Позорище

      Я верю Северусу. Не в том наивном, книжно-идиотском смысле, где девушка сидит у окна, прижимает руки к сердцу и повторяет себе, что любовь всё выдержит, как будто это заклинание срабатывает от одного количества патетики на квадратный дюйм. Нет. Просто я слишком хорошо знаю, что если он сказал, что найдёт способ, значит, будет искать до тех пор, пока либо не найдёт, либо не вывернет наизнанку половину магической Британии в процессе.       Но проблема заключается в том, что даже это знание никак не отменяет тоску. Она поселилась где-то под рёбрами сразу после выпуска — не театральная, не громкая, а вязкая и удивительно бытовая. Вроде бы ничего страшного не случилось. Мир не рухнул. Хогвартс не провалился под землю. Мы не умерли, не поссорились, не расстались, не были насильно выданы замуж и не совершили ничего иного, что обычно любят подсовывать читателю как достойную причину для страданий.       И всё же что-то закончилось. Я ощущала это в самых унизительно мелких вещах. В том, что никто не ждёт меня в оранжерее с чашкой чая и выражением лица, будто я одновременно бедствие, привычка и нечто жизненно необходимое. В том, что теперь, чтобы сказать ему хоть пару слов, нужно не просто повернуть голову, а тянуться к пергаменту, как к спасательному кругу.       Романтика, если вдуматься, крайне неэкономный по нервам жанр.       С Пандорой я прощалась в башне чуть дольше, чем следовало бы, и куда тише, чем хотелось. Она сияла тем самым особенным светом, который появляется у людей, когда их жизнь решает не издеваться над ними хотя бы пару месяцев подряд. Ксено рядом тоже выглядел подозрительно счастливым — то есть как человек, которому либо очень повезло в любви, либо он окончательно сошёл с ума, и разница между этими состояниями, если быть честной, всегда тревожно невелика.       — Оставь себе один из дневников, — сказала я, протягивая ей переплетённую тетрадь с чарами, пометками, схемами и двумя особенно удачными рецептами, которые мы изобрели в припадке академического восторга и неумения вовремя ложиться спать. — В конце концов, это наше совместное детище. А любая приличная мать обязана хотя бы иногда делить опеку.       Пандора прижала дневник к груди так трепетно, будто я вручала ей не записи по магии, а семейную реликвию с проклятием в подарок. Хотя это и была наша общая реликвия — история дружбы, маленьких приключений, авантюр, наказаний от Флитвика, которые мы всегда разделяли вместе, и, конечно, любви.       — Кстати о детищах, — сообщила она заговорщицки, — мы с Ксено решили пожениться осенью.       Я моргнула.       — Вы так быстро дошли до этой стадии? Я думала, у вас ещё хотя бы месяц уйдёт на обсуждение того, в какой именно стороне света должен стоять чайник, чтобы энергия дома была дружелюбнее.       — Очень смешно, — Пандора пихнула меня локтем, но улыбалась так счастливо, что это не производило должного обидного эффекта. — Мы уже даже дом нашли. Очень милый, кстати. Рядом с Оттери-Сент-Кэчпоул. Там сад, старый камин и ужасно кривые окна, но это даже красиво.       Ксено, разумеется, просиял ещё сильнее.       — И пруд! — вставил он с таким энтузиазмом, будто речь шла о фамильной сокровищнице.       — И пруд, — терпеливо согласилась Дора. — Да, я помню.       Я смотрела на них и улыбалась. Совершенно искренне, кстати. Я правда за неё рада. За них обоих. За их пруд, кривые окна, будущую свадьбу и за эту невозможную, почти оскорбительно нормальную жизнь, которую им позволили получить без предварительного унижения, кровавого ритуала и вмешательства Тома Реддла.       