Позорище

      Я очень надеюсь, что Северус никогда не узнает, что именно означает тот жест.       Но если однажды он всё-таки доберётся до нужной книги, до какого-нибудь особенно пыльного трактата с отвратительно подробными толкованиями старых знаков почтения, ему просто придётся жить с этим знанием. С мыслью о том, что я люблю его до той степени, когда обычных слов уже недостаточно, и они начинают казаться бедным, жалким инструментом.       И, если уж быть совсем честной, никакая отдельная жестикуляция для этого и не требовалась. Всё, что у меня есть, и так уже давно принадлежит ему — разум, душа, тело, покой, все мои страхи, все мои надежды, все великие и провальные планы на будущее. Просто в тот момент мне нужно было ещё кое-что. Почти болезненно.       Мне нужно было стереть. Выжечь со лба то ледяное, липкое ощущение от прикосновения к руке Тома Реддла, которое до сих пор иногда вспоминается так ясно, будто след никуда и не исчез. И я, видимо, решила показать не только Северусу, но и самой судьбе, если у этой язвительной дряни вообще есть глаза, что единственный мужчина, перед которым я как Малфой склоняю голову, — это не Реддл. И что все мои дальнейшие планы, даже самые рискованные и безрассудные, строятся не вокруг стремления ему угодить.       С Люциусом после каникул стало холодно. И что особенно неприятно — до этого у нас, как назло, всё только-только начало налаживаться.       Нет, мы, разумеется, не превратились внезапно в трогательных родственников из убогих семейных историй. Но после шестого курса и всей этой бесконечной череды школьных абсурдов между нами наконец установилось что-то почти тёплое. Почти мирное. Мы меньше спорили, меньше язвили друг другу без повода. Он приносил мне чай в библиотеку в поместье, если видел, что я сижу там третий час подряд и забываю, что у людей вообще-то есть тело, которое иногда требует воды, сахара и элементарной заботы. Несколько раз даже весьма ловко отбивал матушкины заходы со списком «подходящих молодых людей», причём с таким видом, будто делает это исключительно ради поддержания семейного спокойствия, а не ради меня. Я, естественно, не стала его в этом разубеждать.       Однажды он даже сам спросил, не нужны ли мне деньги на что-нибудь. На перья, блокноты, книги, сладости — на что угодно. И этот вопрос был до того абсурдно нормальным, что на секунду я почти забыла, как ещё не так давно тот же самый брат сжигал мои блокноты с выражением лица праведного инквизитора.       Теперь всё это исчезло. Мы снова стали безупречно вежливыми друг с другом. Настолько вежливыми, что от этой учтивости начинало ломить зубы. Он иногда смотрел на меня на общих собраниях старост — так, будто хотел что-то сказать, но не решался или не успевал поймать момент. А я, в свою очередь, именно этого момента ему и не давала. Держалась с ним ровно, холодно, без приглашения к разговору.       Один раз он всё-таки подошёл сам и, чуть помедлив, спросил, не нужно ли мне что-нибудь купить в Хогсмиде. Или, может быть, новые блокноты.       Я отказалась. Спокойно. Сдержанно. И, кажется, даже поблагодарила.       Сама до конца не понимаю, делаю ли это из обиды или просто пытаюсь вернуть себе какую-то внутреннюю границу, которую он снова слишком легко переступил на Рождество. Наверное, и то, и другое. Но в результате между нами вновь образовалось то самое расстояние, которое вроде бы никого не ранит — и всё равно ощущается как что-то неприятно мёртвое.       Разумеется, Северус это заметил. Он вообще замечает слишком многое. Иногда мне кажется, что перемены в моём настроении для него читаются проще, чем рецепты на доске у Слизнорта. И, что хуже всего, в его исполнении такая внимательность никогда не выглядит навязчивой. Она просто есть. Тихо. Постоянно. Словно не требует усилий.       Он спросил об этом в оранжерее. Я сидела на скамье у окна с книгой, делая вид, что поглощена статьёй о магических катализаторах. Делала, надо признать, довольно талантливо. Даже страницу перевернула в нужный момент. Но, судя по тому, как долго он молчал перед тем, как заговорить, представление его не убедило.       — А вы… — начал он и почему-то запнулся, будто сам не был уверен, насколько осторожно хочет сформулировать вопрос. — Вы с Люциусом поссорились?       Я не подняла головы от книги.       — Нет, мы не ссорились, — голос у меня прозвучал ровно и даже чересчур. Я сама это услышала и сразу поняла, что он, конечно, тоже.       Несколько секунд Северус молчал. Потом я почувствовала, как он чуть повернулся ко мне.       — Авелин… — произнёс он так мягко, что дальше упираться стало почти невозможно.       Ненавижу, когда он так говорит моё имя. То есть нет, конечно, на самом деле люблю. До совершенно постыдной степени. Но в такие моменты это всё равно нечестный приём. Потому что после такого тона никакие внутренние барьеры особенно не держатся.       Я медленно закрыла книгу, задержав пальцы на переплёте.       — Мы… — начала я и тут же поморщилась от собственной неуверенности. — Просто он… перегнул палку на каникулах, и я… высказала ему всё, что накопилось за эти годы. Это не ссора… просто нам так намного лучше.       Последняя фраза прозвучала тише. Потому что стоило произнести её вслух — и она сразу переставала быть удобной теорией. Нам действительно так лучше. Чище. Безопаснее. Холоднее, да. Но лучше. По крайней мере, мне очень сильно хочется в это верить. А не признаваться самой себе в слабости к капризности брата, по которой, как выяснилось, тоже можно скучать.       