Позорище

      Изначальный план казался гениальным — даже верхом стратегической мысли. Я решила, что раз у нас на носу Ж.А.Б.А., и Северус в прошлый раз просил меня «не отвлекаться», то сейчас самое время дать ему выдохнуть. Не наседать, не лезть, быть паинькой и аккуратно придерживаться аскезы, которую сама же и придумала из воздуха. Чтобы он спокойно готовился, не дёргался и вообще чувствовал себя в безопасности.       Но реальность, как всегда, не то что бы посмеялась надо мной — она просто взяла и вывернула мой план наизнанку, вытряхнула из него всё содержимое и надело мне на голову. Только вот в этой дурацкой шляпе оказалось удивительно комфортно.       И кто бы мог подумать, что Северуса может так сильно волновать моя сдержанность? Настолько, что он решит назвать импульсивность достоинством? От этих мыслей внутри разливается такое тепло, что я, кажется, начинаю светиться. Но одновременно с этим где-то под рёбрами застревает холодный комок, когда я вспоминаю его рассказ.       Его спину под моими пальцами. Эти шрамы — неровные, старые, которые я нащупала совершенно случайно. Тогда я остолбенела, потому что не сразу поняла, что это. А когда поняла — у меня внутри всё оборвалось.       Он сказал, что это не в школе, это не последствия стычек с Мародёрами. Что это… дома. И я вдруг так остро, так невыносимо ясно представила себе маленького мальчика с чёрными вихрами и тёмными глазами, который учится быть тихим, потому что иначе — опасно. Который не шумит, не плачет, не привлекает внимания, потому что знает: громкие звуки приведут к беде. Который забивается в угол и ждёт, когда это закончится.       Я чуть не задохнулась от злости. Честное слово, никогда в жизни никого так сильно не ненавидела, как того человека, который посмел поднять руку на ребёнка. Который делал это постоянно, раз за разом, пока мальчик не превратился в замкнутого, недоверчивого подростка, привыкшего рассчитывать только на себя.       И самое ужасное — я ничего не могу с этим сделать. Не могу вернуться в прошлое и защитить его. Не могу стереть эти шрамы — ни с тела, ни с души. Не могу заставить его забыть годы, когда он чувствовал себя ничтожеством, не имеющим права на существование и на чужую любовь.       Но я могу быть здесь. Сейчас. Могу слушать, когда он готов говорить, и молчать, когда ему нужно молчание. Могу держать его за руку и не отпускать, даже когда ему кажется, что он этого не заслуживает. Потому что он заслуживает. Заслуживает всего самого лучшего — счастья, тепла, любви, покоя. Всего того, чего у него не было.       И раз уж он дал мне зелёный свет — сам же сказал, что не надо себя сдерживать и что он не против моей «импульсивности» — значит, надо действовать. Прогресс отношений нужно поддерживать, а не прятаться по башням с бутербродами и глупыми планами побега в монастырь.       Поэтому первым делом я отправилась к Люциусу, у которого забрала свои сбережения, не вошедшие в счёт долго за ту позорную историю с шоколадными лягушками, и попросила Елену подобрать мне джинсы.       Она, естественно, фыркнула.       — Джинсы, Авелин? Ты это серьёзно? — Ламберте окинула меня таким взглядом, будто я предложила ей надеть пакет на голову и пойти так на званый ужин. — У мамы в салоне новые платья из итальянского шёлка. Тебе бы очень пошло изумрудное с открытыми плечами.       — Елена, — я сложила руки на груди, глядя на неё с максимально непреклонным видом, — мне не нужен шёлк. У меня от него ломится шкаф. Мне нужны джинсы.       Она вздохнула так тяжело, словно я просила её участвовать в побеге из Азкабана, а не помочь с выбором одежды. Но спорить со мной, когда я в таком настроении, бесполезно — Ламберте это давно усвоила.       — Ладно, — сдалась она, закатывая глаза. — Закажу я тебе джинсы. Но если ты будешь выглядеть в них как хиппи, я не виновата.       Честно говоря, я не совсем знаю, кто такие хиппи и в чём их проблема. Но в моём гардеробе появились первые джинсы, да ещё и клёш!       И сидели они идеально. Елена, как всегда, оказалась права — клёш делал ноги длиннее, а мягкая ткань обнимала так, будто была сшита специально для меня. Белый свитер я выбрала сама — не слишком длинный и не слишком короткий. Я даже подумала, что это выглядит стильно и в духе современной моды магглов. По крайней мере, я себя в этом убедила.       