Позорище

      Я шла быстро. Даже подозрительно быстро для человека, который просто выполняет вечерний обход. Ещё чуть-чуть — и можно было бы честно признать, что я почти бегу. Каменные ступени верхних этажей мелькали под ногами, повороты коридоров сменяли друг друга, а мысли в голове — нет. Потому что мысль была одна.       Дура. Какая же я дура.       Святой Мерлин, как вообще можно было до такого додуматься?!       Я резко остановилась у стены и прижалась к холодному камню лбом. Он оказался божественно ледяным — и это было заслуженно. Щёки горели так, будто я только что высунулась в каминную трубу, а потом для верности сунула голову в печку.       И я стукнулась лбом о стену.       — Дура…       Ещё раз.       Как. Я. Могла.       Ещё удар.       Грязно домогаться Северуса Снейпа.       Я зажмурилась и снова стукнулась — уже тише, потому что иначе рисковала не прийти в себя, а в Больничное крыло с диагнозом «сама себя победила» и вопросом от мадам Помфри: «Мисс Малфой, это снова эксперименты с взрывчаткой или новый способ привлечь внимание?»       Облапала его. Своими руками.
 Как какая-то… извращенка! И что он теперь обо мне думает?! Что у меня вообще отсутствуют границы? Что я — ходячее бедствие, которому нельзя позволять приближаться ближе чем на три метра? Что я только и жду, чтобы затащить его в тёмный угол и...       Хотя, если честно, жду. Но не в том смысле, в котором он теперь, наверное, думает!       Я снова уткнулась лбом в стену, уже просто держась за неё.       И как я теперь буду смотреть ему в глаза? Мы же ходим на одни занятия, вместе делаем домашние задания, готовимся к экзаменам, выращиваем ингредиенты — как я теперь вообще буду рядом с ним находиться, не вспыхивая до цвета спелого помидора?       — Дура, — прошептала я. — Дура, дура, дура…       Потому что хуже всего даже не то, что произошло. Хуже всего то, что он остановился.       Северус, который смотрел на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этой комнате. Северус, у которого руки дрожали, когда он касался меня. Северус, который стонал мне в плечо и смотрел так, что у меня внутри всё переворачивалось.       Он остановился. Первым. Сам. И это означало только одно: единственным разумным человеком в той оранжерее оказался Северус. А дурная, извращенная натура здесь только у меня.       Я сползла по стене чуть ниже, всё ещё прижимаясь лбом к камню.       Мерлин, я сейчас умру. Прямо здесь, в коридоре Хогвартса, от стыда и воспоминаний. И моим надгробием будет: «Здесь лежит Авелин Малфой, которая слишком много хотела и не умела держать при себе свои «шаловливые ручонки». Вот же напасть…       — Малфой!       Ладонь возникла между моим лбом и стеной ровно в тот момент, когда я собиралась в очередной раз подтвердить свою интеллектуальную несостоятельность физическим способом. Я вздрогнула, отпрянула и подняла взгляд.       Римус Люпин. Ну разумеется. Только этого мне ещё не хватало.       — Ты хочешь набить себе шишку? — поинтересовался он спокойно. — Или пробить стену? Я пока не понял, какую цель ты преследуешь.       Я сощурилась, потирая лоб. Камень оказался всё-таки прочнее, чем моя гордость.       — Тебя это не должно волновать, Римус. Ты закончил свою часть этажа?       — Да, закончил, — он кивнул и полез в карман мантии. — На. Говорят, шоколад помогает думать.       На его ладони лежала аккуратно завёрнутая конфета. Я посмотрела на неё. Потом на него. Тоже головой ударился?       — Ты же понимаешь, что из твоих рук я ничего не возьму?       Особенно из рук мародёра, который годами превращал жизнь Северуса в коллективный эксперимент по издевательствам.       Он на секунду замялся, затем кивнул.       — Да… это справедливо, — ответил Римус и усмехнулся. Конфета исчезла обратно в карман. — Ладно, тогда я…       — Зачем вы это делали?       Он остановился.       — Делали что?       Я посмотрела на него прямо. В глаза. Теперь, когда я не пыталась пробить стену, у меня хотя бы была возможность выглядеть внушительно. Или хотя бы не как полная идиотка.       — Ты знаешь что. Чем Северус это заслужил?       Люпин не улыбнулся. Ни на секунду. Ни той мягкой, всепонимающей улыбкой, которую он обычно дарил преподавателям и младшекурсникам. Ни какой-либо другой.       — У меня нет ответа на этот вопрос, Малфой, — произнёс он наконец. — И я… этим не горжусь.       Я фыркнула. Звук получился злым и резким — он отразился от каменных стен и утонул в темноте коридора. Не гордится? Всего лишь? Даже не сожалеет о том, что целенаправленно отправлял вместе с дружками чужую жизнь?       — Это многое меняет, конечно.       Он не ответил сарказмом. Не огрызнулся. Даже бровью не повёл. Только чуть качнул головой — жест получился усталым, почти виноватым.       — Тебе должно быть достаточно того, что теперь это не так.       К горлу подступил комок. Горячий, колючий, едва сдерживаемый. Достаточно? Он правда это сказал? После всего, что они делали? После того, как придумывали новые способы уничтожить человека просто потому, что он был удобной мишенью? Просто потому что это казалось забавным?       — Как щедро, — процедила я сквозь зубы. Еремеевит на шее тихо щелкнул, словно выдав предупредительный сигнал. Дыши, Авелин.       Секунда тишины повисла между нами. В коридоре было почти пусто — только сквозняк шевелил факелы, заставляя тени плясать на стенах.       Он посмотрел на мой лоб — туда, где, наверное, уже краснело пятно от стены. Потом перевёл взгляд на глаза.       — Он тебе правда дорог, да?       Я сжала челюсть так, что зубы заскрипели. Глупее было бы только спросить, люблю ли я дышать.       — Только заметили? Или те водные процедуры были недостаточно исчерпывающими?       Я надеялась на злость. На то, что он огрызнётся, и я смогу наконец выплеснуть всё, что копилось годами. Всю боль Северуса, которую я носила в себе, потому что он сам с ней уже примирился. Всю несправедливость, которую они творили, прикрываясь «школьными шалостями».       Но Люпин просто выдохнул, будто смиряясь — с чем-то, что он давно понял, но никогда не говорил вслух.       Он отступил на шаг. Один. Второй. Его фигура почти растворилась в полумраке коридора.       — Доброй ночи, госпожа «староста школы».       Он развернулся и ушёл. Не ускоряя шага, не оборачиваясь. Просто растворился в полумраке коридора, будто его и не было. Только эхо шагов ещё несколько секунд стучало по каменным плитам, а потом стихло.       Я ещё некоторое время смотрела ему вслед.       Какой же он… лицемер. Просто притворяется добреньким. Это же так удобно — быть «хорошим мародёром». Тем, кто вроде как не участвовал, только стоял рядом и смотрел. Тем, кто теперь ходит с мягкой улыбкой в вязаных кардиганчиках и раздаёт шоколадки, делая вид, что его руки чисты.       Но моя злость на них и попытки бороться не имеют никакого смысла. Даже если кто-то из них додумается извиниться перед Северусом, он никогда их не простит. Потому что словами такие вещи не исправляются. Потому что годы не отмотать назад. Потому что шрамы — и те, что снаружи, и те, что внутри — остаются навсегда.       