Северус не стал расспрашивать. Не спросил, что именно произошло. Не начал осторожно оправдывать Люциуса семейными обстоятельствами, благими намерениями и прочей чушью, которую так любят произносить люди, не выросшие внутри подобной семьи.       Он просто накрыл мою руку своей. Большим пальцем медленно пригладил костяшки — так, будто это было самым естественным движением на свете.       — Тогда ты поступила правильно, — сказал он тихо.       И никаких лишних слов. Только это простое, тёплое «ты права», от которого у меня внутри вдруг стало одновременно легче и больнее. Удивительно, как человек, большую часть времени похожий на воплощённую строгость, умеет одним прикосновением дать больше покоя, чем некоторые — целой жизнью заботы.       Я, конечно, не расплакалась. Всё-таки у меня оставались остатки достоинства. Просто перевернула ладонь и тихо сжала его пальцы в ответ.       День рождения Северуса прошёл удивительно спокойно. Когда я за несколько дней до этого осторожно завела разговор о подарке, он посмотрел на меня с тем выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда я собиралась сделать что-нибудь заведомо чрезмерное.       — Авелин, не надо, — начал он мягко, но с почти умоляющими нотками. — У меня уже есть хороший подарок от тебя.       — Но фолиант — это подарок на Рождество, а не на день рождения, — заметила я, скрестив руки на груди.       — Но эти события получились слишком рядом, — ответил он с едва заметной улыбкой. — И после такого подарка мне неловко принимать что-то ещё. Давай просто обойдёмся без… торжественности.       Я подозрительно прищурилась. Как будто он просто заговаривал мне зубы, добивая своей лёгкой полуулыбкой, лишь бы не говорить, чего действительно хочет получить.       — «Без торжественности» в твоём исполнении — это что именно?       — Чай, — сказал он после короткой паузы. — И что-нибудь сладкое, если тебе очень хочется сделать вечер немного праздничным.       Сладкого я, разумеется, накупила слишком много. Честно, не специально. Просто у меня есть слабость к идее, что если на столе стоит пять видов пирожных, три вида печенья, засахаренные орехи, сливочная помадка и ещё что-нибудь шоколадное, вечер автоматически становится лучше. Научных доказательств этому у меня пока нет, но интуитивная база довольно прочная.       Поэтому в оранжерее в тот вечер царило то уютное, слегка чрезмерное изобилие, которое возникает, когда я пытаюсь «ничего особенного не устраивать».       — Я взяла разных, — объявила я, раскладывая сладости по тарелке. — Чтобы мы могли попробовать всё и выбрать лучшее.       — Всё? — переспросил Северус, критически оглядывая стол, на котором вдруг стало мало места. В тот момент он точно пожалел, что отпустил меня в Сладкое королевство одну.       — Конечно, — мой настрой не терпел возражений. Даже от именинника. — Ты же не думаешь, что я позволю тебе праздновать день рождения в условиях гастрономической ограниченности?       Он тихо усмехнулся и подвинул мне чашку с чаем ближе, чтобы не приходилось тянуться. Вот из таких мелочей, если честно, и состояла значительная часть моего счастья.       Не из громких слов. Не из драматических признаний. А из того, что он замечал, когда мне неудобно тянуться. Что всегда помнил, какой чай я люблю больше. Что придвигал чашку ручкой в нужную сторону, потому что знал, какой рукой я сейчас держу книгу. Что отыскал для меня черничные кексики Флитвика только потому, что услышал, что они мне нравятся больше остальных.       Северус любит именно так — вниманием к мелочам, на которое большинство людей даже не тратит внутреннего взгляда. И, наверное, именно поэтому всё, что он делает, всегда попадает так глубоко.       Январь вообще прошёл лениво. За ним — февраль. Зима в Хогвартсе умеет тянуться так, будто у неё есть личная неприязнь к человеческому настроению. Утром темно, вечером темно, между этими двумя состояниями — серое нечто, в котором люди либо учатся, либо мёрзнут, либо мечтают залечь где-нибудь между библиотекой и оранжереей до самого апреля.       Но эта зима, как и прошлая, ощущалась не такой тяжёлой. Потому что в ней были наши маленькие привычки, которые незаметно сложились в нечто слишком важное, чтобы называть это пустяком. Его взгляд поверх книги. Чай после занятий. Его ладонь на моей спине, когда мы вместе спускались по лестнице. Моё бесконечное желание трогать его волосы. Наша общая тишина, которая никогда не казалась неловкой. Всё это по отдельности могло бы показаться мелочью. Вместе — составляло мой личный внутренний климат, гораздо более надёжный, чем погода за окнами.       На День святого Валентина я решила проявить почти героическую умеренность, ведь не стала опять устраивать ему гигантскую шоколадную катастрофу, как в прошлом году, а выбрала просто очень хорошую шоколадку. Ту самую, которую не жалко ни подарить, ни потом вспоминать с довольством.       Северус принял её спокойно, но взгляд у него при этом стал таким тёплым, что я сразу поняла: угадала. А потом он протянул мне коробку конфет.       Я удивилась, конечно, но не театрально. А тем тихим, счастливым удивлением, которое возникает, когда человек снова делает что-то маленькое и точное именно в твою сторону — и ты вдруг понимаешь, что тебя не просто любят, а очень внимательно любят.       — Это тебе, — сказал он буднично, хотя у меня внутри всё трепетало так, словно я никогда в жизни не ела конфет.       Взяла коробку, открыла и сразу заметила, что внутри не было случайностей. Никаких странных ликёрных начинок, никаких удушающе сладких розовых кошмаров — только шоколад, орехи, ягоды, мягкие сливочные вещи и ровно то, что мне действительно нравилось.       — Ты сам выбирал? — я подняла на него взгляд.       Он чуть пожал плечом, делая невозмутимый вид. Хотя, очевидно, вопрос его смутил, что выдали уши-предатели. Северус уже практически переборол эту свою физиологию, но в большинстве случаев она его всё-таки подводила. К моему счастью и умилению, разумеется.       — Хотелось, чтобы тебе понравилось.       И от этой фразы внутри у меня разлилось знакомое, тёплое чувство — то самое, от которого хочется и улыбнуться, и обнять человека, и, возможно, больше никогда не отпускать.       — Мне очень нравится, — сказала я, переборов в себе нахлынувшие эмоции. Борьба вышла осязаемой, потому что в пальцах защекотала чёрная дымка. Может, обскурности тоже любят конфеты. — Спасибо, Северус.       Он посмотрел на меня так, что всё остальное — снег за окнами, чужие голоса, сам февраль — на секунду стало чем-то второстепенным.       А потом, уже позже, когда мы сидели рядом и делили конфеты, я поймала себя на мысли, что именно такие моменты и делают любовь по-настоящему опасной. Не те, от которых кружится голова на балу или хочется умереть под луной. А вот такие — тихие, почти домашние, внимательные. Когда человек просто помнит, какие начинки ты любишь, и выбирает их для тебя сам. И ты вдруг понимаешь, что пропала окончательно.       К концу марта в Хогвартсе наконец-то стало теплее. Не так, чтобы прямо весна во всей своей наглой красе, с распустившимися ветвями, запахом земли и пением птиц, — нет, замок вообще не из тех мест, что спешат расставаться с зимой. В его камнях холод держится дольше, чем в людях, в коридорах всегда чуть тянет сквозняком, а озеро за окнами ещё долго выглядит так, будто готово в любой момент передумать и снова покрыться льдом. Но воздух всё-таки изменился. Стал мягче. Влажнее. Живее. Вечером уже не хотелось умереть, выходя из башни без шарфа, а по утрам солнце иногда даже вспоминало, что у него, вообще-то, есть профессиональные обязанности.       Именно тогда я окончательно решила: пора. Наш пикник в Запретном лесу слишком долго существует в категории «когда-нибудь весной». А «когда-нибудь» — это очень удобная формулировка для вещей, которые ты одинаково сильно хочешь и боишься. Но март, как выяснилось, весьма плохо сочетается с трусостью.       Ради такого случая я даже создала новое навигационное заклинание для карты. Честно говоря, идея пришла ко мне довольно давно. В прошлой жизни в машине моего отца-маггла был прибор, который показывал направление. Чрезвычайно полезная штука, если не считать одного фатального недостатка: он разговаривал. Причём с таким тоном, будто мы оскорбляли его электронную честь каждым неверным поворотом. Магическая карта, к счастью, лишена голоса, а значит — сразу становится куда более приятным компаньоном.       Заклинание получилось изящным. Я наложила его на старый пергамент тонкой сеткой чар, привязанных к местности и движению, и теперь стоило коснуться рукой или палочкой нужной точки, как по линиям карты пробегает мягкий красный импульс, вытягиваясь туда, где находится цель.       Когда мы ускользнули с начала вечернего обхода, сумерки уже легли на лес плотно, по-весеннему мягко, но достаточно густо, чтобы Филч, поймай он нас, получил, вероятно, лучший вечер своей жалкой жизни. Возможно, даже расплакался бы от счастья. Но, право слово, когда ещё устраивать свидание в Запретном лесу, если не в тот редкий час, когда воздух тёплый, небо чистое, а тебе почти восемнадцать, и вся жизнь кажется одновременно слишком длинной и слишком короткой?       — Ты уверена, что мы идём в верном направлении? — спросил Северус, когда тропа в очередной раз свернула между деревьями.       Я подняла карту и уже собиралась ответить с достоинством изобретателя, защищающего своё детище от несправедливых сомнений, но в следующую секунду увидела это и безо всяких чар.       Впереди, между стволами, мелькнуло синее свечение — не яркое, не резкое, не похожее на обычный магический свет. Такое, будто сама темнота решила изнутри слегка подсветить себя, чтобы произвести впечатление.       — Нет, мы почти пришли, — ответила я и тут же, не удержавшись, улыбнулась. — О, вот оно!       Мы вышли к поляне, и у меня на секунду просто перехватило дыхание. Она действительно была лунной, но не в том пошлом смысле, в каком это слово используют авторы плохих любовных романов, когда у них заканчиваются нормальные эпитеты. А по-настоящему. Тихая, светящаяся, почти нереальная.       По её краю росли низкие широкошляпные грибы, и каждый из них мягко сиял изнутри холодным синим светом. Трава между ними от этого казалась не зелёной, а дымчато-лазурной, словно её припорошили светящейся пыльцой. Тени деревьев по краям уходили в темноту так резко, будто их кто-то обвёл по контуру тушью. А воздух — Мерлин, воздух здесь действительно был другим. Прозрачнее, тоньше, чище. Я вдохнула и почувствовала, как в лёгких разливается прохлада, сладковатая, как первый глоток воды после долгой жажды.       Северус, разумеется, первым делом увидел не красоту, а сырьё.       Я покосилась на него и едва заметно хмыкнула. Он чуть наклонился к ближайшей группе грибов — осторожно, изучающе, будто они могли его укусить, — и почти сразу выдал:       — Это светящийся млечник. Редкая разновидность.       Я прикусила губу. Ну конечно. Конечно, он знает. У него в голове, кажется, целый бестиарий всего, что растёт, дышит и ползает, с подробными примечаниями о зельеварческой ценности.       — В свежем виде почти бесполезен, — продолжал он тем своим ровным, чуть лекторским тоном, от которого у меня всегда мурашки по спине. — Но в сушёном хорошо стабилизирует ночные успокаивающие составы. И усиливает некоторые настои.       Я тихо рассмеялась, прикрыв рот своей же картой.       — Я привела тебя на зачарованную поляну, а ты уже мысленно нарезаешь её на ингредиенты.       — Это мой способ восхищения, — он выпрямился и посмотрел на меня тем взглядом, в котором у него всегда одновременно жили сдержанность и едва заметное тепло.       — Тогда мы потом можем срезать пару шляпок, — предложила я. — В память о вечере.       На его лице мелькнуло то самое быстрое согласие, которое он даже не пытался скрыть.       Я ещё раз оглядела поляну и, чуть понизив голос — просто так, для атмосферы, словно лес действительно мог нас слушать — сказала:       — Хагрид говорил, что в лесу есть поляна, где пасутся лунтелята. Они приходят сюда в полнолуние, и здесь очень безопасно. Они не выбирают опасные места.       Северус медленно повёл взглядом по светящейся траве, по деревьям, по синеватым теням на границе света. И я видела, как его лицо — обычно замкнутое, настороженное, готовое к любой угрозе — становится мягче. Спокойнее. Будто это место вытягивает из него ту вечную готовность защищаться, которую он носит в себе всегда.       — Здесь… красиво, — произнёс он едва слышно, от чего я снова глупо улыбнулась.       Потому что Северус не разбрасывается такими словами. Никогда. Если он что-то называет красивым, значит, действительно так считает. И каждый раз, когда он произносил это вслух, мне кажется, будто я получила не комплимент месту, а что-то куда более личное.       Мы расстелили плед, который он совершенно невозмутимо стащил из гостиной Слизерина. Я достала корзину, сэндвичи, сладости, чайник и чашки. И не просто чашки, а мою любимую чайную пару — тонкий фарфор с серебристой каймой, который я привезла из поместья с таким видом, будто спасала фамильную реликвию от недостойного окружения. Впрочем, так и было.       Когда начала аккуратно расставлять всё это на пледе, Северус посмотрел сначала на чашки, потом на чайник, потом на меня — и тихо, почти беззвучно засмеялся.       Я сразу же ощутила прилив беспричинного счастья. Его смех всегда действует на меня почти так же разрушительно, как поцелуи. Может быть, даже хуже, потому что поцелуев я хотя бы ожидаю в более или менее очевидных обстоятельствах, а смех иногда застаёт меня совершенно беззащитной.       — Что? — спросила, хотя и так знала, что ничего плохого.       — Ничего, — ответил он, опускаясь рядом. — Просто у тебя удивительный талант устраивать светское чаепитие в местах, где нормальные люди предпочли бы не умирать.       — Может, я просто люблю жить красиво?       — С этим трудно спорить, — на его лице тут же появилась лёгкая усмешка. Готова поспорить, про себя он связал это с моей фамилией и скорее всего был чертовски прав.       Я села рядом, поправляя складку пледа, и на какое-то время всё стало почти невозможным в своей простоте и правильности.       Мы пили чай. Ели сэндвичи. Спорили о том, можно ли считать один особенно подозрительный мох у края поляны лекарственным или он всё-таки просто притворяется приличным растением. Говорили о школе, о весне, о будущих экзаменах, о ерунде и не о ерунде. Иногда замолкали. Иногда смотрели на светящиеся грибы и не говорили ничего, потому что это было не нужно.       Поляна тем временем менялась. Сначала она просто сияла. Потом начала будто мерцать — глубже, ярче, тоньше. Синий свет дрожал на траве, на фарфоре, на рукаве его мантии, на моих пальцах. А затем из-под листьев начали подниматься светлячки — один, второй, третий, потом сразу целое маленькое золотистое облако. Они всплывали над землёй так мягко, будто лес не выпускал их, а выдыхал.       Северус наблюдал за ними с той редкой, спокойной внимательностью, которая делала его лицо особенно красивым. Не острым, не жёстким, а просто… светлым. И я опять поймала себя на том, что любуюсь им куда откровеннее, чем следует девушке, проводящей в его компании всё своё свободное время. Но, кажется, он либо не замечал этого, либо давно привык.       — Ты правда выбрала красивое место, — сказал он, проследив за траекторией светлячка. Те же слова, что и в начале, но теперь они звучали иначе.       Я повернулась к нему не в силах сдержать улыбку.       — Я рада, что тебе нравится.       Уголок его губ чуть дрогнул в ответ.       — Ты вычеркнешь этот пункт из своего списка дел?       Я опустила взгляд на чашку, на свет в чае, на тонкую фарфоровую ручку, а потом снова посмотрела на него.       — Да… на самом деле, мне хотелось, чтобы моя последняя «авантюра» в школе была запоминающейся и особенной. — Я повернулась к нему уже совсем, с усмешкой, за которой слишком быстро поднялась другая, более тяжёлая эмоция. — И чтобы она была с тобой, Северус.       Слова прозвучали тише, чем я рассчитывала. Наверное, потому что стоило произнести их вслух — и я слишком ясно почувствовала всё остальное.       Экзамены через два месяца. Потом конец школы. Потом — жизнь, которая не обязана быть милосердной, понятной или хотя бы предсказуемой. Жизнь, в которой я больше не смогу видеть его каждый день. Не смогу сидеть с ним на занятиях, ходить с ним по коридорам, держаться за руку между уроками, будто это самое естественное состояние моего тела. Не смогу автоматически поднимать взгляд в Большом зале и искать его прежде, чем успею подумать, потому что я и так всегда знаю, где он сидит.       