Позорище

      Как и ожидалось, джинсы чуть не стали причиной внутрисемейного кризиса.       Я, честно говоря, не собиралась носить их постоянно. Во-первых, потому что в Хогвартсе всё-таки форма, а во-вторых... ну, они же были куплены с конкретной целью. Стратегической. Для «умышленного воздействия» на одного конкретного субъекта, который, к слову, воздействию поддавался просто замечательно.       Но Люциус, увидев меня в тот же день в коридоре, едва не устроил показательную истерику на тему падения моральных устоев рода Малфоев. Он стоял, смотрел на мои ноги так, будто я надела на себя вывеску «Я люблю магглов» и собралась танцевать канкан на могиле Салазара Слизерина.       — Авелин, — произнёс он голосом, каким обычно сообщают о смерти близкого родственника. — Что... это?       — Джинсы, — ответила я с максимально невинным видом, но на него это не возымело никакого эффекта. — Очень удобно, между прочим. Хочешь и тебе купим?       Люциус закрыл глаза. Я буквально видела, как он мысленно отсчитывает до десяти. Или до ста. Или до того момента, когда я превращусь обратно в благовоспитанную сестру, которую можно показывать светскому обществу без риска инфаркта. Для него или для отца — пока не понятно.       — Ты — Малфой, — напомнил он, открывая глаза и глядя на меня с таким выражением, будто пытался внушить это силой мысли. — Благородная леди. Дочь уважаемого рода.       — А ещё староста школы и просто красавица, — добавила я, разведя руками. — Хочешь полный список или на этом остановимся?       Он вздохнул. Так тяжело, что, наверное, где-то в Австралии от этого вздоха погасли свечи.       — Северус, — Люциус перевёл взгляд на моего сообщника, который, к счастью, стоял рядом, — скажи ей, что это неприемлемо.       Северус посмотрел на меня. Потом на джинсы. Потом снова на меня. И в его глазах мелькнуло то самое выражение а-ля «почему снова я?».       — Я думаю, — начал он осторожно, — ты немного перебарщиваешь. У Авелин есть право на самовыражение…       — Право на самовыражение? Перебарщиваю? — Люциус уставился на него так, будто Северус только что признался в симпатии к гриффиндорцам. — Это я перебарщиваю? Северус, от тебя я такого не ожидал.       И он развернулся и ушёл по коридору с таким видом, будто его предали. Мы с Северусом переглянулись, проводив взглядом эту вальяжно-обиженную походку. А Люциус умеет уходить красиво — в этом ему не откажешь. Прямо как в театре: занавес, драматическая пауза, и зритель должен осознать всю глубину своего падения.       Я так до конца и не поняла, чего именно он от нас не ожидал. То ли того, что Северус не встал на его сторону в вопросе защиты вековых устоев от маггловского засилья, то ли того, что Северус вообще оказался способен на либеральные взгляды. Может, Люциус считал, что они с Северусом в этом вопросе должны быть единым фронтом — этакие стражи морали, вооружённые презрительными взглядами и аристократическими замашками.       Но, как бы там ни было, травмировать его нежную психику дальше я не рискнула. В конце концов, он мой брат, и я его всё-таки люблю. Даже когда он смотрит на меня так, будто я предаю память предков деталью своего гардероба.       Поэтому я решила носить джинсы только при Северусе. Что, в принципе, изначально и задумывалось.       Стратегическая задача номер один была не в том, чтобы произвести фурор в коридорах Хогвартса и уж точно не в том, чтобы довести Люциуса до нервного тика. Задача была — произвести впечатление на одного конкретного очень сдержанного слизеринца. И судя по тому, как этот самый слизеринец смотрел на меня весь вечер, задача выполнялась с отличием.       А Люци... Люци переживёт. У него есть его коллекция подарков для Северуса, его планы по завоеванию магического политического мира и непоколебимая уверенность в собственном превосходстве. Джинсы одной отдельно взятой сестры эту уверенность не поколеблют. По крайней мере, в это очень сильно хотелось верить.       Но к сожалению, время — та ещё зараза. Оно всегда летит быстрее, когда тебе хорошо, и тянется бесконечной резиной, когда профессор Бинс читает лекцию об истории магических войн. Так что не успели мы с Северусом как следует насладиться тем фактом, что мы наконец-то существуем в режиме «без аскезы и прочих глупостей», как на горизонте замаячили Ж.А.Б.А.       И всё завертелось. Мы с головой ушли в подготовку, и я внезапно осознала, что это идеальный предлог. Не ходить к Слизнорту на его дурацкие чаепития. Не появляться в Клубе слизней. Не участвовать в сборищах, где нужно мило улыбаться и делать вид, что тебе безумно интересно, чей папа кого перекупил в Министерстве.       — Экзамены, — говорила я с максимально серьёзным лицом, когда Слизнорт пытался зазвать нас на очередной «уютный вечер с избранными». — Профессор, вы же понимаете, Ж.А.Б.А. не ждёт.       Слизнорт понимал. Ещё бы он не понимал — он сам нас нагружал своими экспериментальными зельями для Министерства, которые ему было откровенно лень готовить. Мы варили, он отправлял куда-то наверх с гордым видом, а мы делали вид, что это бесценная практика, а не наглое использование студенческого труда.       Хотя, если честно, практика и правда была бесценной. Северус с каждым разом всё больше втягивался в эти сложные рецептуры, и я видела, как загораются его глаза, когда очередное зелье наконец-то приобретало нужный оттенок и консистенцию. Он был в своей стихии — сосредоточенный, собранный, с чернильными пятнами на пальцах и этим своим выражением абсолютного контроля над процессом.       Я, конечно, немного отвлекала. Иногда специально, просто чтобы проверить, насколько далеко можно зайти, пока котёл не взорвётся.       — Авелин, — говорил он тоном, каким обычно отчитывают провинившихся первокурсников, — ты постоянно нарезаешь корень слишком толстыми кусками.       — Я нарезаю, как умею, — парировала я, стоя у него за спиной и пытаясь заглянуть через плечо. — И вообще, не нравится — научи своей особой технике обращения с ножом.       — Я уже не уверен, что тебя можно чему-то научить.       — Обижаешь. Я — лучшая ученица Слизнорта.       — Не зазнавайся. Слизнорт считает лучшими тех, кто льстит ему на обедах.       Я фыркала и чмокала его в ухо, от чего он вздрагивал и начинал краснеть ровно в тот момент, когда зелье требовало максимальной концентрации. Кажется, я всё-таки нашла способ совмещать приятное с полезным.       