И, наверное, именно поэтому в груди стало ещё тоскливее. Я бы тоже хотела так. Не дом с прудом — хотя, если уж быть честной, в пруде нет ничего плохого. Я бы хотела, чтобы в нашей с Северусом жизни всё оказалось просто. Плохо продуманно, скромно, тесно, где-нибудь в доме с осыпающейся штукатуркой и подозрительным количеством плесени в углу — да пожалуйста. Но просто. Без необходимости думать о родах, статусе, войне, Томе Реддле и о том, как именно не дать миру сожрать человека, которого любишь.       Судьба, как обычно, в ответ только мерзко ухмылялась. В Малфой-мэноре тоска быстро перестала быть главной проблемой.       Во-первых, потому что дома ею никто не интересовался. Во-вторых — потому что у поместья внезапно появился новый любимый жанр: странное, почти благоговейное внимание ко мне.       Отец изменился. Нет, не настолько, чтобы можно было ткнуть в него пальцем и сказать: «Смотрите, Абраксас Малфой внезапно решил стать заботливым родителем, срочно зовите целителей, случай безнадёжный». К несчастью, всё было куда тоньше, а потому и неприятнее.       Он стал… почтительнее. Не добрее — упаси Мерлин. Не милее и не теплее. Просто смотрел теперь иначе. С большей сосредоточенностью. С таким видом, будто я внезапно превратилась не в дочь, с которой нужно как-то жить, а в редкий магический артефакт, требующий правильного хранения и бережного обращения.       За обедом он спрашивал о моём самочувствии так, как раньше спрашивал Люциуса о результатах на экзаменах. Однажды принёс мне книгу по теории высокоуровневых чар лично — сам, без эльфа, — и это было настолько противоестественно, что я минуты три смотрела на переплёт с искренним подозрением, не спрятана ли внутри морализаторская записка.       Книга, к сожалению, оказалась просто книгой. Очень хорошей, что особенно оскорбительно.       Шульте тоже стал появляться чаще. Чаще, чем вообще было нужно человеку, который в предыдущие годы видел меня примерно по графику «обскурность/срыв/угроза смерти/проверка состояния раз в месяц». Теперь он приходил с педантичной регулярностью, слушал пульс, задавал вопросы, измерял что-то чарами, давал рекомендации, будто я не вполне взрослая волшебница, а хрупкая драгоценная ваза с трещиной по боку.       И, разумеется, отец принёс ещё бусины еремеевита. Я перебирала их в пальцах потом у себя в комнате, глядя, как прохладные голубоватые камни ловят свет, и думала, что у иронии, должно быть, где-то существует отдельный кабинет, в котором она ежедневно сочиняет для моей жизни наиболее издевательские варианты символизма. Еремеевит сдерживает опухоль, не давая ей расползтись по сердцу слишком свободно. Делает меня безопаснее. Удобнее. Тише. И именно поэтому теперь его принесли мне почти с заботой. Как… трогательно.       Раньше моя обскурность была семейным позором. Теперь она, по-видимому, повысилась в стоимости и стала активом. Но я этим особо не обольщалась.       С переменами в доме всё было слишком очевидно. Слишком синхронно. Слишком похоже на подготовку к чему-то, о чём мне ещё не сообщили официально, но уже начали переставлять мебель вокруг. И я достаточно хорошо знаю, кто именно стоит в центре этой новой расстановки.       От Тома Реддла не сбежать. Это, пожалуй, первая по-настоящему честная мысль, которую я позволила себе.       Можно, конечно, мечтать о красивом обратном. О том, что если сидеть тихо, не привлекать внимания, не высовываться, не показывать лишнего, то монстр, возможно, заинтересуется кем-нибудь другим. Какое-нибудь иное редкое животное, какой-нибудь другой полезный дар, какой-нибудь иной чистокровный род, готовый торжественно выдать ему своё странное дитя на блюде с гербом.       Но надежда на это была бы уже не смелостью, а идиотизмом.       Он видит меня. А я — к собственному глубочайшему раздражению — слишком хорошо понимаю, что это значит.       