За соседним столом напротив меня. Всегда напротив. Именно от этой бытовой, чудовищно простой мысли у меня внутри что-то больно сжалось. Не от абстрактного «после», не от драматического слова «разлука», а от понимания, что однажды мне некого будет искать глазами.       Северус, конечно, всё это прочитал по моему лицу раньше, чем я успела взять себя в руки. Он ничего не спросил. Просто поднял ладонь и медленно провёл по моей щеке — так, словно хотел стереть с неё всё лишнее. Кожа на его пальцах была чуть шершавой. Тёплой. Живой. Я сама прижалась к его руке, почти не думая.       — Это честь для меня, — сказал он тихо. Очень тихо. Так, что голос его звучал почти как выдох — низкий, чуть хрипловатый, без привычной сухости. — Стать частью твоей последней авантюры.       Я прикрыла глаза на секунду — всего на секунду, потому что дольше было просто невозможно. От его голоса. От его ладони на моей щеке. От этого взгляда, в котором смешалось столько тёплого и серьёзного сразу, что у меня внутри всё сбилось, сдвинулось, перестало подчиняться ритму.       Сердце стучало где-то в горле. Дыхание — я вообще не была уверена, что дышу правильно. Слишком часто. Слишком глубоко. Слишком заметно для того, кто держит руку на моём лице и наверняка чувствует пульс под пальцами.       Я открыла глаза и постаралась улыбнуться — привычной, чуть самоуверенной улыбкой, за которой можно спрятать что угодно.       — Давай говорить «крайней», — поправила я, стараясь звучать легче. Воздуха не хватало, но я хотя бы делала вид, что контролирую ситуацию. — Я рассчитываю продолжить эксперименты. Только это не гарантирует безопасность Малфой-мэнора.       Северус тихо засмеялся. Звук шёл откуда-то из груди, чуть хрипловатый, тёплый, и от него сложно было хотя бы не улыбнуться в ответ.       — Тогда у Люциуса будет истерика, — сказал он и посмотрел на мои губы.       Я перестала дышать совсем. Потому что этот взгляд — тёмный, тяжёлый, сосредоточенный — я знаю. Уже знаю, что за ним стоит. А ещё знаю, что позволю ему всё, что он решит взять или попросить.       — Не страшно, — выдохнула я, и голос предательски сел, стал тише, интимнее, чем планировала. — Ему полезно.       После этого не поцеловать его было бы уже просто нелогично.       Я наклонилась первой и мягко коснулась его губ своими. Сначала всё было очень нежно. Почти бережно. Так, будто мы оба ещё пытались сохранить иллюзию, что умеем быть разумными, сдержанными людьми, а не двумя влюблёнными дураками, устроившими свидание в Запретном лесу среди светящихся млечников. Ладонь на моей щеке медленно сместилась к затылку, удерживая мягко, но так, что я сразу почувствовала эту тихую, любимую мной уверенность.       Я целовала его медленно, наслаждаясь каждой секундой — его вкусом, его дыханием, тем, как он отвечал. Но почти сразу поняла: нам обоим уже всё труднее удерживать подобные моменты в пределах прежней невинной аккуратности.       В последние месяцы в поцелуях между нами стало слишком много того, что вообще не укладывалось в слово «невинность».       Мне нравится касаться его плеч. Его груди. Чувствовать под пальцами крепкие мышцы, спрятанные под рубашкой и мантией, каждый раз поражаясь тому, как мало его строгий, худой, застёгнутый на все пуговицы вид соответствует реальности. Под всей этой чёрной тканью, под слоями, которыми он так упрямо отделяет себя от мира, скрывается кто-то сильный. Тёплый. Настоящий. И то, что только я это знаю — только я это вижу и чувствую — кружило голову сильнее любого вина.       А ещё хуже то, что в последнее время я всё чаще думаю о том, как он выглядит без одежды. И от этих мыслей мне всегда становится душно. Неловко перед самой собой, но я ничего не могу с этим поделать.       Сейчас — особенно. И я сама не заметила, как, всё ещё целуя его, сократила расстояние окончательно и уже сидела на нём сверху, положив руки ему на плечи. Движение вышло таким естественным, будто тело давно решило этот вопрос без участия рассудка и просто дождалось удобного момента.       Северус замер. Я почувствовала это всем телом — как напряглись мышцы под моими пальцами, как перестала двигаться его рука у меня на затылке, как он задержал дыхание.       — Авелин, это немного… за рамками, — Голос у него сел совсем. Он сказал это почти шёпотом, но я расслышала нотку, которая появляется, когда он изо всех сил пытается сохранить контроль. И от этой нотки у меня всегда возникает желание изничтожить этот самый контроль окончательно.       Я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Колени и так когда-то были спорной территорией. Уже считались компромиссом, уже потребовали от него пересмотра моральных конституций, уже проходили по категории «нижняя часть тела». А теперь я сидела гораздо выше, и границы, которые он так тщательно выстраивал, размывались с каждой секундой.       Я чувствовала его дыхание на своих губах. Тепло его тела сквозь ткань. И ещё кое-что — то, от чего у меня самой перехватило дыхание.       Святой Мерлин. Я действительно это чувствовала. Его реакцию на меня. Совершенно очевидную. Совершенно недвусмысленную.       И вместо того чтобы смутиться, вместо того чтобы отодвинуться и сделать вид, что ничего не произошло, я почувствовала, как по всему телу разливается тяжёлый, сладкий жар. Он поднимался откуда-то изнутри, растекался по венам, делал мышцы ватными, а мысли — гораздо менее дисциплинированными, чем им следовало бы.       Мне это нравится. Нет, хуже. Мне это нравится до почти пугающей степени.       — Но… я же в джинсах, — сказала я, будто это весомый аргумент, а не уже отягчающее обстоятельство. Слова прозвучали ниже обычного, с хрипотцой. — Этот фактор допускает некоторые… корректировки, да?       