В башню Когтеврана я поднималась уже без прежней скорости. Не потому что успокоилась — просто сил больше не осталось. Когда мозг час подряд прокручивает одну и ту же сцену, ноги начинают функционировать исключительно на остаточном ресурсе.       Я добралась до комнаты, даже не зажигая свет, на ощупь нашла кровать и просто рухнула на неё прямо в мантии. Сил хватило только на то, чтобы скинуть обувь — и то носками я стягивала их друг с другом, потому что наклоняться было выше моих возможностей.       Реально дура. Испортила всё. Своими же… мыслями. И вопросами. «Почему ты до меня не домогаешься?»       Святой Мерлин, ну надо же было сформулировать именно так. Не «ты слишком осторожный», не «я волнуюсь» — нет. Прямо. В лоб. Как будто я писала научную работу под названием «Практические способы поставить благовоспитанного юношу в предынфарктное состояние» и решила, что лучший способ проверить теорию — немедленный эксперимент.       Я уткнулась лицом в подушку. Та была прохладной и пахла порошком — спасибо домовикам. Но даже альпийская свежесть не спасала от желания закопаться в матрас и никогда не вылезать.       Но ведь меня это правда беспокоит. Мы столько раз ловили парочки в закрытых кабинетах, нишах, за доспехами, в коридорах, где даже привидения стеснялись появляться… И каждый раз я делала вид, что мне всё равно, что это нормально, что это просто недоразумения шаливших гормонов. Что меня это не касается.       Но всё равно ловила себя на мысли: у них всё как-то… проще. У них нет этих пауз, этих осторожных прикосновений, этого почти математического расчёта дистанции. Они не думают, где можно положить руку, а где уже «слишком». Они просто… рядом. Дышат одним воздухом.       А мы — нет. Северус всегда аккуратный. Сдержанный. Правильный. Даже когда держит меня за руку, делает это так, будто боится сломать что-то хрупкое. Будто я — фарфоровая статуэтка из коллекции его тётки, которую нельзя уронить, нельзя сжать слишком сильно, нельзя даже дышать на неё. Да, с прошлой весны он стал свободнее. Начал сам целовать меня, обнимать — когда я уставала, когда злилась, когда просто замерзала в оранжерее. Прижимал к себе и держал, пока тепло не начинало растекаться по венам.       И в этом была вся его нежность — почти серьёзная, сосредоточенная, будто он выполнял важнейшее зелье, где каждое движение имеет значение. Будто боялся ошибиться. Будто я была экзаменом, который нельзя провалить.       И вот я решила выяснить причину такой сдержанности. Гениально.       Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. Там было темно — ни одной звёздочки, только смутные очертания балдахина. Может, ему правда этого не хочется.       Мысль пришла внезапно и устроилась где-то под рёбрами, холодная и липкая.       Может, я… просто навязываюсь. Он, наверное, теперь уверен, что у меня отсутствуют границы. И воспитание. И, возможно, здравый смысл. Что я странная. Что со мной надо быть осторожным, как с экспериментальным зельем, которое может взорваться без предупреждения.       — Замечательно, Авелин, — пробормотала я в темноту. — Ты напугала единственного в мире парня, в которого влюбилась.       Голос прозвучал глухо, приглушённо, но даже так было слышно, насколько жалко это прозвучало.       После этого сон, разумеется, ко мне не пришёл. Я лежала, закрывая глаза, снова открывая их, переворачиваясь с боку на бок, вспоминая его лицо, его голос, то, как он резко отдёрнул руки…       Может, он правда считает, что так правильнее. Может, я переступила черту, за которую девушкам из приличных семей заходить не положено. Может, он теперь думает, что я…       Мысли путались, цеплялись друг за друга, распадались на обрывки и снова собирались в тот же самый проклятый круг.       К утру, кажется, всё-таки провалилась в какое-то забытьё — не сон, а скорее временное отключение сознания. Без сновидений. Без отдыха. Просто чёрная пустота, из которой я вынырнула с ощущением, что даже не закрывала глаза.       — Ав? — раздалось рядом.       Я дёрнулась и приподнялась, моргая. В комнате уже было светло — солнечные лучи пробивались сквозь щель в шторе и рисовали золотые полосы на полу. Надо мной стояла Пандора, склонив голову набок, и разглядывала меня с тем любопытством, с которым обычно изучала новые виды растений.       — Ав, ты чего в одежде спишь? — она наклонила голову ещё ниже, будто надеялась разглядеть на мне следы вчерашних злоключений. — Так сильно устала?       Я села, чувствуя, как мантия противно липнет к шее, а волосы, кажется, превратились в гнездо после ночи без движения. Огляделась — в комнате были только мы. Ни Милдред, ни её улитки. Слава Мерлину. Свидетели мне сейчас были категорически противопоказаны.       — Нет, я… просто плохо спала. А ещё… — я уткнулась лицом в подушку, потому что смотреть на свет божий невыносимо. — Кажется, я наломала дров.       — Что? Каких?       Я помолчала секунду, собираясь с духом, а потом прошептала, почти не отрываясь от ткани:       — Я чуть не… «съела» Северуса.       Повисла тишина. Такая, что я даже забеспокоилась — не хлопнулась ли Дора в обморок? Приподняла голову и поняла, что ошиблась.       Лицо Маквэй вытянулось так, будто я сообщила о внезапном падении Хогвартса. Глаза стали размером с блюдца, брови уползли куда-то под чёлку.       — Ну так вы же… — она сглотнула, пытаясь переварить информацию. — Вы же давно вместе. Нет ничего страшного в том, если вы позволите себе чуть больше, чем поцелуи…       — Но я же говорила, что Северус… не такой. — Я села по-турецки и принялась тереть переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. — Он очень правильный, надёжный…       — Пуританин, — выдала Дора с видом знатока.       — Может и так, — я перевернулась на бок, подтянув колени к груди. — Это мне в нём и нравится. Эта его серьёзность… но это всё так сложно.       — Отношения всегда сложные, Ав. — Она присела на край моей кровати, и матрас прогнулся под её весом. — Особенно когда один из вас — ходячее воплощение самоконтроля.       — Мне кажется, он считает меня извращенкой…       — С чего ты взяла?       — Потому что это я начала. Я спросила. Я полезла. Я… — я закрыла лицо руками, потому что воспоминания хлынули с новой силой. — Боги, Дора, я сама расстегнула рубашку. Сама положила его руку себе на ногу. Я вела себя как…       — Как девушка, которая хочет своего возлюбленного? — перебила она спокойно. — Если он нормальный парень с нормальными… потребностями, он не будет так думать.       Я убрала руки и посмотрела на неё в упор. На её невозмутимое лицо, на лёгкую улыбку, на блестящие медово-карие глаза.       — Дора, тебе надо бы читать меньше тех твоих романов.       И вообще, если бы она однажды не решила провести мне лекцию об «анатомических особенностях», ничего бы не произошло. Но, к сожалению, виновата в этой ситуации исключительно я.       Она фыркнула и пихнула меня в плечо.       — А что? Это же тоже искусство!       — Своеобразное, — возразила я без веселья.       — Пусть так. — Она поправила съехавшее одеяло. — Но факт остаётся фактом: вы пара, у вас серьёзные отношения… стоп, а у вас серьёзные отношения?       Я нахмурилась, переваривая вопрос.       — Ну… думаю, да? — ответила я, и голос предательски дрогнул, потому что я вдруг поняла, что никогда не задавалась этим вопросом вслух. — А какие ещё отношения могут быть с Северусом?       — Резонно, — кивнула Дора, как будто аргумент действительно был весомым. — В таком случае проблемы не вижу. Можно действовать по старой формуле: ты немного отступаешь, он «выдыхает», вы входите в привычный ритм…       — Пожалуй, — вздохнула я, чувствуя, как плечи немного расслабляются. — У меня нет другого плана. Но мне ещё никогда в жизни не было так стыдно… я даже в глаза ему посмотреть боюсь.       — Ну… после некоторых вещей и правда сначала неловко. — Она задумчиво посмотрела в окно, и на её губах заиграла мечтательная улыбка. — Ксено, например…       — Пожалуйста, не говори мне ничего, — простонала я, снова зарываясь лицом в подушку. — Иначе я окончательно похороню свою репутацию в глазах Северуса.       Пандора хмыкнула — этот звук я узнала бы из тысячи, в нём смешивались насмешка, тепло и непоколебимая вера в то, что всё будет хорошо.       — Ты справишься.       Я подняла на неё взгляд, но уверенности это не прибавило. Как раз наоборот. Голос Доры звучал бодро и обнадёживающе, а у меня внутри всё скручивалось в тугой узел при одной только мысли о том, что придётся встать, одеться и выйти за пределы этой комнаты.       А выходить из башни совершенно не хотелось. Здесь хотя бы стены не задают вопросов и не смотрят укоризненно. Здесь подушка глушит звуки, а одеяло создаёт иллюзию безопасности. Здесь можно лежать и делать вид, что внешнего мира не существует.       А вот Северус — посмотрит. Я знаю это с той же уверенностью, с какой знаю, что теперь зельеварение — мой лучший предмет. Он будет смотреть своими чёрными глазами, и я не смогу понять, о чём он на самом деле думает.       Именно поэтому я начала оттягивать момент встречи всеми доступными способами.       Сначала — умыться. Очень тщательно. Настолько тщательно, будто холодная вода способна смыть воспоминания. Я тёрла лицо так, словно пыталась стереть с него вчерашний вечер. Не помогло. Воспоминания въелись глубже, чем грязь после эксперимента с сажевыми слизняками.       Потом — ванна. Дольше, чем требовалось любому нормальному человеку. Я сидела в горячей воде, пока пальцы не сморщились, и смотрела в одну точку на плитке, прокручивая в голове одну и ту же сцену. Его руки. Его дыхание. Его лицо.       Потом ещё немного дольше, на случай, если нормальным людям всё-таки требуется больше времени, чем я думаю. Вода остыла, я остыла, а мысли — нет.       Одевалась тоже медленно. С подозрительной обстоятельностью. Сначала долго выбирала между двумя практически одинаковыми свитерами. Потом переоделась, потому что первый вдруг показался недостаточно тёплым. Потом ещё раз, потому что второй смотрелся так, будто я специально наряжалась.       Сегодня суббота, выходной, и это настоящий подарок судьбы: я хотя бы не столкнусь с ним на занятиях.       Потому что если бы мне пришлось смотреть Северусу в глаза на Зельеварении… я бы, вероятно, сожгла котёл. Или себя. Или кабинет. Причём не обязательно в таком порядке. Профессор Слизнорт и так подозревает, что мы с Северусом что-то варим без его ведома — после вчерашнего моё лицо выдало бы всё с первой же минуты. И не только это.       Я остановилась перед зеркалом. Сначала просто смотрела. Потом слишком долго смотрела.       Из отражения на меня глядела девушка с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Волосы кое-как зачёсаны, губы поджаты, взгляд — загнанный.       Глаза сами собой опустились ниже — на правую ногу под длинной юбкой до самых щиколоток. Вчера там были колготки. Теперь — только память о том, как ткань тихо разошлась под его пальцами. Я почти физически ощутила это снова — лёгкое натяжение, треск, прохладу воздуха на коже.       Хватило одной секунды, чтобы щёки снова вспыхнули. Жар прилил к лицу так стремительно, что перед глазами на миг потемнело.       Я резко отвела взгляд от ноги — и тут же вернула обратно, потому что мозг, видимо, решил устроить мне персональную пытку. Я слишком отчётливо вспомнила: его руку, осторожное движение, как ладонь поднялась выше, как он на секунду перестал дышать, будто нырнул под воду.       Я помнила его лицо. Красные уши — яркие, выдающие его с головой. Сбитое дыхание. Губы, которые он прикусывал, пытаясь сдержать звуки. Его глаза — тёмные, почти чёрные, сосредоточенные только на мне, в них не было ничего, кроме меня.       Я никогда не видела ничего прекраснее и, к сожалению, ничего более опасного для собственного самообладания.       И его голос. Хриплый, срывающийся, когда он произносил моё имя…       Я резко отвернулась от зеркала.       Нет. Всё. Хватит. Надо срочно перестать об этом думать, иначе окончательно лишусь остатков разума и при следующей встрече сделаю что-нибудь ещё более катастрофическое.       Я же его, по сути, напугала. Набросилась. Домогалась. Человек проявил чудеса выдержки, а я… я просто не умею вовремя останавливаться.       — Поздравляю, Авелин, — пробормотала я, застёгивая мантию дрожащими пальцами. Пуговица никак не попадала в петлю, пришлось сделать вдох и начать заново. — Ты официально угроза общественному порядку.       Пуговица сдалась. Мантия села ровно. Внешне я даже выглядела почти нормально.       И я бы, честно говоря, с удовольствием просидела в башне до вечера, питаясь исключительно бутербродами, которые заботливо притащили Ксено и Дора. Они уже оставили подносы на моём столе — хлеб, сыр, яблоко и записка от Ксено: «Ешь, а то чёрный кот перестанет мурлыкать».       Мило. Странно. Заботливо. Но совершенно не решало проблему.       В конце концов, я уже проспала утренний обход — и имела на это моральное право. Душевные терзания объективно важнее школьной дисциплины.       Но существовали свитки для Флитвика. Я покосилась на стопку пергаментов на своём столе. Профессор попросил проверить работы первокурсников по чарам — самые простые, базовые, но их нужно было вернуть сегодня, потому что в понедельник у них контрольная. Я обещала. А слово, данное Флитвику, я нарушать не могла — он чуть ли не плакал, когда поздравлял меня с этой должностью, словно ему наконец-то удалось меня перевоспитать.       Глубоко вздохнула, взяла бумаги и направилась к выходу. Каждая секунда этого пути давалась с трудом — ноги будто налились свинцом, а дверь в гостиную казалась порталом в другое измерение, полное опасностей.       Коридоры я проходила, глядя строго перед собой — почти строевым шагом, как на тренировках по этикету, которым меня пыталась обучить мадам Дрю. Главное — не смотреть по сторонам. Не замечать людей. Особенно одного конкретного человека.       Потому что шанс случайно столкнуться с Северусом кажется мне сейчас сопоставимым с вероятностью мгновенного сердечного приступа. И если первое было вполне реально, второе я бы просто не пережила.       