Но в целом мы правда много занимались. Зубрили трансфигурацию, спорили о трактовках древних рун, варили зелья до глубокой ночи и падали без сил где придётся.       И в этом безумном ритме я вдруг поймала себя на мысли, что счастлива. По-настоящему. Глубоко. До дрожи.       Потому что он рядом. Всегда. Каждый день. И даже когда мы молчали над очередным фолиантом, даже когда спорили до хрипоты о правильной последовательности добавления ингредиентов, даже когда я засыпала у него на плече в библиотеке, а он делал вид, что не замечает, чтобы не спугнуть момент — я чувствовала это.       Однако тучи всегда сгущаются именно тогда, когда на небе ни облачка и кажется, что всё наконец-то хорошо.       Начало декабря выдалось промозглым и сырым — ветер с озера пробирал до костей, и даже магический подогрев в мантиях спасал слабо. Мы с Дорой и Ксено, как обычно, сидели за завтраком в Большом зале, лениво перекидываясь фразами о том, что ещё нужно успеть до каникул, когда передо мной на тарелку шлёпнулся «Пророк». Сова Пандоры принесла свежий выпуск. Она раскрыла его с азартом, надеясь увидеть там какие-то новости о предзаказе продолжения романа её любой серии. Но обомлела, и медово-карие глаза выпучились от изумления. Судя по всему, плохого.       — Ав, — голос Доры прозвучал как-то не так. Слишком тихо и напряжённо.       Ксено рядом с ней тоже замолчал — впервые, наверное, в своей жизни — и посмотрел куда-то в сторону, на пустующие места за гриффиндорским столом.       — Что? — спросила я, чувствуя, как внутри зарождается что-то неприятное — предчувствие катастрофы.       Пандора медленно протянула мне газету. Первая полоса. Заголовок жирными буквами. И фотография мужчины, с которым мне однажды приходилось встречаться. Лёгкая полнота, аккуратно уложенные короткие золотистые волосы, безупречно сидящий дорогой костюм. Всё в нём говорило о респектабельности, о власти, о контроле. И только глаза — карие, но абсолютно ледяные — казались чужими на этом лице. Не человеческими.       Гектор Ламберте. Банкир Гринготтс, подозреваемый в убийстве Марлин Маккинон и всей её семьи.       В таком контексте с бумаги на читателя смотрел не работник банка, не примерный семьянин. И не отец прекрасной Елены, чья мама недавно выпустила новую коллекцию вечерних платьев, о которой шептались и мечтали все девчонки в школе. А чудовище и маньяк. Пожиратель смерти.       Дальше шёл текст — много текста, подробности, которые я не хотела читать, но глаза всё равно скользили по строкам, выхватывая жуткие детали. Семья. Четверо. Скорее всего подвергались пыткам.       Я подняла взгляд на Дору. Она смотрела на меня с выражением, которого я никогда у неё не видела — смесь ужаса, сочувствия и собственной беспомощности.       — Он… отец Елены? — прошептала она. — Как думаешь, это правда или…       Пандора осеклась, потому что в этот момент двери Большого зала открылись.       Елена вошла с таким видом, будто ничего не произошло. Прямая спина, гордо поднятая голова, идеальная осанка, которую вбивали в неё годами тренировок. Золотые локоны уложены, мантия с бантиками застёгнута на все пуговицы — безупречная леди Ламберте, готовая к новому дню.       Но тишина в Большом зале стала осязаемой.       Я видела, как поворачиваются головы. Как студенты переглядываются. Как кто-то на Слизерине — кажется, Эйвери — толкает соседа локтем и что-то шепчет, кивая в сторону Елены. Как за гриффиндорским столом несколько человек демонстративно отодвигаются, будто она могла заразить их чем-то одним своим присутствием.       Елена шла сквозь этот строй взглядов, не сбавляя шага, не опуская глаз. Она смотрела прямо перед собой, и только желваки на скулах чуть заметно ходили — единственное, что выдавало, что она вообще замечает происходящее.       Она села за стол Гриффиндора с привычной грацией, присущей, наверное, только вейлам. Аккуратно поправила мантию, взяла тост, отпила чай. Всё чинно, благородно, будто мир вокруг не рухнул.       Но мир рухнул. Шёпот поднимался со всех сторон, как болотный туман, тягучий и ядовитый.       — Это же её отец...       — Ламберте... тот самый, из «Пророка»...       — Убийца. Настоящий убийца.       — Дочь монстра...       — Такая красивая, а отец — чудовище.       — Он и правда Пожиратель смерти?       Слова вплетались в утренний гул, разъедали тишину, стекали по стенам липкой грязью. Я сжимала край скамьи так, что пальцы, кажется, оставили вмятины.       Елена же допивала чай. Аккуратно. Маленькими глотками, как учили на тех бесконечных уроках этикета, где мы должны были не откусывать, а отламывать, не пить, а пригубливать, не дышать, а существовать.       Я видела, как дрогнули её пальцы, когда очередной шёпот — «чудовище» — долетел до неё слишком отчётливо. Всего на секунду. А потом она поставила чашку на блюдце, промокнула губы салфеткой, поднялась.       И вышла. Не побежала. Не сорвалась. Просто встала и пошла к дверям с той же безупречной осанкой, с которой вошла. Словно ничего не случилось. Словно за спиной не шипели, не тыкали пальцами, не клеймили её чужими грехами.       Двери Большого зала закрылись за ней с тяжёлым стуком. Я сидела, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: Северус ждёт меня в библиотеке. У нас подготовка, конспекты, планы, весь день расписан по минутам. Но он поймёт, если я немного опоздаю.       Я нашла её на нашей лавочке. Той самой, в конце узкого коридора в башне Гриффиндора за колонной, где мы обычно с ней и Цисси пили чай с пирожными и обсуждали последние новости компаний из разных светских кругов.       Елена сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и плечи её мелко вздрагивали. Я никогда не видела Елену Ламберте плачущей — ни разу за все десять лет знакомства. Она всегда была той скалой, на которую можно опереться, той самой лёгкой улыбкой с красной помадой, у которой всё и всегда хорошо. Для которой главная проблема в жизни — наряды, ткани, ленточки и цвет маникюра.       А сейчас она плакала. Беззвучно, старательно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал.       — Елена, — я тихонько опустилась рядом и положила руку ей на плечо. — Ты… ты как?       Она вздрогнула, но не отстранилась. Подняла на меня свои ясные зелёные глаза — красные, опухшие, с размазанной тушью, которую обычно наносила каждое утро.       — Почему всё так, Авелин? — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Почему… почему мы должны страдать из-за их решений? Если они все чудовища… почему наказание падает на нас?       