И, прежде чем здравый смысл успел вернуться с подкреплением, придвинулась чуть ближе. Совсем немного. Сантиметр, может, два — ровно настолько, чтобы исчез последний воздух между нашими телами.       Северус резко, шумно выдохнул — звук вышел чем-то средним между стоном и попыткой очень достойного человека сохранить лицо в объективно безнадёжной ситуации. Я ощутила этот выдох всем телом — грудью, животом, бёдрами. И он был совсем не таким, каким бывает дыхание человека, сохраняющего самообладание.       — Ты опять пользуешься… гибкостью моих формулировок, — сказал он. Голос сел окончательно, превратился в низкий, чуть сдавленный шёпот.       — Я… я прекращу, если ты скажешь, — и я правда была готова к капитуляции, хотя не доверяла даже собственному голосу.       Северус смотрел на меня снизу вверх. В тёмных глазах почти не осталось обычного света — только невообразимая глубина и та сосредоточенность, от которой у меня всегда слабеют колени. Зрачки расширились так, что радужка стала почти чёрной.       Потом его руки легли мне на талию. Медленно. Тяжело. Так, будто он всё ещё даёт себе последний шанс одуматься — и одновременно уже знает, что не воспользуется им.       — И ты послушаешься?       Я сглотнула. Потому что он сказал это почти в мои губы. И потому что в этом вопросе не было ни насмешки, ни резкости — только тихая, обжигающая серьёзность. То, от чего у меня внутри всё делает томное сальто.       — Я… — выдохнула, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим. — Я могу быть послушной… ради тебя.       Его взгляд потемнел ещё сильнее, и млечники почти перестали в нём отражаться.       В этом синем свете, среди сумерек и светлячков, он вдруг показался мне совершенно невозможным — слишком красивым, слишком реальным и в то же время почти нереальным. Чёрные волосы падали на лоб, скулы заострились от напряжения, губы чуть приоткрылись — и я смотрела на него и не могла поверить, что этот человек здесь. Со мной. Смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.       — Тогда… мы можем сделать исключение, — сказал он хрипло. — Ради твоей крайней авантюры.       Я была уверена, что он снова поцелует меня в губы. Но вместо этого он поднял руку к моему шарфу. Медленно — мучительно медленно — снял его с шеи, пальцами задевая кожу, и от каждого этого мимолётного касания по коже разбегались мурашки. Потом отбросил шарф куда-то в сторону, на плед, даже не взглянув, куда тот упал.       И прежде чем я успела хоть как-то подготовиться, наклонился к коже под ухом.       Первый поцелуй был лёгким. Почти невесомым. Так, будто он пробовал, проверял, позволяла ли я это.       Второй — уже нет. Губы прижались к тому месту, где шея переходит в плечо, твёрже, горячее, и я выдохнула совершенно неприличный звук, вцепившись пальцами ему в плечи. Ткань его мантии смялась под моими ладонями, но я не думала об этом. Я вообще перестала думать.       Когда его губы коснулись кожи там, где бился пульс, мне стало окончательно ясно, что самообладание — вещь хрупкая, ненадёжная и, видимо, в моём случае категорически несовместимая с Северусом Снейпом.       Я чувствовала, как бьётся его сердце. Часто. Сильно. Неровно. Сквозь его мантию, сквозь свою одежду — всё равно чувствовала, будто между нами вообще не было ткани.       Одна его рука лежала у меня на спине — широкая ладонь прижимала к себе так крепко и надёжно, словно он всерьёз боялся, что я могу от этого просто перестать держать равновесие. И, честно говоря, боялся он не зря. Потому что с каждым новым поцелуем в шею, с каждым движением его губ по коже, мир вокруг становился всё более зыбким.       Вторая рука осталась на талии, пальцы чуть сжимались, поглаживали сквозь ткань, и от каждого даже самого маленького движения по телу проходила дрожь — горячая, тягучая, заставляющая выгибаться навстречу.       — С-Северус, это… — выдохнула я, но он снова поцеловал меня в шею, чуть ниже, туда, где кожа особенно тонкая и чувствительная, и фраза немедленно распалась на жалкие бессвязные звуки. — Я… мне… прекрати…       Он остановился. Ровно настолько, чтобы я успела вдохнуть — и чтобы прошептать мне прямо в ухо:       — Неприятно?       Его хриплый голос вместе с обжигающим дыханием у самой кожи подействовал на меня разрушительнее любого поцелуя. Губы почти касались уха, когда он говорил, и от каждой согласной, от каждой вибрации его голоса по шее бежали мурашки.       Меня действительно начало пробивать дрожью, и на этот раз уже точно не от вечернего воздуха.       Конечно, приятно. Настолько, что я готова была умолять его не останавливаться, даже если язык по старой, глупой привычке пытался произносить прямо противоположное.       От этого внутреннего противоречия, от жара под одеждой, от его рук, от свечения поляны, от той невозможной близости, в которой уже не оставалось ничего школьного, безопасного и разумного, я невольно шевельнулась. Совсем немного. Просто устраиваясь удобнее. Чуть сместила бёдра, чтобы найти более устойчивое положение.       Но этого хватило. Северус тихо, резко застонал мне в шею. Не выдохнул — именно застонал. Коротко. Сдавленно. Так, будто звук вырвался против воли, и он ничего не мог с этим сделать.       От этого у меня самой потемнело в голове. Я почувствовала, как напряглись все мышцы подо мной. Как его пальцы на талии сжались сильнее — почти до боли, но при этом были только томное давление и эта невероятная, пугающая близость.       — Авелин… это нечестно, — выдохнул он мне в шею, и голос его окончательно сорвался в хрип. — Не… не делай так.       