Позорище

      Несрезанный млечник был потерей досадной, но не главной.       Главная проблема шла рядом со мной по коридорам Хогвартса в виде совершенно неприлично ясной памяти. Она не тускнела ни от холодного воздуха, ни от каменных лестниц, ни от нескольких безуспешных попыток занять разум чем-нибудь безопаснее. Например, мыслью о том, что кентавры, по всей видимости, сочли нас недостаточно интересной добычей. Или о том, что Хагрид, к счастью, оказался милосерднее Филча и не устроил из нашей маленькой экспедиции проблему общешкольного масштаба.       Нет, всё это второстепенно. Потому что стоит мне хоть на мгновение ослабить внутренний контроль, я снова чувствую её у себя на коленях.       Тепло её тела. Сбившееся дыхание. То, как она двигалась, поддаваясь желанию — своему и моему тоже. То, как я, вопреки всем попыткам сохранить хотя бы видимость разума, начал получать от этого не просто удовольствие, а нечто куда более опасное — внутреннее согласие.       Вот что пугало по-настоящему. Не то, что именно могло произойти на той поляне, если бы нас не прервали кентавры. А то, что я почти себе это разрешил.       И это «почти» не утешение, а практически издевательство. Последние остатки осторожности всё же удержали меня в нужный момент — но только на самом краю. Внутренне я уже перестал сопротивляться так, как сопротивлялся раньше. Не потому, что внезапно растерял все те смешные, жёсткие, тщательно вбитые в себя правила, которыми столько лет заменял и совесть, и право на слабость. А просто потому, что рядом с ней эти правила начали казаться не защитой, а помехой.       После той ситуации с сывороткой правды всё было иначе. Тогда меня накрыло знакомым, почти спасительным отвращением к себе. Я мог цепляться за него как за доказательство, что ещё не окончательно потерял голову. Мог убеждать себя, что остановился правильно. Что ещё немного — и я бы унизил её, напугал, навредил. Тогда стыд хотя бы создавал иллюзию порядка.       Теперь порядка нет. Теперь, перебирая в памяти каждую секунду той сцены, я не чувствую ни стыда, ни отвращения к себе.       Смущение — да. Раздражение на собственное тело, которое вело себя слишком честно и слишком очевидно, — безусловно. Тревогу — тем более. Но не стыд.       Хуже того — я ощущаю почти удовлетворение. Как если бы какая-то давно загнанная, слишком взрослая и слишком живая часть меня наконец подняла голову и с опасным спокойствием признала: да, именно этого я и хотел. Хотел её так близко. Хотел держать её в своих руках не как отвлечённую романтическую идею, а как самую реальную, тёплую и желанную девушку на свете. Хотел чувствовать, как она откликается на меня всем телом. Хотел знать, что она с такой же безошибочной точностью ощущает моё желание, как и я — её.       Даже сквозь одежду. Эта мысль отозвалась во мне с такой ясностью, что пришлось стиснуть зубы.       Потому что я действительно чувствовал её. Тот жар. Ту дрожь. То, как она сама уже, кажется, перестала понимать, где заканчивается осторожность и начинается нечто, от чего потом будет очень трудно отступить, не оставив на себе следов. И, Мерлин свидетель, я понимал её слишком хорошо. Потому что сам в ту минуту был ничем не лучше. Или хуже — смотря с какой стороны смотреть на вещи.       И она чувствовала меня ничуть не меньше. Даже сейчас одного воспоминания о том, как она сдвинулась у меня на коленях и что именно за этим последовало, хватало, чтобы концентрация начинала работать с перебоями.       Хуже всего то, что мне хочется закончить то, что мы с таким упорством каждый раз пытаемся начать и каждый раз, по милости судьбы, не доводим до конца.       И именно поэтому мне нужно получить благословение Абраксаса. Хотя бы в ближайший год.       Не когда-нибудь потом, в абстрактном взрослом будущем, где всё якобы как-нибудь образуется. Не после того, как я стану достаточно богат, влиятелен и перестану вызывать в чистокровных гостиных желание немедленно проверить, не украл ли я столовое серебро.       