Я прикусила губу. Хороший вопрос. Самый что ни на есть правильный. Тот, который я задаю себе каждый раз, когда думаю о крестражах, о Реддле и о метке на руке отца. О тех бумагах, что краем глаза увидела на его столе летом — списке «расходов», который превышал даже траты на содержание поместья. О том, что именно Малфои спонсируют всю подпольную жизнь Пожирателей смерти. И я ничего не могу с этим сделать.       — Я не знаю, Елена… — я сжала её плечо крепче, почти отчаянно. — Не знаю. Но мы не можем этого изменить. Только… только жить дальше.       Слова могли бы обнадёжить или взбодрить, если бы только я сама в них верила. Да, ни я, ни Елена не можем прийти к нашим отцам и сказать, чтобы они прекратили весь этот кошмар. Что они слепо следуют указаниям не «самого могущественного волшебника во всей Британии», а простого сумасшедшего с жаждой крови, дорвавшегося до власти. И жить с этим осознанием очень тяжело.       — Да… — она всхлипнула, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Мама прислала сову. Сказала, что сбежала из дома, чтобы не видеть его… чтобы нас не ассоциировали с ним.       Я умолкла, потому что правильные слова всё ещё не шли в голову. Розетта Ламберте, гордая француженка, сбежала из собственного дома, только чтобы больше никогда не видеть своего мужа. Того мужчины, ради которого она когда-то уехала из Парижа, оставив семью и близких.       Когда-то очень давно, ещё в детстве, Елена рассказывала мне историю их любви с придыханием. Как Гектор, скудный на эмоции, месяцами добивался Розетты, тратив баснословные суммы на цветы. Ими была усеяна аллея подле её дома, чтобы, выходя по утрам на балкон с чашечкой кофе, она могла видеть, как сияет улица только для неё одной. Она рассказывала, как он подарил ей здание почти в самом центре Лондона, чтобы она могла осуществить мечту и открыть свой собственный салон. И как она сама мечтает о такой любви — той, что кроется во внимании и в поступках, а не в пустых словах.       — А Ричард? — мысли навеяли вопрос. — Что он говорит?       Елена слабо, едва заметно улыбнулась сквозь слёзы.       — Он… он поддерживает меня. Говорит, что всё будет хорошо. — Она помолчала, сглатывая. — Но его родители… я им не нравлюсь. Из-за всего этого. Они хотят, чтобы он держался от меня подальше.       — А он?       — А он сказал, что мы поженимся после школы, — Елена спрятала лица за ладонями, и перешла на шёпот: — Всё равно поженимся…       — Это замечательно, Елена. Правда, — я улыбнулась, хотя внутри что-то странно свернулось в ком. Может, так выглядит зависть к чужому счастью и решимости. — Если он готов пойти против родителей ради тебя — значит, оно того стоит.       Она кивнула, вытирая слёзы, и уже открыла рот, чтобы что-то ответить, как вдруг со стороны коридора раздался топот.       — Уитта!       Сириус Блэк вылетел из-за угла, запыхавшийся, растрёпанный, с лихорадочным блеском в глазах. Он явно бежал сюда со всех ног, не жалея ни лёгких, ни школьных правил.       — Уитта! — выдохнул он, тормозя в паре шагов от нас. — Ты как? Я прочитал эти новости и сразу… я подумал… Не волнуйся, я… я не позволю им говорить о тебе плохо.       Он смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, что мне стало почти неловко. Будто я подглядывала за чем-то очень личным, что меня не касалось.       — Ну, не плачь, Уитта, — голос Сириуса дрогнул. Он сделал полшага вперёд, протянул руку — и замер. Не решился подойти ближе и, наверное, обнять.       Елена подняла на него взгляд.       — Спасибо, Сириус, — сказала она ровнее и попыталась улыбнуться. И в этом «спасибо» было столько всего — благодарность, усталость, и та самая вежливая отстранённость, которая бьёт больнее любого «пожалуйста, отстань».       Сириус открыл рот, чтобы добавить ещё что-то, но не успел.       — Елена!       Ричард Адерли появился следом, и, в отличие от Сириуса, у него не было никаких сомнений. Он просто подошёл, поднял её с лавки и обнял, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что её унесёт ветром.       — Ты как? — спросил он в макушку, гладя по золотистым волосам. — Я искал тебя везде. Всё хорошо, слышишь? Всё будет хорошо. Никого не слушай, ладно?       Елена уткнулась носом ему в грудь и кивнула. Я видела, как расслабились её плечи, как она буквально таяла в его объятиях.       Ричи поднял взгляд, нашёл меня глазами и кивнул — коротко, благодарно. А потом перевёл взгляд на Сириуса, и в этом было столько льда, что даже мне стало не по себе. Никогда бы не подумала, что он может смотреть на кого-то именно так.       — Пойдём, — мягко сказал он Елене. — Тебе нужно успокоиться.       Они ушли. Елена — прижимаясь к Ричарду, он — обнимая её за плечи и буквально излучая защиту, присущую, наверное, всем потомственным мракоборцам.       А Сириус остался стоять. Я смотрела на то, как он сжимает кулаки так, что костяшки побелели. На то, как в пальцах хрустит несчастная газета с новостями, которую он, видимо, принёс с собой и теперь комкал в бессильной злобе. На то, как дёргается желвак на скуле.       Борьба была написана у него на лице крупными буквами. Боль, ревность, отчаяние, злость — и всё это замешано в один гремучий коктейль, который вот-вот рванёт.       Я невольно усмехнулась. Ну надо же. Умеют же Блэки страдать красиво.       — Что, прям больно? — мой голос прозвучал так сладко, что даже мне самой захотелось проехать себе по губам. Однако я не могу упустить возможность припомнить ему его же слова.       Сириус дёрнулся, будто его ударили.       — Заткнись, Малфой, — процедил он сквозь зубы.       — И какого тебе быть вторым? — я скрестила руки на груди, разглядывая его с нарочито снисходительным выражением лица. Да, зрелище и правда жалкое. — Не только для Блэков, но и для неё? Другом детства, бывшим женихом, которого она предпочла бы не знать?…       Он развернулся ко мне рывком. Глаза горели бешенством.       — Замолчи!       Я не успела даже моргнуть. Его рука вцепилась в горло, припечатывая к холодной каменной стене. Удар был такой силы, что в глазах потемнело. Воздух перекрыло моментально — я захрипела, пытаясь вдохнуть.       — Думаешь, если твой Нюниус наконец-то отлип от Лили, я больше вам ничего не сделаю? — прошипел Сириус, приблизив своё лицо к моему. — Ты… ты и твоя паршивая семейка такие же, как Гектор Ламберте. И вас всех… надо извести, как паразитов.       