Осталось самое страшное — показать это Северусу.       Я влетела в оранжерею, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он сидел на широкой лавке у окна, склонившись над учебником, и даже не поднял глаз.       — Северус! — выпалила я, и голос прозвучал слишком воодушевлённо, даже для меня самой.       — Да? — Он поднял взгляд от пергамента. Тёмные глаза смотрели вопросительно, чуть настороженно — видимо, мой тон не предвещал ничего хорошего для его концентрации.       Я расстегнула мантию одним резким движением и сняла её с плеч. Северус замер. Перо застыло в его пальцах, так и не коснувшись пергамента. Он уставился на меня — от лица к джинсам, от джинс к свитеру, от него обратно к лицу. Молча. Долго. Слишком долго для восторга или хотя бы одобрения.       — Ну как? — голос предательски дрогнул. — Мне идёт?       А он всё ещё молчал. Просто смотрел, и от этого взгляда у меня внутри всё сжалось в тугой узел. Это было хуже, чем если бы он сразу что-то сказал или даже покраснел. Потому что его взгляд был… слишком неподвижным.       — Ну, это… — я неловко скомкала в руках мантию, пытаясь спрятаться за ней хоть немного. Видимо, я всё-таки переоценила своё чувство стиля. — Всё плохо? Не очень?       — Нет! — выпалил Северус так быстро, будто я объявила о конце света. Отложил книгу в сторону, и перо покатилось по столу, но он даже не заметил. — Тебе… тебе очень идёт. Просто… я удивился. Ты обычно не носишь такую одежду.       — Ну да, — я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как щёки заливаются лёгкой краской. — У моих родителей консервативные взгляды. Отец говорит, что благородные леди не носят штаны… и тем более джинсы.       — Понятно, — он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не могла подобрать названия.       А я смотрела на него. На то, как он сидит, такой серьёзный, такой правильный, такой… мой. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Давай, Авелин. Сейчас или никогда. Всё ради прогресса.       Собрав остатки воли в кулак, я глубоко вздохнула, бросила мантию на лавку — прямо поверх его учебника, даже не взглянув, куда она упала, — и села ему на колени.       Вот так просто. Без предупреждения. Без подготовки. Обвила руками его шею, свесила ноги и замерла, чувствуя, как подо мной напряглись его бёдра.       — Авелин?… — его голос прозвучал на выдохе, почти беззвучно.       — Ну я тут подумала, — я отвела взгляд в сторону, потому что смотреть ему в глаза страшно. Его лицо оказалось слишком близко, хотя к этому можно было бы уже привыкнуть. Но я чувствовала его дыхание на своей щеке, от чего к горлу подкатил ком, мешающий дышать. — Что джинсы — это не так компрометирующе и… что тогда это будет небольшим нарушением границ, но не рамок.       Я всё ещё не смотрела на него. Говорить в сторону его плеча оказалось намного проще, чем в глаза. Ткань его мантии пахла бадьяном и чем-то уютным, домашним, и я уткнулась в неё носом, чтобы хоть как-то унять сердцебиение.       Северус не ответил сразу. Подо мной его колени сильнее напряглись — не резко, а скорее так, будто он вдруг вспомнил, что у него есть тело, о существовании которого до этого момента можно было не думать.       Тишина затянулась.       — Северус? — мой голос прозвучал глухо, потому что я всё ещё говорила в его мантию.       — Я… пытаюсь понять формулировку, — произнёс он медленно, и в его голосе было что-то такое, от чего у меня мурашки побежали по спине.       Наконец подняла взгляд и пожалела. Северус смотрел на меня. Не так, как обычно — не сосредоточенно, не аналитически, не с привычной внимательной отстранённостью. Его взгляд был слишком прожигающий. Тёмные глаза впились в меня так, будто он пытался зафиксировать каждую деталь, каждую чёрточку, каждый миллиметр, где моя одежда соприкасалась с его.       Это было хуже, чем если бы он смутился. Потому что смущение я знаю, видела не раз и даже не два. Красные уши, отведённый взгляд, попытки спрятать улыбку — со всем этим я умею справляться. Но с этим взглядом всегда труднее — под ним моя решимость превращается в прах и развеивается где-то в районе Ла-Манша.       — Ты обычно, — сказал он наконец, — предупреждаешь перед подобным.       — Эффект приятной неожиданности, — возразила я тихо. — Не сработало, да?       Северус коротко вздохнул и прикрыл глаза. Его руки, до этого лежавшие на скамье по обе стороны от меня, медленно двинулись. Одна осторожно коснулась моей спины — просто положил ладонь, почти невесомо, будто спасая меня от неловких движений. Вторая так и осталась на скамье, всё ещё придерживая равновесие.       — Сработало, — сказал он, и голос его прозвучал так, будто он только что пробежал кросс по всему Хогвартсу. — Просто… я даже не знаю, слишком это или нет…       — Тебе неприятно? — выпалила я взволнованно. — Я перегибаю?       Дёрнулась, попыталась слезть — чисто рефлекторно, потому что если я сделала ему больно или неудобно, то лучше сразу провалиться сквозь землю, чем сидеть тут и мучить его. И вообще, это же, наверное, тяжело — держать кого-то на коленях…       Но Северус остановил меня раньше, чем я успела сдвинуться. Та самая рука, что всё ещё лежала на скамье, метнулась к моим коленям, удерживая на месте. Но потом он понял, что сделал, и снова замер.       — Это… не то чтобы… — Северус начал краснеть. Я видела, как краска заливает его скулы, как уши становятся малиновыми, как он смотрит на свою руку на моих ногах и, кажется, сам не верит, что она там оказалась.       В этот момент собственная смелость стала понемногу отдавать холодком где-то в животе. Я сидела на нём, в джинсах, от которых ещё тянуло новой тканью и моими духами, чувствовала его пальцы сквозь деним на своей ноге и вдруг подумала: кажется, это действительно перебор. Даже для меня.       — Северус, я…       — Я просто ошарашен, — перебил он на выдохе, отворачиваясь. Смотрел куда-то в сторону, на горшки, на стену, на что угодно, лишь бы не на меня, и я видела только его красные уши, выбивающиеся сквозь чёрные пряди. — Дай мне это переварить…       — Мне всё-таки слезть?       Он шумно сглотнул. Кадык дёрнулся под бледной кожей.       — Нет, — сказал он, не глядя. А потом добавил, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось с усилием: — Хотя это всё-таки нарушает установленные рамки. Колени — это нижняя часть тела.       — Я думала, ты подразумевал конкретную часть, что…       — Авелин, — отрезал Северус почти строго и повернулся ко мне. Но взгляд его выдавал. В тёмных глазах не было ни капли злости или реального недовольства — только то самое ошарашенное, мягкое, растерянное выражение, от которого хотелось улыбаться без причины. — Пожалуйста, без уточнений.       — Хорошо, — я довольно усмехнулась, чувствуя, как напряжение начинает отпускать, и чмокнула его в кончик носа. Просто так. Потому что могу себе позволить. — Без уточнений.       Северус моргнул. Провёл рукой по моей спине — уже осознаннее, смелее, будто разрешил себе наконец это прикосновение. Пальцы скользнули по ткани свитера, задержались на талии.       — А что… на тебя нашло? — спросил он тихо. Голос его явно всё ещё подводил.       — Ну помнишь, вчера во время обхода мы застали парочку в Большом зале? — опустила взгляд на застежки его мантии, потому что признаваться в таком почему-то неловко. Хотя чего уж там? Я уже сижу у него на коленях в джинсах, которые купила специально, чтобы это сделать.       — Помню, — он нахмурил брови. — Ты отправила их спать и даже очки не сняла, хотя следовало бы. И что не так?       — Так… — я замялась, щёки начали теплеть. А ведь в голове и перед зеркалом это всё звучало более убедительно. — Они сидели именно так. Вот я и подумала…       Северус издал сдержанный смешок. Такой тихий, едва уловимый, но я его услышала.       — Что?! — голос сорвался и взлетел на октаву выше. — Ты смеешься надо мной?       — Нет, — он всё ещё пытался сдержать улыбку, но ему это плохо удавалось. Уголки губ подрагивали, а в глазах появилось редкое озорство. — Просто… ты увидела парочку в Большом зале и решила, что нам нужно сидеть точно так же?       — Ну… да, — я почувствовала, как краска заливает щёки уже по-настоящему, а не просто греет. — А что тут смешного?       Северус покачал головой, но в его глазах танцевали искры.       — Ты неисправима, — и ему, очевидно, всё ещё смешно. — То есть ты решила, что это обязательная программа?       — Я подумала, что это… ну… нормально, — пробормотала, утыкаясь лбом ему в плечо, потому что смотреть на эту его знающую улыбку невозможно — точно сгорю со стыда. — Что так делают пары. А мы — пара. Вот я и…       — Авелин.       — Что?       Я неохотно подняла голову, ведь у меня уже как будто выработался рефлекс, о котором он прекрасно знает. Северус же смотрел на меня серьёзно, но в этом взгляде было столько мягкости и веселья, что у меня сердце пропустило удар. Даже два.       — Ты сейчас краснеешь сильнее, чем я минуту назад.       — Неправда! — я возмутилась, хотя прекрасно знала, что это чистейшая правда. Щёки уже горели так, что ими можно было камины разжигать.       — И джинсы ты именно для этого купила? — он не мог скрыть усмешки. Губы дрожали, пытаясь сохранить серьёзность, но глаза выдавали его с головой. Ещё чуть-чуть и точно рассмеётся во весь голос.       — Ну может не прям для этого… — я запнулась под его взглядом, и его снова пробило на сдержанный смех. Мерлин, дай мне сил… — Ладно, ладно! Я погорячилась с выводами. И подумала, что если они это делают, значит, это приемлемо. По крайней мере, на перегиб это похоже не было…       — Они целовались, насколько я помню, — как бы невзначай добавил Северус.       — Ну… это следующий этап, — буркнула и тут же прикусила язык. Надо же было так прямо ляпнуть…       Северус на мгновение замер и совсем перестал смеяться. Я в ту же секунду почувствовала, как его пальцы на моём колене едва заметно сжались — неуверенно, будто он сам этого уже не замечал.       — Следующий… — он кашлянул, — этап? У нас есть поэтапный план?       — Может быть… — я неловко подняла глаза на грязные стекла потолка. И ведь не скажешь же ему, что там присутствует всё — от окончания школы и до старости с донельзя конкретными подробностями. И даже немножко после. Если, конечно, я освою некромантию.       — И сколько пунктов в этом твоём… плане? — поинтересовался он, приподняв бровь. Вот же…       — Всё зависит от реакции субъекта, — я попыталась придать тону серьёзности, чтобы соскочить с темы.       — Субъекта?       — Тебя.       Северус тихо фыркнул. Этот звук — короткий, но уловимый — отозвался где-то у меня в груди тёплым щенячьим восторгом.       — Я польщён.       Я улыбнулась и, раз уж он не против, чуть подвинулась, устраиваясь удобнее. Джинсы тихо скрипнули новой тканью, и этот звук показался мне оглушительным в тишине оранжереи.       Он опустил взгляд вниз — на секунду, не больше — и тут же поднял обратно. Будто обжёгся. Но я заметила. Я вообще теперь замечаю каждое его движение с таким пристрастием, словно сдаю полевой экзамен по легиллименции.       — Что? — спросила я, и голос мой прозвучал настолько невинно, что даже Флитвик бы поверил. Почти.       — Ничего, — ответил он как-то слишком уж быстро.       — Северус.       Он вздохнул — так, как вздыхают люди, понимающие, что от расправы не уйти.       — Это… — Северус явно подбирал слова, и это занятие далось ему с таким трудом, будто он варил сложнейшее зелье без инструкции, — весьма неожиданный выбор.       — Джинсы? — уточнила, хотя прекрасно поняла, о чём он. Но надо же было поддержать светскую беседу.       — Да.       — Тебе не нравится? — я даже специально надула губы, проверяя, как далеко можно зайти в этом спектакле.       — Я этого не говорил.       — Тогда?       Он посмотрел на меня. Потом снова на джинсы. Потом снова на меня. Кажется, у него в голове сейчас происходит какое-то внутреннее собрание, где разные версии Северуса спорили о том, что можно говорить вслух, а что лучше оставить в мыслях до самой смерти.       И вместо ответа он медленно провёл большим пальцем по ткани на моём колене. Такое простое движение, почти случайное — могло бы сойти за попытку стряхнуть пылинку, если бы не одно «но». Он смотрел на свою руку так, будто она действовала самостоятельно, без согласования с головой. И от этой картины воздух покинул мои лёгкие.       — Они… — пауза затянулась ровно настолько, чтобы я успела покрыться мурашками, — слишком тебе идут.       Я удивленно моргнула.       — Это звучит как обвинение.       Северус выдохнул — коротко, почти бесшумно, словно у него только что забрали возможность дышать привычным способом. И уставился куда-то в сторону фикуса. Бедный фикус, они вместе с белладонной только за этот месяц уже стали свидетелями слишком многого.       — Почти, — его пальцы на моём колене чуть дрогнули, но он не убрал руку. — Это создаёт… дополнительные сложности. Ты будешь… носить их постоянно?       — А ты против? — я чуть наклонила голову, разглядывая его профиль. Он всё ещё смотрел на цветы с таким видом, будто те могли его спасти.       — Нет, но я… — Северус замолчал, снова посмотрел на меня и тут же отвёл глаза, будто взгляд оказался слишком долгим. Его пальцы на моей ноге сжались — чуть крепче, чем секунду назад. — Я бы предпочёл… ограниченное применение.       — Ограниченное? — я едва сдержала смех, хотя внутри всё трепетало от того, как он это сказал. — Это новый школьный регламент?       — Личный, — тихо поправил он и, кажется, сам понял, как это прозвучало. Потому что его уши вновь начали розоветь.       Я наклонилась ближе. Его лицо было так близко, что я видела каждую ресницу, каждый отблеск света в тёмных глазах. Он перестал дышать. Я тоже. Мы оба, кажется, дружно решили, что кислород переоценён.       — И в чём причина столь строгих правил, профессор Снейп? — прошептала я, и мой шёпот прозвучал в тишине оранжереи как маленькое проклятье.       Он долго молчал. Я видела, как ходит его кадык, как он сглатывает, выбирая слова. Его пальцы на моём колене снова двинулись — медленно, почти невесомо, выписывая круги на джинсовой ткани.       А потом он выдохнул. Так, будто решился прыгнуть в ледяную воду.       — В том, что у тебя… красивые ноги.       Я остолбенела, растеряв всю свою флиртующую браваду. Она просто взяла и испарилась там же в Ла-Манше, где её ждала и доживала свой век решимость после его томных взглядов. Без следа. Без прощания.       — Что? — вопрос вылетел из лёгких вместе с воздухом, и прозвучало это как-то по-рыбьи.       Я смотрела на него во все глаза, пытаясь понять, не ослышалась ли. Северус не повторил. Он вообще, кажется, перестал подавать признаки жизни. Смотрел в сторону, и, судя по цвету скул и ушей, мысленно перебирал варианты побега. Кажется, на мгновение пожалел, что не умеет обращаться в обскури — уж я бы точно оценила такой манёвр.       Пауза затянулась. Фикус, бедолага, наверное, чувствовал себя неловко от такого пристального внимания.       — Северус?       Он вздрогнул. Буквально — плечо под моей рукой дёрнулось.       — Я… не должен был это говорить, — выдавил он, глядя куда угодно, только не на меня. — Это было… неуместно. Я… сделал вслух вывод, который обычно оставляют при себе.       Я сначала открыла рот — и вдруг ничего не сказала. Потому что поняла, что покраснела. Не театрально, не чуть-чуть, а по-настоящему — горячо, до ушей, так, что даже говорить стало сложнее. Моё лицо точно покрылось пятнами, контрастируя с белым свитером. Но внутри почему-то разлилось такое тепло, будто я выпила целый котел Успокаивающего бальзама.       — Нет, всё хорошо, — мысли разбегались, как тараканы от светящейся палочки. — Мне приятно и… я думала… ну рассчитывала, что тебе понравится… я же не могу носить сильно короткие юбки… а это… ну как бы… в рамках…       Я осеклась ровно в тот момент, когда увидела, как медленно поднимаются его брови. Какие к чёрту рамки и короткие юбки, Авелин…       — Ты… рассчитывала? — едва слышно переспросил он. И в его голосе появилось что-то такое… заинтересованное.       Румянец на моей кожа становится ещё ярче, ведь я только что сама раскрыла некоторые нюансы своего плана. Естественно, рассчитывала! Но если так пойдёт дальше, то скоро я буду одного цвета с гриффиндорским галстуком и все планы придётся сдвинуть на неопределенный срок — пока я не начну снова смотреть ему в глаза и не краснеть.       — Я… я не это имела в виду.       — Нет, — спокойно возразил Северус. Какой же он… внимательный. До зубовного скрежета. — Ты именно это имела в виду.       