А быстро. Потому что ещё год — это, вероятно, максимум того, что мы оба сможем выдержать, не сойдя с ума от разлуки. Потому что свободная Авелин Малфой, только что окончившая школу, слишком быстро станет для окружающих чем-то вроде праздничного блюда, выставленного на семейный стол. Кейтлайн не понадобится много времени, чтобы снова начать подбор «достойных кандидатов». И чем дольше это будет тянуться, тем плотнее вокруг Авелин начнут стягиваться чужие планы, чужие представления о том, что для неё «лучше», чужая воля, которая всегда так уверенно называет себя заботой.       Проблема, разумеется, заключается ещё и в том, что за год я вряд ли заработаю хотя бы десятую долю того, чем Малфои распоряжаются между завтраком и обедом. Даже если буду варить самые редкие и дорогостоящие зелья без перерыва на сон, еду и элементарное человеческое достоинство.       Но дело здесь абсолютно не в вожделении. Если бы всё упиралось лишь в телесное желание, это хотя бы поддавалось привычному презрению к себе. Но рядом стоит другое — мысль о разлуке.       После школы Авелин исчезнет из моей повседневности. Мы оба прекрасно это понимаем. И оба слишком упрямы, чтобы произнести вслух.       Боль от этого давно уже перестала быть умозрительной. Я мог бы, конечно, для красного словца сравнить её с вырванным сердцем и потом самому же удивиться собственной романтичности. Но это ужасно неточно. Сердце — образ слишком литературный. Слишком благородный. Слишком красиво страдающий.       Для меня это скорее напоминает лёгкие. Потеря сердца — мгновенная смерть. А здесь же всё иначе: жить без Авелин я, конечно, буду. Ходить, говорить, работать, даже, вероятно, делать вид, что вполне функционирую. Но спокойно дышать уже не смогу. И вот это ближе к правде, которую я не могу загнать в знакомый угол рациональности.       Я дошёл до гостиной Слизерина в состоянии, которое сложно было назвать душевным равновесием. Скорее уж контролируемым внутренним бедствием. И потому сначала даже не сразу понял, что дверь распахнулась раньше, чем я успел к ней прикоснуться.       На пороге стоял Люциус. И одного взгляда на него хватило, чтобы остановиться.       Он был взволнован так сильно, что не мог этого скрыть. Для большинства людей это не выглядело бы чем-то исключительным. Для Люциуса Малфоя — почти трагедия. Он умеет носить раздражение как мантию, презрение — как драгоценность, а злость — как безупречно отточенный аксессуар. Но сейчас на нём не было ничего из привычного набора. Только напряжение, сбитое дыхание и какой-то почти неприкрытый страх.       — Где ты был?! — он подлетел ко мне вплотную. — Нет, где вы были?! Я обошёл всю школу, но не нашёл ни тебя, ни Авелин, я…       Он оборвал себя на полуслове, словно только сейчас заметил, насколько близок к тому, чтобы окончательно потерять лицо.       Я молча смотрел, как он пытается выровнять дыхание после приступа паники.       После приступа паники. Люциус Малфой. Это было настолько странно, что я даже не сразу понял, с какой стороны подступиться к вопросу.       — Ты чего, Люциус? — спросил я наконец. — Мы были… на свидании. Это запрещено?       Он моргнул, как будто услышал нечто до неприличия простое.       — Свидании? — повторил он с тем выражением, с каким обычно повторяют слово, которое в контексте разговора кажется почти оскорбительно нормальным. Потом чуть заметно выдохнул. — И всё? Авелин в башне?       — Конечно, в башне. Где же ей ещё быть…       Он на мгновение прикрыл глаза. Только на мгновение. Но и этого хватило, чтобы я увидел, как из него уходит самый острый спазм напряжения.       — Послушай меня, Северус, — резко сказал он.       Начал строго, почти по привычке, но тут же осёкся. Провёл ладонью по лицу — усталым, совершенно нехарактерным для себя жестом — и заговорил уже спокойнее:       — Нет, точнее… исполни мою просьбу.       — Какую? — спросил я, всё ещё не понимая, что именно могло довести Люциуса Малфоя до состояния, близкого к истерике. Джинсы Авелин он, во всяком случае, пережил с куда большей выдержкой.       Он помедлил. Очень недолго, но достаточно, чтобы я понял: ему тяжело не просто говорить. Ему тяжело вообще стоять здесь и просить меня о чём бы то ни было.       — Если… — начал он и замолчал.       Я терпеливо ждал, как человек, которого возвели в категорию лучших друзей.       — Есть вещи, — продолжил он наконец, тщательно подбирая выражения, — которые в некоторых семьях не прощают никогда. Глупости, совершённые из упрямства, из гордости, из чувства… свободы. Скандалы, после которых человека не наказывают, а стирают.       