В голове пульсировало, перед глазами плыли красные круги, но где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу, где жила моя обскурность, что-то согласно зашевелилось. Мысль «как паразитов» показалась до ужаса знакомой. Только для меня паразитом был именно он. Вместе с гулом сердца на шее затрещал еремеевит — я ощутила эту вибрацию кожей. Но давать волю гневу, к сожалению, нельзя. Любой такой срыв будет стоить мне слишко дорого.       Вместо этого я вцепилась в его руку, пытаясь ослабить хватку, и прохрипела, глядя прямо в эти яростные, серые глаза:       — И твою семейку тоже. Если ты не забыл.       Он дёрнулся. Рука на моей шее чуть ослабла.       — И лучше не зли меня, Сириус Блэк, — голос срывался на хрип, но я выдавливала каждое слово с таким ядом, словно он не мог сломать мне шею одним движением своей тяжелой ладони. — Если Северус в прошлый раз спас тебе и Поттеру жизнь, это не значит, что я не захочу прибить вас снова…       — Да что ты несёшь, придурошная? — он отдёрнул руку, и я вдохнула, жадно, судорожно, чувствуя, как горит кожа в районе глотки. — Ты даже колдовать нормально не можешь, а лепечешь какие-то угрозы…       Я отлепилась от стены, потирая шею. Пальцы нащупали красный, горячий след — кажется, Блэк оставил мне сувенир на память. Вот же скотина.       — Может и не могу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от злости и адреналина. Черный дым защекотал пальцы, и я поспешила спрятать руки в рукавах мантии. — Но извести вашу шайку как-нибудь сумею.       Он смотрел на меня. Я — на него. Между нами висела тишина, тяжёлая, как намокшее одеяло. Чтобы прервать её, Блэк демонстративно плюнул мне под ноги, на что я скривилась, развернулась и пошла прочь.       Спина горела там, где он припечатал меня к стене, шея саднила, в ушах шумело, и я усиленно считала до десяти уже по третьему кругу, пока холодная обскурность не перестала колоть в ладонях.       Кажется, в этот раз я превзошла саму себя, но от этого по груди разливалось странное довольство. Да, по шапке, конечно, прилетело, и было бы неплохо даже отчислить Блэка за нападение на «старосту школы». Однако душевные раны заживают медленнее, чем физические. След на моей шее исчезнет минут через двадцать, но разорванное в клочья самолюбие и разбитое сердце могут заживать годами. А могут и вообще никогда не зажить.       Конечно, это всё очень глупо с моей стороны. Даже, если быть честной, как-то по-детски. Но я хочу, чтобы ему было больно. Так же больно, как и Северусу, когда они с Поттером и компанией годами точили его острыми словечками, заклинаниями и прочими «шутками». Хочу, чтобы он почувствовал хоть десятую часть того, что чувствовал Северус, когда они накидывались на него толпой.       Да, это всё очень глупо. Но от этого желания никак не получается избавиться. Оно сидит где-то глубоко внутри, греется у сердца и не собирается уходить.       Может, потому что на самом деле я не хороший человек и просто притворяюсь таковой. Я не добрая, не милая и уж точно не «светлая» по умолчанию. Не такая, как Лили Эванс с её безупречной репутацией и ангельским терпением.       И я могу ранить — словами, взглядом, а если понадобится, то и магией. Мне дела нет до того, что обо мне подумают. Потому что, на мой взгляд, вся эта «всеобщая доброта» — сплошное лицемерие.       Потому что да, Лили Эванс очень добрая. Но она не смогла защитить одного-единственного человека в своём окружении от своих же дружков, пускающих на неё слюни. Она видела, что они творят с Северусом, и просто… позволяла этому происходить. Молча. Год за годом.       А я могу уничтожить до руин целый замок, если кто-то тронет моё хотя бы пальцем. И это касается не только Северуса, а всего, что мне так дорого. Всего, за что я готова рвать зубами, жечь заклинаниями и не спать ночами, вынашивая планы, от которых у нормальных людей волосы встанут дыбом. И никакое звание «хорошего человека» мне не нужно — оно не спасает жизни так, как отчаянное желание защитить.       Глубоко вздохнув у дверей библиотеки, одёрнула мантию и поправила воротник, надеясь, что он скроет это недоразумение. Пальцы всё ещё дрожали, но не совсем понятно от чего.       Библиотека встретила меня привычным запахом старой бумаги, чернил и тишины. Мадам Пинс даже не подняла головы — она уже давно перестала обращать на нас внимание, убедившись, что мы не устраиваем здесь дебошей и всякие непотребства.       Северус сидел за нашим столом, где нас почти никто не видел. Перед ним лежали раскрытые фолианты, пергаменты, чернильница — всё, как обычно. Он читал, склонив голову, и даже не поднял взгляда, когда я плюхнулась на соседний стул.       — Доброе утро, — выдохнула я, хватая первый попавшийся учебник и делая вид, что меня безумно интересует теория трансфигурации.       — Доброе, — отозвался он, не отрываясь от чтения. — Ты опоздала. Всё в порядке?       — Да, — я нервно поправила галстук и сглотнула подступивший ком. — Просто возникли некоторые дела.       — Какие дела? — поинтересовался Северус вполне буднично.       — Девчачьи, — ляпнула первое, что пришло в голову. — Тебе будет неинтересно.       Северус хмыкнул, но комментировать не стал. Мы углубились в молчаливое изучение материалов. Я даже почти поверила, что пронесло — он слишком сосредоточен на учёбе, чтобы обращать внимание на всякие мелочи, но оно и к лучшему. Лишняя нервозность из-за моего острого языка ему и правда ни к чему.       — Ты прочитал главу по обращению с металлами? — спросила я, вернувшись к содержанию в начале учебника. — Я там не совсем поняла момент про взаимодействие стали и драконьей крови.       — Да, сталь должна быть раскалена добела, но ни в коем случае не… — начал объяснять Северус, отрываясь от пергамента, но замер на полуслове. С его лица исчезла привычная сосредоточенность.       — Северус? — это испугало меня сильнее, чем потенциальный срыв из-за дурости Блэка. — Ты чего?       Он медленно, очень медленно протянул руку и коснулся моего подбородка. Пальцы — холодные, чуть дрожащие — приподняли моё лицо, поворачивая к свету.       Внутри меня всё тут же похолодело. Он заметил. Ведь нет ничего, что не замечает пытливый взгляд Северуса. А я даже не подумала посмотреть на себя в зеркало, уповая лишь на свои способности к регенерации и высоту ворота. Те, видимо, оказались очень скудными.       — Что… — голос Северуса прозвучал глухо, сдавленно. — Что это такое?       