразил Регулус.       Я смотрел на него и впервые не чувствовал раздражения. Только усталость и странное, сюрреалистическое ощущение, что я провалился в какую-то параллельную реальность, где Блэк и Малфой обсуждают мою женитьбу за бутылкой виски. Но и уважать его за этот пафос было преждевременно. Ведь я ещё не настолько отчаялся, чтобы доверять Блэку.       В этот момент дверь снова открылась без предупредительного стука.       — Люци, я тут подумала…       Нарцисса замерла на пороге и оглядела комнату. Три стакана. Бутылка. Северус Снейп. Регулус Блэк. Люциус Малфой.       Пауза затянулась ровно настолько, чтобы каждый из нас осознал, как это выглядит со стороны.       — Оу, — произнесла она с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. Светлые волосы скользнули по плечу, когда она склонила голову. — Какое неожиданное трио. Староста, капитан команды и лучший студент Слизерина сидят и распивают тут… виски?       Она сделала шаг в комнату. Её взгляд скользнул по стаканам, по бутылке, по мне. Я машинально дёрнулся, прикрывая шею, но поздно — она всё увидела и, кажется, сделала свои выводы. Ещё лучше. Лучше бы я уже просто замотал шею бинтами и соврал, что на меня напали докси.       — Это что за праздник такой? — продолжила она, и в голосе появились мурлыкающие нотки. — Или вы кого-то похоронили?       — Я потом тебе расскажу, — быстро сказал Люциус, поставив бокал на стол подальше от себя. В его голосе мелькнуло что-то, подозрительно похожее на панику.       — Прошу, не надо, — пробормотал я, потирая переносицу. Если ещё Нарцисса будет знать об этом всём, я просто умру со стыда.       Блэк склонила голову, изучая нас внимательнее. Взгляд скользнул по Регулусу — тот невозмутимо допивал свой виски, делая вид, что происходящее его не касается. По Люциусу — тот пытался сохранить лицо, но я видел, как дёргается уголок его рта. А затем — по мне.       — Забавно, — произнесла она наконец задумчиво, — что, учась на Когтевране, Авелин умудряется держать в напряжении целый Слизерин.       Регулус фыркнул в стакан.       — Скорее в страхе.       Я закатил глаза. Но, к моему раздражению, в этом было больше правды, чем хотелось бы признать.