Я нахмурился.       — Не уверен, что ты сейчас выражаешься достаточно отчётливо даже по меркам аристократов.       На лице Люциуса дёрнулось что-то похожее на раздражение, но тут же погасло.       — Если… если когда-нибудь Авелин предложит тебе… — слова явно давались ему через силу. — Если она попросит тебя… — голос его стал тише. — Сбежать, откажись… Нет, вряд ли ты сможешь, но хотя бы…       — Подожди, — я попытался уложить услышанное в нечто внятное. — Ты подумал, что мы… сбежали? Но… почему? Зачем вообще…       Люциус отвернулся на полоборота, будто сам ненавидел этот разговор.       — Потому что так… уже поступила дочь одной очень уважаемой семьи. И Авелин знает… эту историю. Да, в вашем случае это был бы… самый унизительный, но при этом самый простой способ быть вместе. Но, Северус, я… — он сглотнул. — Я прошу тебя, как друга, не соглашайся, если она это предложит.       Несколько секунд я просто смотрел на него. В каком-то отвратительно извращённом смысле я даже понимал его логику. Понимал настолько, что это понимание мне сразу не понравилось. Потом медленно спросил:       — С чего ты взял, что она вообще это сделает…       — Я знаю свою сестру. И слишком хорошо, — он тяжело вздохнул и отвёл взгляд, как будто готовился к исповеди. — И я… уже всё испортил. Испортил достаточно давно, просто этого не осознавая. Но сейчас… я не хочу потерять её окончательно. Не хочу, чтобы её вычеркнули из Малфоев, словно её никогда и не было. Потому что она… она же чтит наш род, нашу историю, даже больше меня самого. Она знает всех наших предков до десятого колена, любит Уилтшир, она…       — Люциус, — перебил я этот поток неожиданной откровенности. — Что ты сделал на каникулах?       Это был тот самый вопрос, которого я избегал уже несколько месяцев. Хотя, если быть точным, избегал не вопроса, а его прямоты.       Я видел слишком многое. То, как Люциус вдруг начал странно интересоваться делами сестры, её самочувствием, бытовыми мелочами, которые раньше счёл бы ниже своего достоинства, не считая случаев проявления обскурности. То, как он вёл себя на уроках и в Большом зале — неуклюже, почти виновато, будто ему… стыдно.       А Люциусу Малфою стыдно не бывает никогда. Он не испытывает стыда — он создаёт его вокруг себя, как атмосферное давление, в котором всем остальным становится неловко за собственное существование.       И всё же в последние месяцы я видел в нём именно это. Стыд.       Он замолчал. Я почти физически почувствовал, как в нём снова опускается тяжёлая внутренняя заслонка, за которой у старых семей хранятся их главные тайны, уродства и красивые оправдания для них.       Потом лицо его собралось обратно — не до конца, но уже заметно.       — Я сделал то, что считал правильным, — ответил он твёрже. — И до сих пор так считаю. Но я не подумал о том, что Авелин этого не просила. Однако… я всё же надеюсь, что в будущем она изменит своё отношение.       Разумеется. Даже раскаяние у Люциуса оформлено как тщательно отредактированная правота.       Я не стал настаивать дальше, потому что уже слишком хорошо его знал. Он никогда не признается в вещах, касающихся некоторых аспектов их семьи, — тех, о которых я пока могу только гадать. И не из-за неспособности на откровенность. А потому что для Малфоев признание некоторых вещей равносильно вскрытию фамильного склепа на публике.       Поэтому я только тяжело вздохнул.       — Хорошо, я… обещаю, что даже если Авелин посетит такая мысль, я её отговорю.       Он выдохнул с таким облегчением, что стало неловко.       — Спасибо, Северус.       Мы ещё несколько секунд стояли молча. Потом Люциус ушёл, а я остался на месте с крайне неприятным ощущением, что этот разговор оказался вовсе не таким абсурдным, каким должен был быть.       Потому что я не верил, что такая мысль может посетить Авелин на самом деле. Она действительно очень любит свою семью, хоть вслух говорит обратное. Да, отношения с матерью, отцом и братом у неё сложные, болезненные, местами попросту уродливые — но оставить их, вычеркнуть себя из собственной истории, отрезать Уилтшир, имя, дом, предков, привычный мир… Нет. Это казалось невозможным.       