Я прикусила губу. Спорить бесполезно. Он видит меня насквозь. Всегда видит. И сейчас, судя по тому, как в уголках его губ дрогнула какая-то очень довольная усмешка, он ещё и наслаждался моим смущением. Кажется, на смену милому Северусу пришёл уже знакомый Северус с садистскими наклонностями. Зараза.       — И что? — спросила, вздёрнув подбородок. Если уж он меня раскусил, то хотя бы не сдаваться без боя.       Северус смотрел на меня теперь уже без попытки спрятать интерес. Тёмные глаза изучали моё лицо, и в них не было ни капли смущения — только то самое тёплое, глубокое нечто, от чего у меня поджимались пальцы на ногах.       — Это… интригует.       — Интригует? — я захлопала ресницами, потому что это слово в его исполнении звучало как-то… неправильно. Слишком многообещающе.       — Да. — Его пальцы снова медленно прошлись по ткани у моего колена, и на этот раз он даже не пытался сделать вид, что это случайно. — Ты заранее продумала стратегию.       Я проследила за его рукой. Большой палец выводил на джинсовой ткани круги — ленивые, сводящие с ума. Я ощущала каждое движение сквозь деним так отчётливо, будто ничего там на самом деле не было.       — Это называется… забота, — я и сама не верила в то, что говорю. Заботой тут и не пахнет. Пахнет чем-то совсем другим.       Северус хмыкнул. Коротко, но я расслышала.       — Это называется умышленное воздействие, — сухо поправил он, но в глазах мелькнуло такой азарт, что я на секунду забыла, как вообще оказалась на его коленях.       Я уставилась на него. Моргнула. Потом ещё раз. До меня медленно, но неумолимо доходило — он только что завуалировал слово «соблазнение». Северус Снейп только что назвал мои джинсы орудием умышленного воздействия и, кажется, получил звание короля эвфемизмов и мастера избегания прямых формулировок в придачу. Ещё и так изящно, что я даже не сразу поняла, что покраснела ещё сильнее.       — Ты сейчас серьёзно? — выдохнула я, когда ко мне вернулся дар речи.       — Абсолютно, — ответил он с самым невинным видом, на который только был способен. Что, учитывая контекст, смотрелось дико. Как если бы профессор Флитвик решил преподавать Защиту от Тёмных Искусств.       Я фыркнула и засмеялась. Потом уткнулась лбом в его плечо, потому что смотреть на него и не растаять было невозможно.       — Ты невыносим, — пробормотала я в ткань его мантии.       — Я в курсе, — его рука на моей спине чуть сжалась, притягивая ближе.       И я чуть подвинулась, устраиваясь удобнее — почти демонстративно, потому что раз уж меня обвинили в «умышленном воздействии», то надо соответствовать.       Северус вновь опустил взгляд, но на этот раз задержал его дольше секунды. И, кажется, снова ушёл куда-то в свои мысли. Я прямо видела, как там, в его голове, варилась одна очень длинная лекция о рамках приличия. Наверное, с иллюстрациями и ссылками на литературу.       — Северус?       — Так что… насчёт следующего этапа? — вместо этого спросил он, и голос его прозвучал хрипловато. Так хрипловато, что мурашки побежали по позвоночнику.       И у меня у самой на мгновение перехватило дыхание. А… а лекция?       — В смысле? — переспросила на всякий случай. Надо же дать себе время убедиться, что мне не послышалось.       — В прямом, — Северус наконец поднял взгляд от моей ноги к лицу и слегка наклонился вперёд. Так, что между нами не осталось свободного пространства. — Ты сказала, что есть следующий этап и он… имеет вполне конкретное описание.       От того, как серьёзно он это говорил, внутри меня всё натянулось тетивой — я чувствовала себя стрелой, которую вот-вот выпустят в неизвестном направлении. Мне показалось, что я на мгновение забыла, как именно правильно дышать, глупо хлопая глазами. Вдох. Выдох. Авелин, ответь уже хоть что-то! Он ждёт! И… смотрит так, будто от моего ответа зависит судьба магической Британии.       — Думаю, — я наконец-то подала голос, но он сорвался на придыхание. Я крепче сжала в руках край его воротника под мягкими чёрными волосами, чувствуя, как пальцы касаются тёплой кожи. — Уже пора…       Договорить не успела. Или договорила, но последнее слово утонуло в том, как он вдруг подался вперёд.       Его губы накрыли мои. Я ахнула и вцепилась в его плечи, потому что мир резко накренился. Или это просто у меня голова пошла кругом? Какая разница.       