Стало быть, остается не бежать, а держаться на виду. Достаточно близко, чтобы его тщеславие, самодовольство и привычка всё объяснять тем, кого он считает своей будущей собственностью, начали работать против него самого. У меня уже есть диадема, хоть для сохранности всё ещё спрятанная в школе, но одной её для человека, который методично разбрасывает куски собственной души по миру, очевидно, недостаточно. Я не знаю, сколько их вообще. Не знаю, где остальные. Не знаю даже, закончена ли его коллекция или он ещё в творческом процессе. Это раздражает меня до зубовного скрежета.       Значит, нужно слушать. Смотреть. Запоминать. Терпеть. От последнего особенно сильно хочется кого-нибудь убить.       Честно говоря, я не ожидала, что судьба так быстро подхватит этот мой внутренний план и немедленно сунет меня в самый его центр.       Вечер начался вполне невинно. То есть ровно настолько невинно, насколько вообще может начинаться что-либо в Малфой-мэноре, где за спокойной сервировкой, отполированным серебром и идеальной осанкой матери почти всегда скрывается какая-нибудь новая форма психологического насилия.       Я сидела у себя, разбирая книги и делая вид, что лето после выпуска — это не прелюдия к личному бедствию, а обычный сезон, в который приличные девушки читают научные трактаты, пьют чай и не думают о том, что их жизнь постепенно превращается в стратегическую карту военных действий.       Пергамент лежал рядом раскрытым. Наш с Северусом. Я то и дело ловила на нём взгляд, как будто от одной силы желания на нём могли проступить слова.       Стук в дверь прозвучал резко, почти деловито. Я успела только сказать «Войдите» и спрятать пергамент в ящик стола, прежде чем в комнату шагнул отец.       Сам. Без эльфа. Без предварительного оповещения. Без того ледяного, отстранённого величия, которым он обычно обставлял даже самые бытовые семейные разговоры. А это уже плохой знак.       — Приведи себя в порядок к ужину, — сказал он. — У нас будет гость.       Я подняла голову от книги.       — Насколько «гость»? В пределах «дальний родственник, которого я не обязана помнить в лицо» или «надень платье, улыбку и волю к жизни, потому что от этого зависит репутация рода»?       Абраксас усмехнулся уголком рта. Не улыбнулся — отец, разумеется, не настолько повредился рассудком, — но что-то близкое к признанию корректности формулировки.       — Второе.       Что ж. Я ценю честность в человеке, особенно если она служит прологом к моему моральному уничтожению.       — И кто же удостоил нас такой чести?       Он помедлил ровно на полсекунды. Слишком мало для обычного наблюдателя. Достаточно для меня. Пожалуйста, пусть это будут Блэки. Я даже согласна на Рабастана Лестрейнджа и его дикую семейку, только бы не…       — Лорд Волан-де-Морт.       Мир на мгновение сделался очень тихим. Не образно, а буквально. Как будто всё вокруг — шорох листвы за окном, собственное дыхание — вдруг отступило на шаг, давая этой новости пространство войти в комнату полностью и без помех.       Я не сразу поняла, что сжала край страницы так сильно, что чуть не порвала её. Никогда бы не подумала, что буду желать визита Вальбурги даже где-то на подкорке сознания. Вот до чего доводит безысходность.       — Сегодня? — спросила я и сама порадовалась тому, насколько ровно прозвучал голос.       — Сегодня, — подтвердил отец так воодушевлённо, насколько вообще умел примерять на себя это состояние.       Конечно. С чего бы судьбе давать мне хотя бы неделю на адаптацию к новому кошмару, если можно подать его сразу, горячим, к ужину.       — Он придёт один? — зачем-то уточнила я, хотя его возможная компания меня абсолютно не волнует. Там вряд ли может быть кто-то приятнее чёрной плесени, обитающей в сырых подвалах.       — Это имеет значение? — отец изогнул светлую бровь. Действительно, глупый вопрос. Ведь в их парадигме никто, кроме Тома Реддла, не имеет особого значения.       — Для количества возможных путей отступления — да.       Отец посмотрел на меня тем самым взглядом, в котором ещё недавно было только раздражение, а теперь всё чаще проступало что-то другое. Напряжённое. Оценивающее. Почти настороженно-бережное.       — Не заставляй меня повторять, Авелин, — произнёс он твёрже, без намёка на отеческое сочувствие. — Будь внизу через сорок минут.       Он вышел, оставив после себя знакомый запах дорогого табака, сдержанного давления и семейной катастрофы.       Я посидела ещё несколько секунд неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь так, будто при достаточной концентрации можно было превратить её в портал, ведущий в какую-нибудь иную реальность. В ту, например, где я не живу в доме, который так любезно распахивает двери перед Томом Реддлом. Или хотя бы в ту, где семейные ужины ограничиваются пассивной агрессией матушки и дискуссиями о преимуществах чистокровного жениха. Но, увы, магия не работает по принципу «мне очень надо».       Пришлось встать и начать готовиться к ужину с чудовищем. Подготовка прошла в том привычном для Мэнора режиме, когда тебе даже не нужно задавать вопросы — дом уже сам решил, в каком платье ты должна испытывать ужас, как именно должны лежать волосы и сколько усилий следует потратить, чтобы выглядеть достойно в момент личной катастрофы. Матушка, разумеется, взяла на себя руководство процессом с тем собранным вдохновением, которое у неё обычно вызывают либо большие приёмы, либо необходимость спасать репутацию семьи от живых родственников.       Честно говоря, после получаса этой деятельности мне было уже почти всё равно, кто именно появится за столом. Это, к сожалению, оказалось временным облегчением.       Ужин шёл ровно настолько отвратительно, насколько и должен. Вежливая беседа. Министерство. «Будущее Британии». Сдержанные реплики матушки. Сияние Люциуса, который, по-моему, был в шаге от того, чтобы начать светиться в темноте от счастья. Всё как обычно, если не считать того, что за столом сидел человек, способный в любой момент убить половину присутствующих просто из любопытства. И, как выяснилось, любопытство у него вполне живое.       Он довольно долго рассматривал меня между репликами о политике и каких-то будущих перестановках, о которых мужчины за столом говорили с тем возбуждённым видом, с каким обычно обсуждают скачки, убийства и удачные брачные договоры. Я держала окклюменцию ровной, улыбалась в нужных местах и мысленно отсчитывала, сколько секунд прошло с начала ужина и сколько ещё человеческая психика способна вынести без прямого побега в окно.       Потом Реддл отложил бокал и обратился к отцу так непринуждённо, будто собирался попросить перечницу.       — Как мы выяснили, Абраксас, у твоей дочери весьма… необычные способности.       — Да, милорд, — отец, уже научившийся в его присутствии выглядеть одновременно гордым и почтительным, коротко кивнул. — Но её магия требует осторожности. Её здоровье…       — Разумеется, — мягко перебил Реддл. — Именно поэтому мне и хотелось бы увидеть её возможности более предметно.       Я почувствовала, как пальцы под столом сомкнулись сильнее. Отец напрягся. Не драматично, не заметно для постороннего. Просто плечи стали чуть жёстче, пальцы плотнее сомкнулись на ножке бокала. А Люциус на соседнем месте неожиданно стал на тон бледнее.       — Возможно, это не лучшая идея прямо сейчас, милорд. Авелин утомлена выпуском и экзаменами, — он сделал паузу, увидев, как мрачнеет взгляд Тома от его отказа. — Но… если вы хотите увидеть проявление её силы, я бы… предпочёл присутствовать.       