И всё же ночью, лёжа без сна в тишине подземелий, я внезапно понял, что думаю вовсе не о вероятности такого предложения, а о цене собственного ответа.       Сначала — конечно, категоричный отказ с моей стороны. Трезвый, подробный, убедительный. Я бы привёл десятки доводов. Напомнил бы о последствиях. О репутации. О том, что побег не делает человека свободным — он лишь делает его удобной историей для чужих ужинов. О том, что её превратят не в женщину, выбравшую любовь, а в позорный анекдот, который будут пересказывать шёпотом, смакуя чужое падение под видом скорби о нравах.       Я бы говорил разумно. Вероятно, даже жёстко. Но если бы она настояла… Если бы посмотрела на меня своими невозможными серыми глазами и сказала, что уже всё решила…       С ужасом понял, что мог бы согласиться. Не из слабости перед её «пожалуйста, Северус», а из эгоизма. Из желания, слишком тёмного и слишком человеческого, чтобы его приукрашивать красивыми словами. Желания забрать её из семьи, где ей душно, тесно и тяжело. Желания стать для неё не утешением, не убежищем на пару часов, а единственным местом, куда она сможет уйти навсегда. Желания знать, что после этого она будет принадлежать только самой себе… и, страшно признать, ещё немного — мне.       Именно поэтому делать этого нельзя. Я получу благословение любой ценой и сделаю всё правильно. Женюсь на ней так, как полагается в их мире, каким бы абсурдным, высокомерным и неудобным этот мир ни был.       Даже если не могу пока произнести подобную мысль вслух, не то что оформить в слова перед ней самой.

***

      День перед экзаменами выдался удивительно спокойным. Настолько, что это само по себе уже внушало подозрения.       В оранжерее было тепло, влажно и тихо. За стеклом висел сероватый предгрозовой свет, а внутри воздух пах землёй, зеленью и чем-то едва уловимо пряным от её чая. Мы сидели рядом за столом, окружённые пергаментами, конспектами и аккуратными рядами горшков, которые за последние месяцы успели стать для меня чем-то вроде второй, куда более честной биографии.       Авелин перелистнула страницу и, не поднимая глаз, спросила:       — Чем ты хочешь заниматься после школы? — вопрос прозвучал буднично. Даже слишком.       Я отложил перо.       — Работой в лаборатории, — ответил я. — Экспериментальные зелья, если повезёт. Слизнорт уже предложил мне место младшего ассистента в исследовательской лаборатории при «Слаг и Джиггер». Не постоянную ставку пока, но… старт вполне приличный.       Авелин улыбнулась, не поворачиваясь. Наверное, подумала о том, что даже от Слизнорта может быть какая-то польза.       — Тебе это подходит, — сказала она тихо.       Я же посмотрел на неё внимательнее.       — А ты?       Небольшая пауза. Потом она пожала плечом так, словно эта информация не стоит потраченных на неё слов и воздуха.       — На пятом курсе я хотела работать в Отделе международного магического сотрудничества, — ответила она бесцветно. — Работать в Европе или Австралии…       Что-то внутри у меня мгновенно сжалось. Европе? Австралии?       — Ты хочешь уехать? — Я сам услышал тревогу в собственном голосе и не смог её скрыть.       Она подняла на меня глаза. На мгновение мне показалось, что в них мелькнуло что-то усталое.       — Нет, я отказалась от этой идеи, — она хмыкнула, будто не могла или не хотела озвучить вслух то, что действительно имеет в виду. Потом добавила: — Хотя мысль сбежать из поместья до сих пор кажется мне слишком заманчивой.       У меня внутри всё похолодело. И не потому что она сказала это прямо. Как раз наоборот — потому что в этих словах не было бравады. Только усталость, которую она обычно прячет под иронией, язвительностью и экспериментальными заклинаниями сомнительного характера.       И вдруг всё приобрело пугающе конкретные очертания. Не теоретический скандал из рассказа Люциуса. Не отвратительная чистокровная страшилка. А вполне реальная мысль, которая уже хотя бы однажды приходила ей в голову — как приходит мысль о воздухе человеку, уставшему задыхаться.       Я сделал медленный вдох. Нет. Ни в коем случае. Ни за что.       — Лучше… этого не делать, — сказал я наконец вместо тех жестких формулировок, что заучил на случай этого разговора.       Она молчала, глядя на меня выжидающе и немного недоуменно. Мне пришлось продолжить, иначе фраза прозвучала бы слишком голо и странно.       — Побег из дома не даст свободы, — произнёс я ровно, хотя каждый следующий довод давался с усилием. — Только меняет форму зависимости. Это будет выглядеть не как решение, а как скандал, которым все с удовольствием воспользуются. И против тебя, и… — я оборвал себя на полуслове. — В общем, это нецелесообразно.       Авелин ещё несколько секунд смотрела на меня. И в эти несколько секунд мне почти физически хотелось сказать что-нибудь другое. Что-нибудь глупое, опасное, честное. Например: если однажды ты действительно не выдержишь, я сделаю всё возможное, чтобы ты не сожалела. Или: я приму и поддержу любое твоё решение. Но, разумеется, ничего подобного я не сказал.       Потом она хмыкнула — негромко, без насмешки — и пожала плечами, словно всё это ей абсолютно безразлично.       — Да, ты прав. Это было бы нецелесообразно.       И мы вернулись к материалам. Но тревога уже никуда не делась. Она просто засела где-то глубоко внутри меня и осталась там до самого вечера и даже следующего утра.       Экзамены прошли на удивление стремительно. Даже слишком стремительно для события, к которому все шли столько лет. Словно кто-то просто взял и вырвал из времени несколько последних недель, не спросив, готовы ли мы с этим смириться.       Неожиданно наступил день выпуска. Последний день.       Оранжерея выглядела так, будто и сама не до конца понимала, что происходит. Повсюду стояли коробки, свёртки, аккуратно подписанные свёртки с корнями и горшки, ожидающие перемещения. Белладонна, которую она подарила мне с таким видом, будто вручает признание в чувствах под видом ботаники. Аконит. Диттани. Базилик. Её фикус, вызывавший у меня стойкое недоумение уже одним фактом своего существования.       Мы собирали всё это молча, но не потому что сказать было нечего. А потому что любые слова в такой день мгновенно начинали звучать хуже правды.       Я складывал уменьшенные горшки в коробку, стараясь делать это методично, почти механически. Авелин рядом перебирала пергаменты, баночки, какие-то мелочи, привязанные к нашей общей истории здесь, — и от каждого движения в груди поднималась та самая тупая тяжесть, которая давно уже не имела ничего общего с обычной грустью.       Тишину она нарушила первой.       — Северус.       Я обернулся.       — Да?       Она стояла у стола, держась пальцами за край деревянной поверхности так, будто ей нужна была точка опоры.       — Мы же… сможем видеться после школы? — спросила она вроде бы как обычно, но с нескрываемой горечью. — У нас есть наш пергамент, но…       Голос у неё стал чуть тише на последнем слове. И от этого простого «но» у меня внутри что-то болезненно сжалось.       Мне вдруг до нелепого ясно представилось всё то, чего больше не будет: её шаги в коридоре раньше, чем я её увижу; то, как она без спроса берёт мою чашку и делает из неё глоток, а потом с царственным видом объявляет мой чай недостаточно сладким; её волосы на фоне тусклого оранжерейного света; её рука у меня на рукаве; её голос, который я научился различать в любом шуме и который, похоже, давно уже стал для меня отдельной формой дома.       — Будем. Конечно, будем, — ответил я сразу и слишком резко, будто хотел не просто успокоить её, а отогнать саму возможность сомнения. Подошёл ближе и взял её за руку. — Просто… не каждый день, но я… что-нибудь придумаю.       Она подняла на меня глаза, и от трепетности в её взгляде у меня что-то закололо под рёбрами.       — Обещаешь?       — Обещаю, — сказал я чётко. Поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки пальцев — медленно, словно этим жестом можно было скрепить собственные слова прочнее любой клятвы. — Не волнуйся, я… сделаю для этого всё возможное.       Авелин улыбнулась уголками губ, шагнула ко мне и обняла, припадая к груди. Я сразу же обхватил её в ответ — крепче, чем следовало бы, но уже не в состоянии изображать сдержанность там, где она давно перестала меня спасать.       — Хорошо, Северус, — пробормотала она. — Я буду ждать.       Я закрыл глаза и уткнулся щекой в её волосы.       Лаванда, гвоздика, тепло, её дыхание у меня под воротником. И совершенно невыносимая мысль о том, что этого больше не будет каждый день. Словно время уже начало отнимать её у меня, а я не имею права дать ему ни единого шанса.