Его рука на моей талии дёрнулась, сжалась, и я ощутила каждой клеточкой, как пальцы скользят вверх, под свитер. Холодные. Точно холодные — по коже побежали мурашки, но это было так... Мерлин... так правильно, что я выгнулась ему навстречу, сама не понимая, что делаю. Его ладонь легла на поясницу — горячо, плотно, собственнически — и притянула меня ближе. Ещё ближе, если в такой позе это вообще возможно.       Я задохнулась. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Чувствовала его дыхание — рваное, горячее, смешанное с моим. Чувствовала, как его пальцы на пояснице чуть подрагивают, будто он сам не верит, что позволяет себе это, но не останавливается.       Вторая рука — та, что лежала на моём колене — медленно, мучительно медленно поползла вверх. Ткань скользила под его пальцами, и каждый миллиметр этого движения отзывался во мне электрическим разрядом. Ещё выше, к бедру. Он не сжимал, просто водил кончиками пальцев, очерчивал, запоминал, и от этой лёгкости хотелось выть.       Я запустила ладонь ему в волосы — чёрные, мягкие, такие знакомые уже на ощупь — и чуть потянула. Он выдохнул мне в рот коротко, хрипло, и его пальцы на пояснице рефлекторно надавили сильнее, прижимая меня к себе так, что я почувствовала, как сильно колотится его сердце.       Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что джинсы оказались гениальной идеей. Потому что сквозь тонкую ткань я чувствую каждое движение его пальцев так остро, что в голове не осталось ни одной здравой мысли. Приличной, наверное, тоже.       Я тихо застонала — сама не заметила, как вырвалось. Северус замер на долю секунды, а потом прижался ещё отчаяннее. Его рука на бедре сжалась сильнее — уже не спрашивая, а утверждая.       Кажется, я снова теряла рассудок. Так, что из рук повалил чёрный дым, зарываясь в чёрные волосы и спускаясь по его затылку под воротник к спине. Но Северус даже не обратил на него внимание.       Его пальцы на пояснице чуть сместились — провели вдоль позвоночника вверх, до рёбер, и обратно — также медленно, также мучительно, выписывая на моей спине какие-то только ему известные узоры. Я выгнулась, ловя это движение, и вдруг поняла, что сижу уже не просто у него на коленях, а почти вплотную, прижатая так, что даже дышать сложно.       Но дышать и не хотелось. Хотелось только чувствовать, запомнить каждое прикосновение и каждое мгновение, чтобы прокручивать перед сном.       Когда он наконец оторвался от моих губ — чтобы вдохнуть, — я с трудом разлепила веки. Северус смотрел на меня сверху вниз, тяжело дыша, с тёмными, расширенными зрачками и припухшими губами. Его рука всё ещё лежала у меня под свитером, пальцы чуть поглаживали поясницу — успокаивающе, но собственнически. Вторая так и застыла на бедре, чуть сжимая джинсовую ткань.       — Авелин, — выдохнул он хрипло, и это прозвучало как непростительное заклинание.       Я моргнула, пытаясь вспомнить, как правильно собирать слова в предложения.       — Если ты сейчас скажешь, что это нарушает рамки, — голос сорвался на шёпот, — я сниму со Слизерина очки. Около двадцати.       Угроза, очевидно, пустая — у меня с собой даже значка нет. И он коротно хмыкнул — совсем тихо — и прижался лбом к моему лбу. Дыхание всё ещё сбитое, щекочущее. Чёрный дым постепенно рассеялся, хотя и не казался такой уж большой проблемой.       — Рамки, — повторил он так, точно пробовал слово на вкус, — требуют корректировок.       Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Отлично, мы с джинсами почти победили его формализм. Возможно, короткая юбка сможет закончить эту битву, но я сама пока что не готова к этому «генеральному сражению».       — Договорились, — я выдохнула и снова прижалась к нему, пряча лицо в изгибе его шеи, чувствуя, как его руки обнимают меня, накрывая рукавами мантии и пряча от внешнего мира.       И в этой тишине, под шум дождя за стеклом оранжереи, до меня дошла одна очень простая вещь.       Он мой. Весь. Каждым своим сдержанным словом, каждой своей аналитической мыслью, каждым своим осторожным прикосновением.       И я — его. Вместе со всеми моими экспериментами, идеями, несдержанностью и теперь даже джинсами.       Даже если он никогда не скажет этого вслух.