Я машинально прижала ладонь к шее, пытаясь прикрыться, но это только усугубило ситуацию.       — Ничего, — ответ вырвался быстрее, чем должен быть для реального «ничего».       — Это след от руки, Авелин. — Он проговорил это сквозь зубы, жёстко, чеканя каждое слово. — И я спрашиваю, кто посмел к тебе прикоснуться.       Я молчала. Смотрела куда-то в сторону, на корешки книг, на чернильницу, на что угодно, лишь бы не в эти тёмные глаза, в которых разгоралось что-то пугающее.       А он буравил меня взглядом. Тишина давила на уши наковальней.       — Это Люциус? — выдохнул Северус наконец свою самую страшную догадку. — Вы поссорились?       — Что? Нет! — я даже подскочила на стуле, забыв про библиотечную тишину, прикрыла рот рукой, потому что получилось слишком громко. — Я… конечно, нет. Просто я… я подловила момент и… очень сильно нагрубила Сириусу Блэку…       Северус побелел. Я буквально видела, как кровь отлила от его лица, и поспешила прикусить язык.       — И он… поднял на тебя руку? — голос сорвался, превратившись в хриплое шипение. — Он сошёл с ума?       Я положила ладонь ему на предплечье, чувствуя, как под тканью мантии напряжены мышцы. Всё-таки говорить этого вслух не стоило.       — Не волнуйся, Северус. Я ударила его словами намного сильнее, — попыталась улыбнуться, но вышло криво. — И даже собой очень довольна.       Он поднял на меня взгляд. В нём смешались гнев, тревога и недоумение.       — И куда же ты ударила? — поинтересовался он, нахмурившись.       — В его безответную любовь, — на моём лице расползлась довольная усмешка.       Северус вскинул брови. Кажется, в его голове проносились варианты и он перебирал возможные объекты воздыхания Блэка, отсеивая неподходящие.       — Не к тебе, я надеюсь? — уточнил Северус скептически. В это особо не верил, но удержаться не смог.       — Очевидно, не ко мне, — я хмыкнула. Этот вариант был самым нереалистичным, учитывая всё, что случилось с нами за это время. — Там… запутанная драма. Театр абсурда в нескольких действиях.       Он помолчал секунду, переваривая информацию, а потом до него дошло. Ему уже приходилось быть свидетелем одного такого «акта» после той драки в пабе, а там не сложно сложить два и два.       — Ламберте?       Я кивнула, и Северус вздохнул. Так тяжело, как умел только он — будто весь мир со всеми его проблемами только что рухнул ему на плечи.       — В любом случае, — сказал он непреклонно, — он не имел права душить тебя. Это непростительно.       — Да, но меня это не беспокоит, — я беззаботно отмахнулась, ведь это было правдой. Я не настолько горделивый человек, чтобы убиваться из-за перепалок с однокурсниками.       Он посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Затем молча взял мою руку, поднёс к губам и поцеловал, как делает достаточно часто. Но почему-то каждый раз в этот самый момент моё сердце замирает, словно над ним совершается какой-то ритуал. Словно в этом лёгком прикосновении губами таится какой-то тайный смысл, до сих пор мне неизвестный.       А потом Северус отпустил мою руку и отвернулся к записям, будто ничего не случилось.       Я не могла перестать его разглядывать, позабыв о драконьей крови и стали. Он сидел, уткнувшись в пергамент, но я видела — он не читает. Взгляд застыл на одной точке, строки давно перестали для него существовать.       И от этой неподвижности, от этой неестественной тишины у меня внутри начало завязываться что-то холодное и липкое. Тревога. За то, что творится у него в голове. За то, о чём он молчит, уставившись в пустоту, пока я сижу рядом и не решаюсь спросить. Всё-таки в следующий раз мне и правда лучше следить за своим языком.

***

      Лили Эванс вернулась в башню чуть раньше конца занятий — Слизнорт, рассеянно перебирая склянки в своём кабинете, позволил ей забрать оставленные там записи по зельеварению. Он даже не поднял глаз, только махнул рукой: «Да-да, мисс Эванс, только аккуратно с полками».       Она поднялась по лестнице, всё ещё чувствуя на пальцах запах сушёного бадьяна и толчёного асфоделя, и, оттолкнув портрет Полной Дамы, шагнула в гостиную Гриффиндора.       И замерла. По комнате летела подушка. С глухим хлопком она врезалась в каминную решётку и, потеряв всякое достоинство, сползла на ковёр. За ней последовала вторая — уже пнутая с явным намерением причинить ей моральный вред.       — Грёбанная сумасшедшая! — раздалось от дивана. — Позлорадствовать она решила!…       Лили удивлённо вскинула брови. Сириус Блэк, обычно лениво растянувшийся у огня или развалившийся в кресле с газетой, сейчас выглядел так, будто объявил войну мягкой мебели. Щёки порозовели, волосы растрепались сильнее обычного, глаза сверкали.       И какая муха его укусила? Подойдя ближе, она отчётливо услышала фамилию этой «мухи». Малфой.       — Сириус? — Лили подала голос, стараясь, чтобы он прозвучал спокойно, почти буднично. — Всё в порядке? Что с тобой?       Он резко обернулся, тяжело дыша.       — Со мной?! — он вскинул руки так, будто она только что оскорбила его лично. — Со мной всё прекрасно! А вот подружка Нуниуса…       Ещё одна подушка полетела в сторону окна и жалобно съехала по стеклу.       Лили сжала пальцы на свитке пергамента, который всё ещё держала в руке.       — Сириус, не стоит… — слова вырвались быстрее, чем она успела обдумать их. — Не надо к ним лезть.       Он замолчал. Не потому что согласился — а потому что услышал в её голосе что-то неожиданное. Сириус смотрел на неё пристально, изучающе. Он знал Лили. Знал её принципиальность, её нетерпимость к несправедливости. И знал, что когда она кого-то защищает — делает это слепо.       Но знал он и другое: её доброта порой была безграничной — настолько, что начинала казаться упрямством. Ведь она когда-то общалась с этим слизеринским уродцем, называла его другом, спорила из-за него. А он — сбежал. К сумасбродной и холодной Малфой, которая смотрит на всех сверху вниз. К чистокровной дуре, заглядывающей ему в рот. Оно и к лучшему, конечно. Но от этого Сириусу становилось особенно противно.       — Ты слишком добра к тому, кто променял вашу дружбу на положение, — бросил он уже тише, но жёстче.       Лили хотела возразить ему, но вдруг не нашла слов. Хотела сказать, что Сев сблизился с Авелин Малфой потому что влюбился — он и сам ей об этом говорил. Что она видела, как он смотрит на неё, словно ничего красивее в его жизни нет и не было. Видела его с этой книжкой о языке цветов, хотя была уверена, что он считает подобные вещи ерундой.       