Реддл повернул голову так плавно, что в этом движении было что-то почти гипнотическое. Потом посмотрел на него с почти дружеским изумлением.       — Неужели ты не доверяешь мне свою дочь, Абраксас?       Тишина за столом стала плотной, как бархат на закрытом гробе. Отец выдержал паузу ровно столько, сколько позволяли инстинкт самосохранения и родовая гордость.       — Разумеется, доверяю, милорд.       — Вот и прекрасно, — так же мягко ответил Реддл. — Тогда, думаю, нам с Авелин будет удобнее поговорить наедине.       «Поговорить». Какая очаровательная формулировка.       Я поднялась из-за стола сама, прежде чем отец успел сделать вид, будто это его решение. Если уж мне предстоит стать участницей очередного представления, я собираюсь войти в него на собственных ногах.       Он отвёл меня в один из дальних залов — высокий, пустой, с длинными окнами и достаточным количеством свободного пространства, чтобы человеку с дурными намерениями хватило места для фантазии. Отвёл так, словно это его собственное поместье, а не мой дом. По дороге у меня родился вопрос, где это чудище вообще обитает, если постоянно у кого-то ужинает.       — Что именно вы хотите увидеть, милорд? — я остановилась у середины комнаты и повернулась к нему.       — Тебя без привычных ограничений, — ответил он спокойно.       Я удержала лицо от гримасы отвращения. Он сделал ещё шаг, и воздух вокруг словно стал плотнее. Не за счёт физической угрозы — хотя и она, разумеется, прилагалась, — а за счёт той липкой, вязкой тьмы, которая всегда тянулась за ним шлейфом. Как запах дорогого яда. Как тень от вещи, которая давно перестала быть человеком, но всё ещё зачем-то носит человеческое лицо.       — Ты слишком хорошо держишь себя в руках, — произнёс он почти одобрительно. — Для юной девушки это похвально. Но иногда контроль бывает просто другой формой страха.       — Возможно, милорд, — ответила я бесцветно. — Но страх всё же полезнее беспечности.       Реддл усмехнулся одним уголком губ.       — Посмотрим.       И поднял палочку. Первая вспышка была такой быстрой, что я успела только отбить её на чистом инстинкте.       — Protego!       Щит встал неровно, на полсекунды позже, чем следовало бы, и от удара руку обдало болезненной дрожью до локтя. Не смертельно. Просто достаточно, чтобы сразу понять: он не шутит, не проверяет меня для проформы и не собирается удовлетворяться лёгким фокусом в духе «передвинь вазу без палочки».       Второе заклятие пошло снизу. Третье — сбоку. Четвёртое ударило в пол рядом, так что по камню побежала трещина. Я отступила, отбивая одно за другим, чувствуя, как подол платья мешает, как воздух в лёгких становится слишком горячим, как тело начинает работать быстрее мысли.       — Милорд, — выговорила я между двумя щитами, — если вы хотите оценить мои навыки, полагаю, можно выбрать менее… радикальный формат.       — Нет, — возразил он нарочито спокойно, но при этом властно. — Нельзя.       Следующее заклятие оказалось тоньше предыдущих. Не сильнее — хуже. Оно было рассчитано не на прямой урон, а на срыв темпа. На то, чтобы заставить меня выбрать между правильной защитой и быстрым движением. И только тогда я окончательно поняла, что он делает. Не пытается ранить. Не пытается победить.       Он загоняет меня в то состояние, где привычный контроль начинает трещать по краям. Где магия, слова, отработанные движения — всё это уже не успевает за внутренней паникой, и на поверхность выходит то, что я обычно стараюсь держать на цепи.       Мне это совершенно не понравилось. Я отбила ещё два удара. Потом три. Щит дрожал, воздух вокруг искрил остатками чар, сердце колотилось уже где-то в горле.       — Ты сдерживаешься, — уведомил он меня как-то лениво, растягивая слова.       — Я стараюсь не устраивать в собственном доме разрушений без необходимости, милорд, — моё дыхание на секунду сбилось. Чёрт.       — Повод сейчас перед тобой.       Пятая вспышка задела плечо вскользь — так, что кожу обожгло даже сквозь ткань. И я зло втянула воздух.       Чтобы отбить следующее заклинание, выбросила руку вперёд, и воздух передо мной дёрнулся, как ткань, которую резко натянули. Чары Реддла с треском ушли в сторону, в окно. Стекло вылетело наружу с оглушительным звоном.       Прохладный вечерний воздух ворвался в зал вместе с запахом травы и пыли.       Реддл остановился. Смотрел на меня внимательно. Почти удовлетворённо. Но этого ему всё ещё было мало.       Конечно мало. Он хочет не защиту. Не талант. Не даже силу как таковую. Он хочет увидеть мою трещину. И, разумеется, немедленно пырнуть туда.       Следующее заклятие было совсем другим. Тёмным. Не смертельным, но достаточно мерзким, чтобы у меня по спине мгновенно пошёл холод. Я отбила его, но слишком резко, и в этот момент что-то внутри сорвалось с привычного крепления.       Не обскурность полностью — нет. Я бы почувствовала это иначе. Но очень близкий к ней сдвиг. Та самая чёрная, вязкая сила, которую я последние месяцы училась держать как часть себя, а не как особенно ядовитого соседа по внутреннему дому.       Дым пошёл из ладоней прежде, чем я успела это остановить. Тонкий сначала. Потом гуще. Чернота легла по коже, скользнула между пальцами, поднялась в воздух, как живое существо, слишком долго просидевшее взаперти. Магия в комнате дрогнула. Свечи мигнули. Осколки стекла у разбитого окна задребезжали.       Реддл наконец замер по-настоящему и… улыбнулся. Вот. Вот это и было то, за чем он пришёл.       — Великолепно, — произнёс он тихо. Без прежней мягкой светскости. Почти с наслаждением. — Вот это уже куда честнее.       Меня же трясло. Но не от страха даже, а от усилия удержать всё в допустимых пределах. Дым тянулся из ладоней, как если бы мои собственные руки вдруг решили показать характер отдельно от остального тела.       Я сжала пальцы в кулаки с большим трудом. Чёрная вязь дёрнулась, вспухла ещё на миг, потом нехотя поползла обратно под кожу, как раздражённый зверь в клетку. Дыши, Авелин, только дыши.       — Достаточно? — произнесла я как можно ровнее, хотя внутри всё ещё клокотала ярость. Еремеевит на шее едва слышно потрескивал ей в такт.       Он рассмеялся — негромко, по-настоящему довольный.       — Думаю, наша маленькая тренировка прошла вполне успешно.       Тренировка. Я стояла, тяжело дыша, с пульсом где-то в висках и руками, которые ещё неприятно подрагивали после дыма, а он называл это тренировкой. Будто мы только что мирно обменялись учебными заклинаниями под присмотром преподавателя.       Он наконец-то убрал палочку в карман пиджака.       — Через три дня, — произнёс он так, будто речь шла о приглашении на музыкальный вечер. — Ты придёшь на собрание.       Я вскинула на него взгляд. В голове всплыл мгновенный ответ. «Нет, ни за что». Но вместо это я лишь покорно сказала:       — Как пожелаете, милорд.       И возненавидела саму себя за такую покорность.       Улыбка Реддла стала тоньше. Он подошёл ближе. Слишком близко, как и всегда. И достал из внутреннего кармана мантии маску.       Чёрную. Гладкую. Лёгкую на вид. По краям шли резные линии, и я не сразу поняла, что именно вижу, пока свет не скользнул по узору правильнее.       Розы. Тонкие, вытянутые, почти стилизованные под шипастый орнамент, но всё равно узнаваемые.       Я смотрела на неё и чувствовала, как где-то внутри медленно, очень методично закипает ярость. Да как он смеет…       — Думаю, тебе подойдёт, — сказал Реддл, вкладывая маску мне в руки. Она была холодной. Почти ледяной.       