Я пыталась себя успокоить: он наверняка в библиотеке. Готовится к Ж.А.Б.А., разбирает очередной том по защите от тёмных искусств, делает выписки, составляет схемы, живёт своей нормальной, логичной жизнью, в которой нет места девушкам, которые набрасываются на парней в оранжереях.       — Авелин!       Моё имя прозвучало за спиной как удар заклинания по затылку. Резко, неожиданно, выбивающе из колеи.       Я обернулась — и, конечно же, увидела его. В конце коридора. Он шёл прямо ко мне. Чёрная мантия развевалась на ходу, волосы обрамляли бледное лицо, и даже на таком расстоянии я видела, что он смотрит именно на меня.       Кровь моментально прилила к лицу. Кажется, даже уши начали гореть. И шея. И, наверное, кончики волос. Нет. Нет-нет-нет.       — Мне… надо к Флитвику! — выпалила я и тут же развернулась обратно, ускоряя шаг.       Свитки под мышкой предательски зашуршали, ноги сами перешли на спортивную ходьбу, а мозг лихорадочно искал пути отступления. Ближайший поворот. Ещё два шага. Если я успею свернуть, можно сделать вид, что я ничего не слышала.       — Авелин! — повторил он уже строже. Шаги за спиной стали быстрее, громче, неумолимее. — Не бегай от меня!       — Я… я не бегаю! — возмутилась я, переходя на почти спортивный темп. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.       — А что ты сейчас, по-твоему, делаешь?       — Иду по делам!       На деле я почти бежала. Серьёзно рассматривала возможность срочно превратиться в обскури и улететь в ближайшее окно. К сожалению, вокруг были люди, а репутация старосты школы и так переживала не лучшие времена.       Я успела заметить, как студенты оборачиваются. Кто-то остановился, провожая нас взглядом. Кто-то шёпотом что-то сказал соседу — кажется, с Гриффиндора, судя по цвету галстука. И теперь весь Хогвартс наблюдает, как Авелин Малфой спасается бегством от Северуса Снейпа, от которого у неё поехала крыша ещё на пятом курсе. Наверное, где-то в том временном промежутке она и осталась.       Завтра на завтраке все будут обсуждать, почему новоиспеченная староста школы носится по коридорам как угорелая. Следом Люциус пришлёт сову с вопросом, не пора ли мне показаться специалисту по голове.       И, что хуже всего, я действительно боюсь. Не его. Того, что он скажет.       Неожиданно встреча с Томом Реддлом показалась почти комфортной альтернативой. По крайней мере, там понятно, чего ожидать: угроз и, возможно, попытки убийства. А здесь — неизвестность. Пустота. Страх услышать то, что разобьёт мне сердце.       — Авелин, прекращай, — в его голосе появилась раздражённая нотка. — Коридоры когда-нибудь закончатся.       — Я не убегаю! — на всякий случай повторила я, хотя это уже звучало смехотворно даже для меня самой.       — Да ну? И что же ты тогда делаешь?       — Я… спешу!       Ровно в этот момент он догнал меня и крепко взял под локоть. Пальцы сомкнулись на моей руке — тёплые, несмотря на холод в коридоре, знакомые до дрожи. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Не больно, но достаточно надёжно, чтобы я поняла: бесполезно.       Свитки выпали из моих рук и разлетелись по полу белыми листами, исписанными корявым почерком первокурсников. Отлично. Теперь Флитвик получит свои работы с отпечатками моих ног.       — Попалась.       Я замерла. Медленно повернулась к нему. И сразу же пожалела об этом: смотреть ему в лицо оказалось намного страшнее, чем летать в мыльном пузыре над школой. Потому что в его глазах не было злости. Не было осуждения. Там было что-то другое — тёмное, глубокое, от чего сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, но уже по другой причине.       — Северус, я…       Он уже достал палочку. Короткое движение — и пергаменты аккуратно поднялись в воздух, встряхнулись, отряхиваясь от пыли, и сложились в аккуратную стопку у него в руках. Идеально ровную. Как будто ничего не случилось.       — Ты пойдёшь со мной.       — Но мне нужно отнести… — протест звучал жалко и неубедительно.       — Это подождёт.       Голос не терпел возражений. В нём не было вопроса — только утверждение. Он развернулся, всё ещё держа свитки, и уверенно направился вперёд, увлекая меня за собой.       Я пошла рядом, пытаясь забрать бумаги, но он каждый раз легко уводил их из-под моих рук. Чуть выше, чуть дальше — ровно настолько, чтобы я тянулась и промахивалась. И в этом движении, в этой лёгкой игре было что-то до боли знакомое. Слишком знакомое.       На секунду поймала дежавю — ровно так же я когда-то тащила его в Запретный лес за дикой мятой. Тогда это казалось гениальным планом. Тогда я была уверена, что контролирую ситуацию. Тогда я смеялась и дразнила его, а он ворчал, но шёл за мной.       Сейчас — всё наоборот. И это было началом моей личной катастрофы.       Потому что он сейчас скажет. Скажет, что разочарован. Что я перегнула. Что ему было неприятно.       Когда дошли до оранжереи на крыше западного крыла, я уже успела мысленно прожить примерно пятнадцать вариантов разговора. Во всех он смотрел на меня с холодным разочарованием, произносил что-нибудь спокойное и окончательное, а я достойно проваливалась сквозь пол.       В некоторых версиях я даже успевала эффектно разрыдаться перед тем, как земля разверзлась и поглотила меня целиком.       Мы вошли. Дверь за спиной закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от остального мира. В оранжерее пахло влажной землёй и травами — знакомо, уютно, но сейчас этот запах казался почти угрожающим. Он положил свитки на стол и тяжело вздохнул, поворачиваясь ко мне.       — Авелин, я…       — Прости меня, Северус! — выпалила я быстрее, чем успела подумать. Слова вырвались сами, без спроса, без разрешения. Я уставилась в пол, потому что смотреть на него было невыносимо. Пол хотя бы не осуждал. — Умоляю, прости, я…       — Что? — в его голосе мелькнуло недоумение. — Но…       — Я знаю, что это было слишком! — слова посыпались дальше, без всякого участия разума. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль, что надо бы остановиться, но было уже поздно. — Я… я опять перегнула палку, перестаралась. Я импульсивная, несдержанная, я понимаю. Ты имеешь полное право сердиться на меня…       Я перевела дыхание — короткое, рваное. Сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить, но останавливаться я не могла. Если не скажу сейчас, не скажу никогда.       — Но я больше никогда… никогда не позволю себе лишнего. Честно. Клянусь. Я буду держать дистанцию, буду спрашивать разрешения, прежде чем даже руку протянуть. Только не сердись, пожалуйста…       Я наконец подняла взгляд. Он смотрел на меня так, будто я только что сообщила ему, что добровольно решила переселиться к гиппогрифам в гнездо. Брови приподняты, глаза широко открыты, на лице — смесь изумления и чего-то, очень похожего на попытку не рассмеяться.       — То есть… — начал он медленно, будто проверяя каждое слово на вес. — Ты почти весь день просидела в башне из-за этого? Потому что думала, что я сержусь?       — Ну… не совсем, — пробормотала я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Просто время так быстро пролетело… Я умывалась, потом ванна, потом одевалась, потом ещё думала… А ты… не сердишься?       Он вздохнул. Так глубоко, что я почти физически ощутила, как с его плеч упала какая-то тяжесть.       — Нет, мне не за что на тебя сердиться.       Я моргнула.       — В смысле?       — В прямом. — Он помолчал, и я заметила, как его взгляд на секунду уходит в сторону, а на щеках проступает едва заметный румянец. — Я думал, что ты не выходишь, потому что обижена на меня…       — За что? — я искренне удивилась. Настолько, что даже страх отступил.       — За… всё, — он отвёл взгляд уже окончательно, и теперь краснел вполне отчётливо. — За вчерашнее. И за то, что я сказал… что это неправильно.       — Разве? — я почувствовала, как сама начинаю краснеть теперь уже по другой причине. Он разве прям так говорил? Нет, вполне логично, что нормальные люди не занимаются подобными вещами в школе на полу оранжереи. — Ты был прав, я же… перегнула палку.       Он резко повернулся ко мне.       — И тебя это не обидело?       — Конечно, нет.       — Но почему ты ушла? — в его голосе появились настойчивые нотки, почти требовательные. — Почему не дала мне ничего сказать?       Я отвернулась к окну. Объяснять это вслух оказалось неожиданно сложнее, чем казалось, когда я репетировала речь перед зеркалом в ванной.       — Мне было стыдно за… своё поведение.       — И всё? — он подошёл ближе. Я почувствовала тепло его тела, хотя он ещё не коснулся меня. — Только поэтому?       — Ну… — я замялась, рассматривая трещинку на подоконнике с неожиданным интересом. — Ещё чтобы отдышаться. Там было… душновато.       Повисла тишина. Такая, что я слышала, как за стеклом возится какая-то птица.       А потом он выдохнул. Шумно, почти с облегчением — и вдруг обнял меня за плечи, притягивая к себе. От неожиданности я приподняла руки — они застыли в воздухе, не зная, куда деваться.       — Хорошо, — его голос прозвучал у самого уха. — Я переживал, что ты злишься…       — Я не могу на тебя злиться, Северус, — правильнее было бы сказать «не умею», но уж как есть.       Я чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, совсем не так спокойно, как он пытался казаться. И от этого внутри разливалось что-то тёплое, несмотря на все мои обещания держать дистанцию.       Он чуть отстранился — ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Потом перевёл взгляд ниже, на мои руки, которые всё ещё висели в воздухе, как у марионетки, у которой оборвали ниточки.       — А почему руки так держишь? — поинтересовался Северус недоверчиво.       — Я… взяла аскезу от прикосновений, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Тренирую самообладание и сдержанность.       Он уставился на меня, вскинул брови.       — Авелин, не дури. Какая ещё аскеза…       — Не издевайся. — Я попыталась придать голосу твёрдость, но получилось жалко. — Если хочешь, я могу уйти в монастырь и…       — Какой ещё монастырь? — он посмотрел прямо в лицо, всё ещё держа меня за плечи. Нет, это настоящая пытка…       — Женский… — я нервно сглотнула, продолжая нести этот бред. — Или буддийский храм. В одном трактате было написано, что магия тибетских монахов…       — Даже не вздумай, — перебил он. Голос стал строже, но в глазах плясали те самые искорки, которые я обожала больше всего на свете. — Ты в Тибете замёрзнешь. И вообще… не драматизируй.       — Я не драматизирую!       — Драматизируешь. — Он чуть склонил голову, рассматривая меня с выражением «я всё вижу и всё понимаю, но позволяю тебе побыть дурой, потому что ты забавная». — Всё в порядке.       — Правда? — мой голос дрогнул.       — Правда.       Он снова притянул меня к себе, и на этот раз я осторожно обняла его за спину. Ладони легли на тёплую ткань мантии, пальцы сами собой сжались, вдыхая знакомый запах — морской бриз, бадьян, что-то ещё... как будто спирт с пряными нотками. Он варил что-то без меня?       — Некоторые вещи… — его голос звучал глухо, но я слышала каждое слово, — происходят просто потому, что должны. Но сейчас, пока мы не окончили школу, для них… рано.       — Я понимаю, — пробормотала я, уткнувшись лбом ему в грудь. Ткань мантии щекотала нос, но я не хотела отодвигаться. — Я буду держать себя в руках.       — Когда ты это обещаешь, у тебя обычно получается наоборот, — усмехнулся он, и я почувствовала, как его рука гладит меня по волосам. Медленно, осторожно, будто я действительно была той самой фарфоровой статуэткой.       — Тогда в монастырь…       — Нет.       Сказал, как отрезал.       — Это эффективнее…       — Я тебя не отпущу, — возразил он и прижал к себе сильнее. Так, что я ощутила каждый миллиметр его тела — твёрдого, тёплого, живого. Так, что сомнений не осталось: он и правда не шутит.       Я замерла, боясь дышать. Сердце колотилось где-то в районе горла, мешая соображать, но отстраняться совершенно не хотелось.       — Северус… Ты сейчас нарушаешь мою аскезу.       Он хмыкнул. Я почувствовала это движение грудью — лёгкую вибрацию, которая разлилась теплом по всему телу.       — Переживёшь.       Я невольно улыбнулась. Уткнулась носом в его мантию, вдохнула знакомый запах — и напряжение, которое копилось весь день, начало потихоньку отпускать.       — Хорошо… — я наконец-то выдохнула, но всё-таки решилась спросить. Голос прозвучал приглушённо, потому что я говорила прямо в ткань: — А уши трогать можно?       Он замялся. Всего на секунду — но я почувствовала, как напряглись мышцы под моими пальцами.       — Можно, — ответ прозвучал неуверенно и медленно, но всё-таки прозвучал.       — А шею?       Пауза стала чуть длиннее.       — Можно.       — А…       Он быстро добавил, видимо, решив пресечь мои изыскания на корню:       — Можно всё, кроме… нижней части тела.       Я немного приподняла голову и посмотрела на него. Он был серьёзен. Очень серьёзен. И при этом краснел так, что даже уши — эти прекрасные уши под чёрными волосами — стали малиновыми.       — Хорошо, — я довольно кивнула, прокручивая в голове новые вводные. Отлично, это же практически половина Северуса! — Тебе тоже… можно.       — Хорошо… — он облегчено выдохнул, пытаясь закрыть тему.       — И ноги тоже.       Я сказала это и сразу поняла, что ляпнула лишнее. Но слово не воробей.       Всё-таки мне тогда показалось, что ему было… интересно. Может, он не будет снова залезать мне под юбку, но я могу наконец-то забрать у Люциуса все свои деньги и купить себе несколько пар брюк. И джинсы! Говорят, в них очень удобно, а магическая Франция вообще помешана на этом фасоне. Конечно, Елена с этим не совсем согласна, но это не так компрометирующе.       Северус же едва заметно вздрогнул. Я вновь аккуратно подняла взгляд — он был совершенно красный. Даже шея, насколько позволял видеть воротник мантии, приобрела розоватый оттенок. Кажется, я всё-таки сказала какую-то дикость…       — Я… воздержусь от такой щедрости, — выдавил он, и голос немного сел.       — Ладно, — я улыбнулась шире, чувствуя, как внутри разливается тёплая, пушистая радость. — Тогда по ситуации.       — По ситуации, — повторил он со вздохом. Таким вздохом, каким взрослые сопровождают особенно безнадёжные выходки детей.       Я тихо засмеялась и снова уткнулась в его грудь.       — Северус?       — Да?       — Я правда рада, что ты не сердишься.       Он помолчал. А потом я почувствовала, как его губы коснулись моей макушки — легко, почти невесомо.       — Я не могу на тебя сердиться, Авелин. Как показывает практика, это бесполезно.       Я приподняла взгляд и посмотрела на него. В его глазах было что-то тёплое, почти смешливое, и от этого внутри разливалось такое облегчение, что ноги стали ватными.       — То есть ты пытался?       — Неоднократно, — подтвердил он с серьёзным лицом. — Особенно когда ты уговорила меня посмотреть на русалок. И когда свалилась из того пузыря. И когда…       — Всё, всё, поняла, — засмеялась я, утыкаясь обратно в его мантию. — Я ходячее бедствие, я в курсе.       — Да, иногда бываешь, — согласился Северус тихо. — Но ты — моё бедствие.       Я замерла. Эти два слова — такие простые, такие обычные — ударили сильнее любого признания. Моё бедствие.       Подняла голову и поцеловала его в щёку. Быстро, легко — ровно так, как позволяла моя новая аскеза. Он чуть наклонил голову, подставляясь под поцелуй, и в этом движении было столько доверия, что у меня защипало в носу.       — Северус, а можно… тебя кое о чём попросить?       В его взгляде мелькнула настороженность — видимо, предыдущий опыт подсказывал, что мои просьбы обычно заканчиваются чем-то неожиданным.       — Смотря о чём.       — Не молчи, если я снова сделаю что-то не так, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Если я перегну, или будет слишком, или тебе станет некомфортно — скажи мне. Сразу. Хорошо?       Он моргнул. Кажется, такого он не ожидал.       — Я обычно говорю.       — Ты говоришь «так будет правильнее», а я потом сутки думаю, что ты имел в виду и не перестала ли я тебе нравится.       Северус помолчал, внимательно смотря на меня своими тёмными глазами. Потом вздохнул, прикрыв лицо рукой.       — Ты в любом случае не перестанешь мне нравиться, — сказал он, не опуская ладони. — Хорошо, я постараюсь говорить… конкретнее. Но ты, — он наконец-то посмотрел на меня, и в этом взоре было столько серьёзности, что я невольно выпрямилась, — не будешь прятаться в башне, отказываться от еды и бегать от меня по коридорам, если что-то идёт не так.       А вот теперь краснела уже я.       — Я не отказывалась от еды, — возразила, но под его взглядом голос предательски дрогнул.       — Ты не пришла на завтрак и пропустила обед, — констатировал Северус в том же тоне. — А питаться бутербродами и яблоками — так себе диета.       — Откуда ты…       — Столкнулся с Ксенофилиусом и Пандорой в коридоре вашей башни.       Я зажмурилась. Ну конечно. Ксено с его вечной привычкой вываливать всю информацию без фильтрации, и Дора с её искренней убеждённостью, что чем больше люди знают, тем лучше они друг друга понимают. Идеальный дуэт осведомителей.       — Ладно, я… больше так не буду, — слова давались с трудом. — Просто я думала, что ты сердишься и мне… было стыдно смотреть тебе в глаза. А отсидеться в башне казалось не таким уж плохим планом.       — И сколько бы ты там сидела? — поинтересовался он скептически. — Мы вообще-то ходим на одни и те же курсы. И сидим за одной партой.       — Ну… вот как раз до этого момента я бы точно придумала, как решить проблему… — оправдания звучали глупо, потому что я и сама не знаю, что делала бы в противном случае.       — И тебе до сих пор стыдно на меня смотреть?       Я сглотнула, неловко вцепившись в его мантию. Пальцы сами нашли складку ткани и вжались в неё, будто ища спасения.       — Не то чтобы… — голос прозвучал глухо, пришлось откашляться и начать заново. — Мне казалось, ты разочарован во мне.       Он молчал. Так долго, что я нашла на полу трещину. Потом почувствовала, как его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая лицо.       — Посмотри на меня.       Я подняла взгляд. С трудом, через силу — но подняла.       — Я не разочарован, — сказал он тихо, но очень чётко. — Я волновался и думал, что ты не хочешь меня видеть. Это разные вещи.       Я моргнула.       — А почему…       — А что я должен был думать? — в его голосе появилась знакомая горчинка — та, которая появлялась, когда он говорил о чём-то, что его действительно задевало. — Ты убежала, ничего не сказав. На следующий день не выходишь из башни. Не пришла на утренний обход и на завтрак. Что ещё я должен был думать? Очевидно же, что причина такого поведения может быть только во мне.       Мне стало неловко. До ужаса, до дрожи в коленях неловко. Я закусила нижнюю губу, чувствуя, как зубы впиваются в кожу — отвлекающий манёвр, чтобы не разреветься прямо здесь под его пристальным взглядом. Да, это правда, что я совсем не подумала о том, как моё поведение могло выглядеть с его стороны. Точнее, не рассматривала такую перспективу, сосредоточившись на собственном страхе быть отвергнутой.       — Я…       — Я понимаю, что тебе было неловко, — продолжил он, и его пальцы всё ещё лежали на моём подбородке, не давая отвернуться. — Мне тоже. Но можно было хотя бы не убегать от меня в коридоре.       Последняя фраза прозвучала почти жалобно. Ну, настолько жалобно, насколько это вообще возможно для Северуса Снейпа. И от этого стало ещё хуже.       — Это… справедливо, — признала я неохотно, отводя взгляд в сторону. Щёки горели так, что, наверное, могли бы заменить камин в гостиной Когтеврана.       — Но мне бы хотелось, — перебил он, — чтобы в следующий раз ты знала, что я буду ждать. И волноваться. И перебирать в голове все возможные варианты, включая те, где ты решила, что я тебе не подхожу.       Я открыла рот, чтобы ответить — чтобы сказать что-то правильное, взрослое, успокаивающее. Чтобы объяснить, что он — последний человек в мире, от которого я могла бы захотеть убежать. Но слова застряли где-то в горле, потому что он смотрел на меня так… так открыто, так уязвимо, что у меня внутри всё замерло. Может, моя обскурность, тоже влюбленная в него, затаила свое чёрное дыхание.       — Ты мне подходишь, — выдохнула я чересчур поспешно для простого ответа. — Ты — единственный, кто подходит.       Он замер. Весь, целиком — будто я сказала что-то на незнакомом языке, и ему нужно время, чтобы перевести.       Теплица вдруг стала слишком тихой. Я слышала, как где-то в глубине капает вода — редкими, ровными каплями. Раз. Два. Три. Как шевелятся листья под слабым сквозняком у стекла — должно быть, где-то открылась форточка, или просто сквозит между старыми рамами. От земли тянуло влажным теплом, смешанным с запахом перегноя и цветущих трав.       Его пальцы всё ещё лежали на моём подбородке. Тёплые, чуть шершавые, с вечными чернильными пятнами на подушечках. Большой палец медленно провёл по самому краю нижней губы — и я перестала дышать. Совсем.       