Ведь раньше она смеялась над романтическими глупостями вместе с ним. Он фыркал, называл розы банальностью, а признания — дешёвой демонстрацией чувств для глупцов. А потом вдруг начал разбираться в символике камелий и незабудок.       И вот это почему-то резало особенно остро. Лили отвела взгляд, опускаясь на подлокотник кресла, словно ноги внезапно стали тяжелее.       — Он ничего не променял, — произнесла она наконец тихо. — Он просто… отдалился.       Сириус фыркнул.       — Очень благородная формулировка.       Она не ответила, потому что благородства здесь не было. Была обыденность, от которой уже не избавиться.       Раньше всё было привычно и как будто правильно. Северус всегда был где-то рядом. В библиотеке — за соседним столом. В коридоре — на шаг позади. В Большом зале — с тем самым сосредоточенным выражением лица, которое она научилась различать среди сотни других.       Он помогал ей без просьб. Подхватывал тему разговора. Ждал после занятий. Слушал.       Лили привыкла к этому так же естественно, как к свету факелов в башне Гриффиндора. Она не задумывалась, что однажды этого может не быть.       Когда он начал отдаляться, она сперва решила, что это очередной всплеск его упрямства, желание снова кому-то доказать свою значимость. Она пыталась что-то исправить — заговорить первой, вернуться к прежним шуткам, напомнить о старых разговорах и образумить. Но вместо привычной вовлеченности встретила холод.       И Лили перестала пытаться. Перестала ждать его прихода после уроков. Перестала убеждать себя, что всё ещё можно вернуть в прежние рамки.       Но жить с этим оказалось гораздо тяжелее, чем она думала. Это причиняло странную, тихую боль. Ощущение утраты, будто кто-то незаметно переставил в её жизни предмет, к которому она привыкла настолько, что считала его частью фона.       Лили наклонилась, подняла одну из подушек и машинально стряхнула с неё пыль, будто в этом было какое-то особое значение. Сириус всё ещё дышал тяжело, злость не сходила с его лица, но он уже не кричал. Интересно, что же такого сказала Авелин, что так сильно задела его самолюбие?       — Ты правда думаешь, что он сделал это просто так? — спросил он раньше. Голос показался ей слишком громким.       Лили на секунду прикрыла глаза.       Нет, не просто так. Она слишком долго смотрела на это, чтобы обманываться.       Раньше ей казалось, что она должна его спасать. От насмешек, от компании, которая тянет не туда, от его собственных гордости и обид. Она привыкла быть той, кто знает лучше. Кто удерживает. Кто направляет.       И, если быть честной, в этом было что-то… удобное. Он смотрел на неё с благодарностью. С тем тихим восхищением, которое согревает, даже если ты делаешь вид, что не замечаешь. Но Сев никогда не просил быть спасённым.       Он просил другого. Чтобы в нём видели не проблему, которую нужно исправить, и не проект, который стоит довести до ума. Чтобы его не вытаскивали — а принимали. Со всем упрямством, со всей тьмой, со всеми амбициями и колючестью.       Он хотел быть не подопечным. Он хотел быть любимым.       И в этом Лили вдруг увидела собственную ошибку — только слишком поздно. Она всегда пыталась сделать его «лучше». Мягче. Безопаснее. Ближе к своему миру. Она убеждала, спорила, уговаривала, объясняла, где он не прав. А Авелин… не исправляла. Она принимала.       Лили видела это в том, как Малфой смотрит на него — не сверху вниз, не с осторожной жалостью, не с сомнением. В её взгляде не было попытки изменить. Там было признание. Как будто она видела в нём не излом, а силу и восхищалась ею.       И это было тем, чего никакая «дружба детства» не могла заменить. Память о первых разговорах под деревом. Общие книги. Летние встречи у реки. Всё это было частью прошлого — тёплой, значимой, но всё же частью. А любовь — это настоящее. И это… совсем другое.       Лили тяжело вздохнула.       — Нет, не просто так, — тихо сказала она, не глядя на Сириуса. — Он хотел, чтобы его ценили.       Сириус нахмурился, подавив желание фыркнуть. Было бы что «ценить».       — И ты думаешь, что она…       — Она его любит, — перебила Лили, и в голосе её не было ни сарказма, ни горечи — только усталая констатация. — Это видно.       И от этого становилось ещё тяжелее. Потому что если бы это было увлечение, игра, расчёт — она могла бы бороться. Могла бы злиться. Могла бы ждать, пока всё рассыплется само.       Но против любви не воюют.       Она вспомнила, как однажды увидела их в коридоре. Ничего особенного — просто коридор после занятий. Полупустой, ленивый, залитый вечерним светом. Авелин что-то говорила ему вполголоса — быстро, с той своей импульсивностью, когда слова идут чуть раньше мысли. Северус слушал, наклонившись чуть ближе, чем требовала обычная вежливость. И не потому что плохо слышал, а потому что хотел.       И в какой-то момент он едва заметно улыбнулся — не своей привычной усмешкой — резкой, колкой. Не самодовольным изгибом губ, которым он раньше отвечал на чьи-то глупости. Это была тихая, мягкая улыбка, почти ей незнакомая. А потом он, совершенно естественным — даже благоговейным — движением, заправил выбившуюся прядь её волос за ухо. И именно это стало ударом.       Лили вдруг поняла, что никогда не видела его таким. С ней он всегда был напряжённым — внимательным, преданным, готовым помочь, но словно стоящим на шаг ниже. Ждущим одобрения. Боящимся сказать лишнее. Но с Авелин Малфой он не ждал. Он был равным.       Лили тогда остановилась в конце коридора, словно налетела на невидимую стену. Ведь раньше она думала, что между ними — что-то почти правильное. Что это вопрос времени. Что, быть может, когда-нибудь он повзрослеет, поймёт то, что она все эти годы старалась до него донести, и перестанет быть «просто другом» — станет… чем-то большим. Она привыкла к его постоянству. К его тихому присутствию. К тому, что он всегда будет рядом — стоит только позвать.       Но, глядя на этот едва заметный жест — на то, как его пальцы задержались у виска Авелин на долю секунды дольше, чем требовалось, — Лили поняла, что всё это было её иллюзией. Наверное, поняла это ещё тогда, в кабинете Слизнорта, когда он не отпустил её руки, показав их совместное заклинание.       Северус не ждал её. Он ждал того, кто посмотрит на него так же, как смотрит он.       