Я сжала её крепче, чем следовало.       — Благодарю, милорд, — ответила, хотя не испытывала ни капли благодарности или примитивного удовлетворения от такого «подарка».       Через три дня я стояла в зале, полном плащей, масок, чужой спеси и такого количества тёмной магии в воздухе, что, казалось, ею можно было дышать вместо кислорода — если, конечно, у человека была странная тяга к головной боли, тошноте и моральному разложению.       Маска с розами сидела на лице идеально. Ещё один повод ненавидеть Реддла чуть сильнее. Если уж чудовище удосужилось сделать из тебя символ, оно хотя бы делает это качественно.       В зале было душно. От людей. От ткани. От магии. От пряных духов, тяжёлых зелий, воска, дыма, металла, старой крови и того особенно мерзкого запаха, который появляется там, где слишком много амбиций долго гниют в замкнутом пространстве.       Вокруг двигались фигуры в тёмных мантиях. Маски скрывали лица, но не могли скрыть главного: жадности, восторга, подобострастия, той особенной внутренней дрожи, с которой люди льнут к власти, если считают, что она готова сделать их немного значительнее.       Я держала окклюменцию ровной и плотной, как стену. Не потому, что особенно верила в свою безопасность. А потому что если в этой комнате у меня оставалось хоть что-то своё, так это собственные мысли.       Реддл вёл меня по залу под руку, как будто я была не человеком, а дорогим, редким украшением, которым он почему-то решил дополнить сегодняшний образ. Иногда он накрывал мою ладонь поверх локтя своими холодными пальцами, слегка направляя в нужную сторону, и всякий раз мне хотелось вывернуть кисть, отшатнуться и желательно ещё вымыть кожу чем-нибудь едким.       Но снаружи я, разумеется, выглядела безупречно. Высокий ворот. Тёмное платье. Чёрная маска с розами. Прямая спина. Спокойный взгляд.       Поразительно, как мало иногда нужно для создания абсолютно ложного впечатления.       Он останавливался то у одной группы, то у другой. Где-то говорили о делах Министерства, где-то — о поставках, о людях, о контроле, о нужных решениях, которые в переводе с их привычного языка означали, как правило, чью-нибудь смерть, исчезновение или очень воспитанное уничтожение карьеры. Кто-то с неприкрытым наслаждением рассуждал о том, что магглы сами напрашиваются на подчинение. Кто-то — о превосходстве. Кто-то — о том, как долго Британия терпела «слабость». Всё это шло под звон бокалов и вежливые интонации, будто речь шла о погоде и лошадях.       Честно говоря, если бы у лицемерия был храм, эти люди вполне могли бы служить там старшими жрецами.       — Милорд, — произнёс кто-то справа, и я узнала этот сладковатый тон почти безошибочно. Эйвери-старший, кажется. Или кто-то из той же неприятной породы. — Не представите ли нам вашу очаровательную спутницу?       Реддл улыбнулся. Медленно. Довольно. А я уже знала, что мне это не понравится.       — Разумеется, — сказал он, и голос его мягко разлился по небольшой группе вокруг. — Позвольте представить вам мою Чёрную розу.       Во мне что-то дёрнулось, но окклюменция выдержала. Кого, простите? Он что, дал мне… кличку? Как породистой кобыле?       — Пожалуй, самый ценный ресурс во всей Британии, который мне удалось раздобыть, — продолжил он, наслаждаясь их вниманием так же явно, как некоторые наслаждаются хорошим вином.       По залу пошёл тот самый особенный гул — сдержанный, уважительный, заинтересованный. Не человеческая реакция на человека. А реакция коллекционеров на редкость.       Кто-то склонил голову. Кто-то пробормотал комплимент моей магии, даже не видев её толком. Кто-то — с особенно липким восторгом — сказал, что моей семье можно только позавидовать. Да, разумеется. Особенно мне.       