Я знала, о чём он. Очень хорошо знала.       Потому что сама чувствовала, как отозвалось его тело на моё движение. Чувствовала сквозь джинсы, сквозь его брюки, сквозь все слои ткани, которые вдруг показались нелепой, ненужной преградой.       И, кажется, именно поэтому спросила с совершенно невинным видом, приподнявшись ровно настолько, чтобы видеть его лицо:       — Как?..       Он медленно вдохнул. Шумно, со свистом, будто по кусочкам собирал назад остатки дисциплины. Глаза закрыл на секунду — длинные ресницы дрогнули — и только потом открыл снова.       — Не… не двигай бёдрами.       Вот теперь мне стало жарко уже по-настоящему.       От слов и от их непривычной, почти запретной откровенности. От его подступившего смущения — потому что он отвёл взгляд всего на мгновение, но я заметила, как на скулах проступил тот самый румянец, который я обожаю больше всего на свете. От того, что он вообще произнёс это вслух.       — Неприятно? — спросила я, не удержавшись. Вопрос прозвучал тихо, с той лукавой ноткой, которую я даже не пыталась скрыть.       Он посмотрел на меня. Просто взглянул — и этого было достаточно. В его глазах было слишком много всего: желание, смущение, попытка сохранить лицо и полная, абсолютная капитуляция перед тем, что между нами происходило.       Потом глубоко вдохнул и так же шумно выдохнул, отвернувшись в сторону с тем выражением, которое всегда вызывало во мне смесь нежности, умиления и очень недостойного восторга. Северус пытался вернуть себе самообладание с видом человека, которого вселенная поставила в заведомо проигрышные условия эксперимента.       Я смотрела на него и любила в ту минуту уже не просто сильно, а почти болезненно. До рези в груди. До сжатого горла. До того самого чувства, когда кажется, что сердце сейчас просто не выдержит и разорвётся оттого, что такой человек существует, сидит вот здесь, подо мной, держит меня так, будто я — самое дорогое и желанное, что у него есть.       А потом, когда он снова повернулся ко мне, поцеловала его уже сама. Зарылась пальцами в волосы на затылке — мягкие, чёрные, пахнущие бризом и травами — притянула ближе, не желая больше ни дюйма расстояния между нами.       Он ответил сразу. Если бы я в тот момент стояла, я бы точно не удержалась на ногах. Поцелуй вышел таким, что у меня на секунду вообще исчезло представление о мире за пределами этого пледа, этой поляны и его рук. В нём уже не было прежней осторожности. Только желание, жажда и тот голод, который невозможно скрыть, когда двое слишком долго сдерживались и слишком хорошо чувствуют друг друга.       Его язык скользнул мне в рот, и я выдохнула — или застонала, уже не различая — ему в губы. Руки сами собой сжались сильнее, прижимая его ближе, хотя ближе уже было некуда. Я чувствовала каждый миллиметр его тела — твёрдую грудь, напряжённые мышцы плеч, жёсткие бёдра под своими. Чувствовала, как бьётся его сердце — часто, сильно, в унисон с моим.       Ещё я ощущала то, как изменилось его тело там, где я сидела. Как напряглось, как подалось навстречу моему движению — раньше, чем он сам успел это осознать. И как он дышал — часто, рвано, срываясь на выдохах, которые становились всё глубже с каждым моим вдохом.       Я чувствовала, как сильно он этого хочет. Каждым сантиметром там, где наши тела соприкасались. Каждым движением его бёдер, которые уже не могли оставаться неподвижными. Каждым сдавленным звуком, который он пытался сдержать и уже не мог.       И вдруг с пугающей ясностью осознала, что никакая эйфория от идеально выстроенной магической формулы, от удачного эксперимента, от нового заклинания, получившегося с первого раза, не сравнится с этим. Ни одна победа разума не даёт такого головокружения, как его руки на моей талии, как жар его тела подо мной, как эта близость, как желание, которое уже невозможно подавить и которое — самое опасное и сладкое в мире — полностью взаимно.       Он целовал меня так, будто тоже это понимал. И именно поэтому момент, когда всё вдруг изменилось, показался особенно резким.       Сначала Северус просто замедлился. Не отстранился, не оборвал поцелуй, а будто к чему-то прислушался сквозь меня, сквозь собственное дыхание, сквозь шум крови в висках.       Потом всё-таки отстранился на несколько дюймов.       — Ты слышишь? — спросил он шёпотом мне в самые губы.       Я смотрела на него, всё ещё плохо понимая, где заканчиваюсь я и начинается лес.       — Что?..       Лицо его изменилось мгновенно. Не просто насторожилось — стало по-настоящему испуганным.       — Топот копыт.       И только после этих слов я услышала сама. Сначала далеко. Потом ближе. Глухой, тяжёлый, нарастающий звук, от которого у меня по спине сразу пошёл холод — именно холод, лесной, отрезвляющий. Кентавры.       Я слетела с него быстрее, чем, кажется, вообще возможно было двигаться после такого поцелуя. Одной рукой уже завязывала шарф, другой хватала плед.       Северус палочкой собирал чайник, чашки и корзину с такой скоростью, что любая хозяйка британского дома расплакалась бы от зависти.       — Уходим, — он сказал это тихо, но так, что спорить мне и в голову не пришло.       В следующую секунду его пальцы уже сжали мою руку, и мы побежали. Той же дорогой, которой пришли. Через синее свечение, через тени, через кусты, цеплявшие мантию. Сердце колотилось так, будто не могло решить, от чего именно — от страха или от того, что происходило между нами минуту назад. Сзади топот становился всё громче, всё ближе, и это был уже не волшебный лес, не романтическая поляна, а древнее, сильное, чужое присутствие, рядом с которым мы внезапно снова стали просто двумя очень глупыми студентами.       