И Лили больше не может притворяться, что всё сводится к амбициям или положению. Он не променял дружбу на статус. Вообще, никакая дружба детства, никакие общие воспоминания о первых заклинаниях и летних вечерах у реки не могли конкурировать с этим.       Потому что дружба — это привычка, опора, статичность. А любовь — это выбор.       Лили отвела взгляд, будто даже сейчас, вспоминая, чувствовала неловкость — не за них, а за себя. За то, что так долго считала его частью своего мира по умолчанию. За то, что воспринимала его преданность как нечто естественное, почти гарантированное.       Лили не потеряла его из-за Малфой. Она просто никогда по-настоящему не была той, кем он хотел её видеть, не была «той самой». И почему-то горечь этого осознания так никуда и не исчезла.       — Не лезь к ним, Сириус, — повторила она чуть строже. — Я… очень тебя об этом прошу.       Сириус ничего не ответил, лишь вскинул брови. Уже вторая слишком добрая девушка с Гриффиндора просит его не трогать эту бедовую парочку — убогого Снейпа и сумасшедшую Малфой. И ведь не скажешь, что он эту дуру придушил… если Уитта об этом узнает, то точно не оставит без внимания…       Хотя, какая уже разница? Она ушла с «правильным и благородным» Ричардом Адерли, который сможет избавить её от такой ноши, как статус дочери убийцы и Пожирателя смерти. С тем, кто точно сделает её счастливой, а не с никому ненужным беглецом, «вторым не только для Блэков, но и для неё».       Это ударило по его самообладанию так сильно, потому что в глубине души Сириус понимал, что Малфой права. И что во всём этом виноват только он сам. Он, который не решился тогда сказать, что никакой Ричард Адерли Уитте не нужен. Что он сам будет для неё кем угодно — другом, парнем, любовником, мужем — стоит ей этого пожелать. Что он будет для неё опорой даже тогда, когда мир вокруг рушится.       Но Сириус ей этого не сказал. Он проглотил эти слова, запечатал так глубоко, чтобы Уитта никогда их не услышала.       Вместо этого Сириус собственноручно свёл их вместе. И он точно знает, что Ричард женится на Елене, несмотря на репутацию её отца. Потому что правильно сваренная Амортенция, конечно, не создаёт настоящую любовь и никогда ею не будет. Она создаёт нечто более практичное — пожизненный контракт, гарантию на будущее. И Ричард Адерли этот контракт не нарушит до самой смерти.

***

      На следующее утро я заметила странное оживление у стола Гриффиндора ещё до того, как села за завтрак. Студенты перешёптывались, тыкали пальцами, а кто-то откровенно хихикал, прикрывая рот рукой. От перемены этой атмосферы, что ещё вчера была удушающей, даже рябило в глазах.       Проследила за их взглядами. Сириус Блэк сидел за столом, ссутулившись так, будто пытался стать невидимым. Волосы торчали в стороны ещё сильнее обычного — видимо, ночь была долгой и беспокойной. Под глазами залегли тени глубиной с чью-то могилу.       И он чесался. Яростно. Отчаянно. Самозабвенно. Сначала шею — длинными, царапающими движениями, от которых на коже оставались красные полосы. Потом руку. Потом снова шею. И снова руку. Как будто под кожу ему забрался целый выводок блох и устроил там генеральную репетицию шабаша.       Джеймс Поттер что-то говорил ему, наклоняясь через плечо — кажется, пытался урезонить или предложить помощь. Но Сириус только мотал головой и продолжал чесаться, не в силах остановиться.       Я присмотрелась. На его шее, там, где кожа уже покраснела от непрерывных расчёсываний, виднелись мелкие точки. Россыпь крошечных красных пятнышек, похожих на укусы.       Магическая чесотка. Внутри что-то щёлкнуло. Острое, горячее подозрение кольнуло где-то под рёбрами, и я очень медленно, стараясь не выдать себя, перевела взгляд на стол Слизерина.       Северус сидел на своём обычном месте рядом с Люциусом, который что-то глаголил с видом оракула, вещающего истину, и спокойно намазывал тост красным вишнёвым джемом.       А потом он поднял взгляд. Наши глаза встретились через весь зал — через десятки голов, тарелок с едой, парящих свечей и этого невыносимого гриффиндорского гомона.       На его губах мелькнула улыбка. Лёгкая, почти невинная, насколько он вообще способен на подобную мимику. Но в глазах — в этих тёмных, невозможных глазах — плясали искорки. Так откровенно, так удовлетворённо, что у меня внутри всё перевернулось от внезапного, почти болезненного приступа нежности.       Северус чуть приподнял бровь — что-то не так? — и снова вернулся к завтраку, будто ничего не произошло.       Я прикусила губу изнутри, чтобы не рассмеяться. Мерлин. Он это сделал. Действительно сделал. Из-за отпечатка ладони, что исчез с моей шеи где-то минут через сорок.       Северус снова вернулся к своему тосту — невозмутимый, как скала. Будто ничего не произошло. Будто он не сидел тут с видом примерного студента, пока его рук дело чесалось на другом конце зала, не в силах найти покоя.       Внутри разлилось чувство, совсем не похожее на злорадство, хотя, наверное, должно было бы им быть. Это было что-то другое. Более глубокое. Более древнее.       Ведь никто в этом мире никогда не мстил за меня. Малфои защищают репутацию, а не людей, и не обращают внимание на подобные мелочи. А он просто взял — и сделал.       Я опустила взгляд на свою тарелку, пытаясь унять глупую улыбку, которая так и просилась на губы. Прикрыла её салфеткой, делая вид, что промокаю губы. Но краем глаза всё равно следила за ним — за своим тёмным, мстительным, невероятно прекрасным Северусом, который сейчас казался мне самым опасным и самым родным человеком во всём Хогвартсе.       После завтрака я нашла его там, где и ожидала — в нашей оранжерее на крыше западного крыла.       Северус стоял у стеллажа, склонившись над базиликом с фиолетовыми листьями. Не оборачивался, но я знала, что он слышал мои шаги по скрипучим ступеням. Знала по тому, как чуть напряглись плечи, как пальцы замерли на листе.       — Признавайся, — сказала я, прикрывая за собой дверь и подходя ближе. Голос прозвучал мягче, чем я планировала — слишком много нежности для допроса. — Это из-за тебя у Блэка блохи?       Он не сразу ответил. Провёл пальцем по фиолетовому листу — медленно, задумчиво, явно оттягивая момент. Потом наконец обернулся.       И я едва не рассмеялась. На его лице было написано такое выражение почти детской невинности, что это само по себе было признанием.       — Он, как псина, мог подхватить их и сам, — произнёс Северус флегматично, пожимая плечами. — Гигиена у Мародёров оставляет желать лучшего.       