Это движение было таким осторожным, почти невесомым, но от него по позвоночнику пробежал разряд. Горячий. Колючий. Такой, от которого внутри всё сжималось в тугой узел, а потом распускалось миллионом мелких искр, расходящихся по венам.       Я смотрела на него снизу и видела, как темнеют его глаза. Как расширяются зрачки, поглощая радужку, пока она не становится почти чёрной. Как дрогнули ресницы — один раз, другой. Как на скулах проступил тот самый румянец, который я обожала больше всего на свете.       Северус не отводил взгляда. И впервые за всё время, что мы были вместе, в его глазах не было той привычной осторожности. Того вечного вопроса «можно ли?». Того самоконтроля, который он носил на себе, как доспех.       Он просто смотрел. И хотел. Я чувствовала это каждой клеткой. По тому, как сбилось его дыхание. По тому, как напряглись мышцы под моими пальцами, всё ещё сжимавшими его мантию у локтя. По тому, как его палец замер на моей губе — на самом краю, у уголка — будто он решался.       — Северус, — выдохнула я. Даже не слово — просто воздух. Просто его имя, которое я шептала так часто, что оно стало моим вторым дыханием.       И он поцеловал меня. Не так, как целовал раньше. Это не было похоже на те хоть и глубокие, но осторожные касания, после которых он отстранялся, будто спрашивая разрешения. На те невесомые поцелуи в щёку или в висок, которыми он баловал меня в последние месяцы.       Это было по-другому. Губы прижались к моим — твёрже, увереннее, без тени сомнения. Без того привычного вопроса в глазах. Так, будто имел на это полное право. Так, будто я принадлежала ему, а он — мне, и это было единственной истиной в мире.       Его рука скользнула с подбородка на затылок, пальцы зарылись в волосы, чуть сжимая — и я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Целая армия мелких, колючих мурашек — от корней волос до кончиков пальцев на ногах. Вторая рука — та, что всё это время лежала на моём плече — обхватила талию и притянула ближе. Так, что между нами не осталось ни миллиметра.       Я ахнула ему в губы — от неожиданности, от этого напора, от того, что я совсем не ожидала от него такой смелости — и он воспользовался этим. Углубил поцелуй. Требовательнее. Смелее. Так, будто всю жизнь только и делал, что целовал меня именно так, а не искал подходящие моменты в коридоре Когтеврана.       Я обняла его за шею, привстала на цыпочки, прижимаясь сильнее — настолько сильно, насколько вообще возможно, когда между вами только тонкие слои ткани. Пальцы зарылись в волосы на затылке — теперь это было безопасно, потому что никакая заколка мне не мешала — и я почувствовала, как он выдохнул мне в губы. Глубоко, с какой-то хриплой ноткой, от которой подкосились колени.       Буквально. На секунду показалось, что ноги перестали существовать — просто исчезли, растворились, оставив меня висеть в воздухе только на силе его рук. Хорошо, что он держал крепко.       В одно мгновение всё исчезло. Теплица. Свитки Флитвика на столе. Стыд за вчерашнее. Страх, что он разочарован. Сомнения в правильности всего, что я делала.       Остались только его губы — тёплые, настойчивые, чуть влажные, двигающиеся в каком-то своём ритме, который я ловила и повторяла, как заклинание. Только его руки — одна в моих волосах, чуть сжимающая у корней — приятно, тягуче, до дрожи, вторая на талии, прижимающая так крепко, что я чувствовала каждое его ребро. Только его дыхание — частое, сбивчивое, горячее, смешивающееся с моим.       Никогда не думала, что Северус может целовать вот так. Я ощущала в каждом движении его губ, в каждом прикосновении языка то, что он никогда не говорил вслух. То, что прятал за сарказмом и сдержанностью. То, что копилось в нём все эти месяцы, пока он держал себя в узде.       Под этим напором я застонала — тихо, почти неслышно, одними горлом — потому что в лёгких заканчивался воздух, и он ответил. Такой же тихий, гортанный звук, от которого внутри всё перевернулось.       Его рука на талии сжалась сильнее, пальцы в волосах чуть потянули, запрокидывая мою голову — и я подчинилась, открывая шею. Инстинктивно. Бездумно. Потому что в этот момент он мог попросить всё что угодно, и я бы отдала.       Но Северус не стал целовать её, ведь если бы он это сделал, я бы окончательно расплавилась в его руках. Вместо этого оторвался от моих губ всего на секунду — ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза.       И в его взгляде я увидела даже больше, чем во всех признаниях. Чёрный. Бесконечный. С зрачками, расширенными настолько, что радужки почти не осталось. И в них — вся нежность, на которую он способен. Вся та уязвимость, которую он так тщательно скрывает от мира. И что-то ещё — тёмное, глубокое, от чего у меня перехватило дыхание.       — Авелин, — выдохнул он. Хрипло. Сбивчиво. И так, что это прозвучало важнее любого «я тебя хочу».       И вновь припал к моим губам. Время перестало существовать. Я не знаю, сколько мы простояли так — в пустой оранжерее, среди горшков с травами и запаха влажной земли, прижимаясь друг к другу так, будто завтра никогда не наступит. Может, минуту. Может, десять. Может, целую вечность.       Когда он наконец отстранился — всего на пару сантиметров, чтобы видеть моё лицо — я поняла, что улыбаюсь. Губы горели — припухшие, тёплые, с лёгким покалыванием, будто я съела слишком много острых леденцов. Дыхание сбилось окончательно, а волосы растрепались под его пальцами — наверняка торчат в разные стороны, как у той самой ведьмочки из детских страшилок.       — Северус… — выдохнула я, всё ещё улыбаясь, чувствуя, как губы подрагивают от переполняющих эмоций. — Ты не дал моей аскезе ни единого шанса.       Он коротко усмехнулся. Чуть заметно, но я поймала эту усмешку — она дрогнула в уголках губ, прежде чем он снова стал серьёзным. Будто позволил себе секунду слабости, а потом вспомнил, что он — это он, и вообще-то должен сохранять хотя бы видимость невозмутимости.       — Её следует похоронить там же, где ты её взяла.       Я тихо фыркнула, прижимаясь лбом к его груди — просто потому что могла. Потому что ткань его мантии пахла им, и это было лучше любого успокоительного зелья.       — Жестоко, — пробормотала я, всё ещё не до конца приходя в себя. Голос звучал глухо, приглушённо, утыкаясь в складки чёрной ткани. — Я к ней уже почти привыкла.       Он покачал головой — я почувствовала это движение по тому, как дрогнули его плечи, как шевельнулись пальцы на моей талии.       — Верится с трудом, — судя по тембру, Северус всё-таки улыбнулся.       — О, то есть ты ещё и не веришь в мой духовный рост? — я отлепилась от его груди ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо, и прищурилась, стараясь звучать грозно.       Но грозно не получилось. Голос всё равно вышел слегка сиплым — как будто мои связки тоже пережили личную драму и теперь требовали компенсации в виде горячего чая и, желательно, повторения случившегося. Для реабилитации.       Северус посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что заявил, что собирается приручить дракона на практике по трансфигурации. Смесь снисхождения, лёгкого ужаса и того самого «и почему я не удивлён», которое он оттачивал годами.       — Я верю в твой талант разрушать любые планы, которые требуют выдержки.       — Это… звучит как комплимент, — осторожно сказала я, пытаясь нащупать подвох.       — Это констатация факта.       Я снова фыркнула — на этот раз уже увереннее. Даже обижаться на такое было невозможно, потому что, во-первых, он был прав, а во-вторых, он смотрел на меня с этой своей мягкой полуулыбкой, от которой внутри всё таяло быстрее, чем февральский снег в марте.       Внутри наконец-то стало легче дышать. Воздух в оранжерее был тёплым и влажным, пах землёй и зеленью. И между нами стояла такая тишина, в которой не было ни угрозы, ни стыда — только то самое странное спокойствие после сильной бури, когда всё ещё дрожит, но уже не рушится.       Я поправила мантию, пригладила волосы — бесполезно, конечно. Они всё равно торчали там, где их трогали его пальцы. И каждый раз, когда я это вспоминала, у меня по позвоночнику пробегал короткий, предательски приятный разряд.       Свитки Флитвика лежали на столе, аккуратной стопкой, и выглядели почти издевательски. Как будто говорили: «Ну что, староста школы, наигралась?»       — Нам всё-таки нужно отнести Флитвику его работы, — сказала я, уже почти обычным голосом. — Иначе он решит, что я исчезла при исполнении обязанностей.       Северус кивнул — коротко, по-деловому, будто мы только что не целовались так, что у меня до сих пор подкашивались колени. Подошёл к столу и взял стопку свитков. Он не стал поднимать их магией — просто аккуратно разделил пергаменты на две части. Одну протянул мне.       — Держи, — коротко сказал он.       Я взяла свою половину. Пальцы всё ещё чуть дрожали — не от страха, а от того остаточного электричества, которое не успело улечься после поцелуя. Он заметил, конечно. Северус всегда всё замечал. Но ничего не сказал. Только посмотрел на мои руки — мельком, но я поймала этот взгляд — и в уголках его губ дрогнуло что-то очень довольное.       Вторую часть свитков Северус оставил у себя, переложил под руку — и свободной ладонью спокойно, почти буднично переплёл наши пальцы.       Я посмотрела на наши сцепленные ладони, потом на него.       — Так после сегодняшней пробежки наши отношения окончательно станут достоянием общественности, — заметила я, стараясь звучать иронично, а не удивленно.       Он даже не замедлил шаг.       — Это и так ни для кого не секрет, — ответил Северус ровно. Потом чуть повернул голову ко мне, и в тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое. — Думаю… нам пора перестать делать вид, что это не так.       Я замерла на месте и неловко моргнула. Ноги приросли к каменному полу, и если бы он не держал меня за руку, я, кажется, так и осталась бы стоять у двери оранжереи, глупо хлопая глазами.       — Ты… правда этого хочешь? — в голос всё-таки просочилось то самое взбудораженное замешательство, которое я так старательно пыталась задавить.       Северус остановился. Повернулся ко мне полностью. Свитки под мышкой, рука в моей — и такой серьёзный взгляд, что у меня внутри всё сжалось. От того, как много было в этом взгляде.       — Хочу, Авелин, — ответил он легко, будто это само собой разумеющееся. Будто он говорил «сегодня суббота» или «зелье нужно помешивать против часовой стрелки». — К тому же… нашу близость я продемонстрировал всем ещё на приёме Слизнорта год назад.       В подтверждение своих слов — или в напоминание — Северус поднёс к губам наши переплетённые ладони и поцеловал костяшки моих пальцев.       Медленно. Осторожно. Так, что я почувствовала тепло его губ каждой клеточкой.       Мои щёки снова вспыхнули, хотя жест был вполне будничным, особенно по сравнению с тем, что случилось всего несколько минут назад. Но почему-то именно это — лёгкое, почти невесомое касание губ к моей руке — отозвалось где-то глубоко внутри таким трепетом, что захотелось закрыть глаза.       — Поэтому, — продолжил он с мягкой полуулыбкой, — прятаться уже глупо.       Я опустила взгляд на наши переплетённые пальцы. Он всё ещё держал мою руку — не осторожно, не как обычно, а спокойно и уверенно, будто это самое естественное положение вещей на свете. И от этой уверенности внутри стало тихо. Не пусто, нет. А именно тихо — как после долгой урагана, когда наконец понимаешь, что теперь погода будет хорошая.       Мы двинулись по коридору без прежней спешки. Каменные плиты гулко отзывались на наши шаги, где-то наверху хлопнула дверь, эхом прокатившись по сводчатому потолку. По лестнице пробежали младшекурсники — кажется, с Гриффиндора, судя по красным галстукам — и тут же замедлились, заметив нас.       Я почувствовала их взгляды раньше, чем услышала шёпот.       — Смотри, это же староста школы…       — Староста школы? Которая Малфой?       — Ага. А рядом с ней... это Снейп?       — Тот самый, с которым она вечно в библиотеке?       — У неё реально парень со Слизерина?       — Тише, он услышит!       — Да он всегда так смотрит, будто проклянёт…       Я внутренне напряглась, ожидая, что Северус отреагирует — дёрнется, нахмурится, ускорит шаг. Но он даже не повернул головы. Просто шёл, спокойный, как каменная кладка Хогвартса.       — Ну вот, — я кисло усмехнулась, чувствуя, как щёки всё ещё горят, но уже по другой причине. — Началось.       — Да, — Северус чуть повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на веселье. — Совсем забыл, что встречаюсь не просто с Авелин Малфой, а со старостой школы.       Мои глаза невольно расширились от удивления.       — Говоришь так, словно гордишься…       Он посмотрел на меня искоса — и в этом взгляде не было ни тени насмешки.       — Так и есть, — ответил Северус абсолютно серьезно. — И, как мы выяснили ещё в январе, я склонен к ревности. Поэтому сейчас испытываю вполне закономерное удовлетворение.       Он немного помедлил, бросив короткий взгляд на парня со Слизерина, который весьма несдержанно проследил за нашими шагами — кажется, это был кто-то с шестого курса.       — Даже если это станет новым поводом для пересуд и ставок на факультете.       Я усмехнулась, сжав его руку крепче в своей.       — Надо было через Люциуса поставить пару сиклей, — я повернулась к нему, приподняв бровь в притворной задумчивости. — Сорвали бы джекпот.       — Сорвали бы, — согласился он, хмыкнув. — Но тогда пришлось бы делиться с Люциусом, а он… всегда рассчитывает коэффициенты в свою пользу.       Я засмеялась — легко, свободно, чувствуя, как напряжение последних дней окончательно отпускает — и пошла за ним. Впереди ждали свитки первокурсников, кабинет профессора и обычная школьная жизнь. Но теперь в этой жизни было что-то новое. Что-то, что делало каждый шаг легче, а каждый взгляд — теплее.       И на мгновение мне стало грустно. Всего на одно короткое мгновение, когда я поймала себя на мысли, что от этой беззаботной жизни — от этих коридоров, этих свитков, этих украденных часов в оранжерее — осталось меньше года. Меньше года до выпуска. До взрослой жизни. До решений, которые нельзя будет отменить, и выборов, которые определят всё.       Но только на мгновение.