Мы успели нырнуть за огромный валун как раз вовремя. Я едва не споткнулась, но Северус удержал меня за талию, и мы оба прижались к холодному камню, тяжело дыша. Мимо, всего в нескольких ярдах, пронёсся табун кентавров — быстрый, мощный, тревожный. Я увидела только фрагменты: тёмные крупы, взметнувшиеся хвосты, блеск металла, напряжённые человеческие лица над конскими шеями. Никто из них не смотрел в нашу сторону, но легче от этого не становилось.       Мы сидели неподвижно, пока топот не начал удаляться. Пока не стал тише и… пока не затих совсем. Только тогда я поняла, что всё это время почти не дышала.       — Мы… мы зашли на их территорию? — спросила я шёпотом. Голос всё ещё дрожал, и я ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать.       — Я смотрел по старым картам, — ответил он так же тихо. — Там их граница была совсем глубоко в лесу.       Я слышала, как его дыхание постепенно выравнивается у меня над самым ухом.       — Они могли сдвинуть её для охоты, — и от этого у меня в районе затылка прошёл очередной разряд.       Абсолютно постыдный для такой ситуации, но он был. По какой-то причине резкий и собранный Северус будоражит моё и без того воспаленное сознание даже больше, чем смущенный или теряющий контроль. Но я всё-таки взяла себя в руки.       — Видимо, так и есть, — он вздохнул, всё ещё не отпуская моей руки. Потом уголок его губ чуть дрогнул, от чего мои брови непроизвольно взмыли вверх. — Но… ты посмотрела на кентавров. Как и хотела.       Несмотря на всё, я фыркнула. Тихо, чтобы звук не разнёсся по лесу, но он всё равно услышал.       — План был найти доброго и поговорить…       — Ограничимся только наблюдением, — отрезал Северус беспрекословно.       Я мягко усмехнулась, чувствуя, как остатки паники медленно рассасываются, оставляя после себя странную, почти счастливую слабость.       — Ты становишься похож на оптимиста.       — Да, — Северус посмотрел на меня с тем серьёзным, почти обречённым выражением, которое всегда шло ему ужасающе хорошо. — И мне самому от этого становится страшно.       Мы выбрались из-за валуна и пошли к замку уже не бегом, а быстрым, осторожным шагом. Всё ещё держась за руки. Всё ещё слишком близко друг к другу. И всё ещё с колотящимся сердцем и с тем особенным, почти опьяняющим ощущением, которое бывает после опасности, пережитой вместе.       До границы леса оставалось совсем немного, когда нас окликнул знакомый голос:       — Эй! Студентам нельзя ходить в Запретный лес, да ещё и в такое время…       Я вздрогнула и тут же узнала его. Хагрид вышел из полутьмы навстречу — огромный, лохматый, с этим своим вечным видом человека, который может одновременно воспитать дракона, вынести на руках упавшее дерево и накормить тебя чем-нибудь подозрительным, но сделанным от души. Подойдя ближе, он прищурился, а потом лицо его просияло узнаванием.       — О, ребята! Так это вы?       — Привет, Хагрид! — я абсолютно несдержанно помахала ему рукой, словно наша встреча не предполагала снятие факультетских баллов, наказания и прочих «приятных впечатлений» от одного дикого завхоза. — Давно не виделись!       — Да, давненько, давненько. — Он перевёл взгляд на наши сцепленные руки, на корзину и на плед так выразительно, что мне тут же захотелось раствориться в ближайшем кусте. — Кажись, последний раз, когда вы собирали мяту на опушке. Вы что, устроили… свидание? В таком-то месте?       — Ну, мы… — начала я, совершенно позорно замявшись.       — У нас… специфические предпочтения, — серьёзно ответил ему Северус за двоих.       Хагрид уставился на него несколько секунд, а потом вдруг расхохотался — так искренне и громко, что я сама не удержалась и улыбнулась.       — Простите, — выговорил он, утирая выступившие слёзы. — Некоторых студентов в мои школьные годы съели из-за таких «предпочтений», поэтому лучше выберите другое место. Ладно?       — Хорошо, — согласилась я, всё ещё усмехаясь. Потом, поколебавшись, добавила: — Хагрид, а ты… не выдашь нас Филчу?       Он посмотрел на меня так, будто сама мысль об этом была для него оскорбительна.       — Не выдам, Авелин. — И, как раньше, легко трепанул меня по плечу. — Живы — и хорошо. Но идите аккуратно, не попадитесь.       Мы поблагодарили его и, уже гораздо осторожнее, обошли замок через менее заметный проход. Спрятали вещи в нишу, привели себя в относительный порядок и сделали вид, будто действительно всего лишь заканчивали патрулирование, а не только что устроили одно из самых красивых, опасных и волнующих свиданий в моей жизни.       Однако настоящая трагедия этого вечера настигла нас только у лестницы Когтеврана. Я замерла так резко, будто кто-то швырнул в меня Petrificus Totalus.       — Млечник, — выдохнула я.       Северус тоже остановился. По его лицу, которое ещё четверть часа назад сохраняло завидную собранность даже на фоне приближающегося табуна кентавров, — медленно разлилось выражение человека, внезапно осознавшего весь масштаб постигшей его катастрофы.       — Млечник, — повторил он с такой тихой обречённостью, словно речь шла не о паре светящихся грибов, а о невосполнимой утрате.       И в этот момент я вдруг поняла, что наше свидание, пожалуй, всё-таки прошло идеально. Потому что после светящейся поляны, поцелуев, кентавров, побега и чудом спасённого фарфора нас обоих по-настоящему расстроило только одно — забытый светящийся млечник. И, честно говоря, для нас это почти пугающе правильный финал.