Я фыркнула, делая ещё несколько шагов по неровному каменному полу.       — А мог стать жертвой чьего-то проклятья… — протянула, глядя на него с прищуром и стараясь, чтобы голос звучал подозрительно, а не влюблённо. Получалось откровенно плохо.       Северус наклонил голову, будто раздумывая над моими словами. Потом шагнул ко мне — и его руки скользнули к моей талии, притягивая ближе. От прикосновения внутри что-то ёкнуло. Перевернулось. Замерло, а потом покатилось дальше тёплой, тягучей волной.       Кажется, я всё ещё не до конца привыкла к тому, как легко он теперь меня касается. К тому, как исчезла та невидимая стена, которую он так тщательно выстраивал своим смущением, своими вечными «так будет правильнее». К тому, что теперь он просто подходит и обнимает — без вопросов, без сомнений, без этой своей убийственной осторожности.       — Может быть, — согласился Северус, и в голосе послышались еле уловимые нотки удовлетворения. Прямо как у кота, который добрался до сметаны и совершенно не раскаивается. — И как же так получилось?       Его пальцы лежали на моей талии — крепко, собственнически. Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как под мантией бьётся сердце. Спокойно. Ровно. Будто он совершенно не при чём.       — Действительно, ума не приложу, — задумчивость в тоне вышла преувеличенной. — И кто же в округе такой большой специалист по проклятьям?       Северус наклонился ближе, и его губы коснулись моей щеки — лёгкий, почти невесомый поцелуй, от которого по коже побежали мурашки.       Я закрыла глаза на мгновение, впитывая ощущение. Тёплое дыхание на коже. Запах — пергамент, зелья, морозная свежесть с улицы и базилик, что он трогал. Его руки на талии. Весь он.       — Даже не знаю, — прошептал он у моего уха, и я слышала улыбку в голосе. — Мир не без талантливых людей.       Я негромко рассмеялась, обвивая руками его шею. Волосы под пальцами были мягкими, чуть прохладными от зимнего воздуха, просачивающегося через трещины в старых стёклах.       — Северус Снейп, ты ужасный лжец.       — Возможно, — согласился он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был мягким, но в глубине плясали всё те же искорки — довольные, почти кровожадные. — Однако, — тон стал чуть серьёзнее, хотя улыбка всё ещё играла на губах, — у того, кто это сделал, в запасе ещё очень и очень много подобных проклятий.       Его взгляд стал темнее, пристальнее. Он больше не улыбался — он обещал.       Внутри разлилось тепло. Густое, тягучее, как свежий мёд. Не от мести, нет. Не от удовлетворения, что Блэк получил по заслугам. От того, что он сделал это ради меня. Что он вообще об этом подумал. Что для него моя боль — даже такая маленькая, даже исчезнувшая через сорок минут — стала достаточной причиной, чтобы достать из своих запасов что-то особенное. А запасы его неопробованных проклятий действительно внушительные.       — Знаешь, — сказала я мягко, водя пальцами по вороту его мантии, — это было немного жестоко.       — Немного, — согласился Северус безо всякого раскаяния. Скорее всего в его понимании чесотка была почти милосердием. — Но эффективно.       — И абсолютно невозможно доказать, — добавила я с усмешкой.       — Именно, — кивнул он, и губы его дрогнули в едва заметной улыбке. — Магическая чесотка может появиться от чего угодно. Стресс, например. Или плохое настроение. Или…       — Или когда трогаешь не ту девушку, — закончила я.       Северус усмехнулся — негромко, но искренне — и наклонился, касаясь лбом моего лба. Его дыхание было тёплым, размеренным, с едва уловимым запахом вишни.       — Или когда трогаешь не ту девушку, — повторил он тихо.       Мы стояли так несколько мгновений, обнявшись среди старых горшков и запаха земли. Через треснувшее стекло над нами проглядывало серое небо, затянутое облаками без надежды на проблески солнечного света. Ветер шелестел листвой в горшках, и где-то внизу, в замке, слышались далёкие голоса студентов.       Я подумала о том, что, наверное, это и есть любовь. Не громкие слова, не пафосные жесты, не признания под луной и аллеями, усеянными цветами. А вот это — тихая, жестокая, изобретательная месть за красный след на моей шее, которого уже давно нет и в появлении которого я виновата сама. Это — его руки на моей талии и его дыхание на моём лбу. Это — мы вдвоём в оранжерее, пока весь остальной мир живёт своей жизнью где-то далеко внизу.       — А сколько у тебя ещё таких проклятий в запасе? — спросила я с любопытством, отстраняясь чуть-чуть, чтобы видеть его лицо.       Северус смотрел на меня долго, и в его глазах мелькнуло что-то хищное, довольное. Такое, от чего по спине пробегает холодок, но не страха — предвкушения.       — Достаточно, чтобы Блэк пожалел о каждом слове, которое когда-либо произнёс в мою сторону, — ответил он спокойно. — И в твою тоже.       Я усмехнулась.       — Ты страшный человек.       — Только для тех, кто того заслуживает, — парировал он и снова поцеловал меня — на этот раз в висок, медленно, бережно, как самую дорогую вещь в своей жизни.       Я закрыла глаза, прижимаясь к нему ближе. Его руки обнимали крепко, защитно — так, будто он мог удержать весь мир снаружи, если бы захотел. Будто за стенами этой оранжереи не существовало ни войны, ни Тёмного Лорда, ни чужих якобы правильных, но роковых решений, ни всего того, что ждало нас за порогом школы.       — Спасибо, — прошептала я в его мантию. Прозвучало глухо, приглушённо, но я знаю, что он услышал.       — За что? — притворно удивился Северус. — Я же ничего не делал.       Я рассмеялась — тихо, счастливо, чувствуя, как смех вибрирует где-то в груди и передаётся ему. Звук разнёсся по оранжерее, смешался с шелестом листьев и скрипом старых балок под порывами ветра.       Северус улыбнулся в ответ — той самой настоящей улыбкой, которую он показывал только мне. Той, которую хочется запечатлеть в памяти, законсервировать, положить в самую надёжную ячейку Гринготтса и хранить столетиями.       Мы стояли так ещё долго. Где-то далеко внизу замок жил своей суетой — студенты расходились по кабинетам, профессора читали лекции, привидения парили сквозь стены. А здесь, в оранжерее на крыше, время текло иначе.       И где-то в башне Гриффиндора Сириус Блэк продолжал яростно чесаться, не понимая, что проклятье спадёт только тогда, когда Северус Снейп решит, что урок усвоен.       А он, судя по выражению его лица, не собирался принимать это решение ещё очень долго.