Я якобы довольно склонила голову набок, чтобы они поверили в улыбку под маской. Хотя улыбки там не было и в помине. И ничего не сказала. Потому что если бы открыла рот в ту секунду, боюсь, репутация их собрания резко обогатилась бы несколькими новыми проклятиями и одним очень неловким трупом. Моим.       Реддл, конечно, почувствовал моё напряжение. Не в мыслях — туда я его не пустила. Но в теле. В том, как чуть сильнее выпрямилась спина. В том, как замерли пальцы. В том, что молчание стало не светским, а металлическим. И это, похоже, его только забавляло.       Он продолжал водить меня по залу ещё около часа — или века, время там текло примерно с одинаковой скоростью. Я кивала, слушала, запоминала имена, связи, обрывки разговоров, формулировки, интонации. Кто из них льстил. Кто боялся. Кто мечтал выслужиться. Кто уже считал себя почти избранным. Это, пожалуй, было единственное полезное в происходящем: стоило людям надеть одинаковые маски и встать под одним знаменем, как все они почему-то начинали считать себя страшно интересными и важными.       Никогда не стоит недооценивать человеческую потребность хвастаться перед тем, кого он считает своим.       Уже под конец вечера я перестала различать отдельных людей. Всё слилось в одну вязкую тёмную массу: плащи, полумрак, золото на бокалах, жар, запах магии, чужое самодовольство, и над всем этим — Реддл, который шёл рядом с таким видом, будто действительно держит под руку не живого человека, а удачный политический жест.       Когда он наконец утратил ко мне интерес и отпустил, позволив отойти к краю зала, я едва не испытала что-то близкое к благодарности. Немедленно стало противно уже от этого.       Домой я вернулась с ощущением, будто на коже осталось не платье, а слой чужих рук, слов и взглядов.       Ванную мне наполнили почти сразу. Горячую, до лёгкого пара над водой. Я велела бросить туда всё, что только могло пахнуть не ими: лаванду, мяту, сушёные лепестки, что-то ещё из матушкиных запасов, годное либо для очищения, либо для светской истерики.       Потом долго сидела в воде, уставившись в одну точку. Пальцы скользили по шее, ключицам, запястьям, будто я всерьёз пыталась отыскать, где именно на мне осталось это ощущение присвоенности и можно ли его соскоблить ногтями. Не получалось.       Вода была горячей. Травы пахли дорого и успокаивающе. Ванна выглядела так, будто предназначалась для сцены романтического примирения в плохом романе. А я сидела в ней и думала только о том, что даже очищение в моём мире — красивое, роскошное и совершенно бесполезное.       Запах всё равно не уходил. Не буквальный, конечно. С ним-то как раз всё было в порядке. Но отвращение оседает не на коже. Оно оседает глубже. В памяти. В мышцах. В том месте внутри, где человек ещё пытается считать себя не вещью.       Конную прогулку отец запретил мне на следующее же утро. Официально — из заботы. Из осторожности. Из вполне разумного предположения, что Реддл может захотеть увидеть меня снова, а значит, мне нежелательно покидать поместье без особой необходимости.       Неофициально — потому что с ценными активами так и поступают. Их не выпускают шататься по полям без присмотра.       Я выслушала это молча и даже без особого выражения лица. Для истерики у меня было слишком мало времени и слишком много новых причин для злости. Когда дверь за отцом закрылась, я подошла к столу, выдвинула ящик и достала пергамент.       Чернила проступили там, видимо, давно, терпеливо ожидая моего ответа.       «Люциус прислал мне приглашение на ваш июльский бал»       Я смотрела на эти слова несколько секунд. Потом невольно улыбнулась. Не потому, что балы вдруг начали вызывать во мне тёплый восторг — такого нравственного падения я за собой пока не замечала. Просто одно знание, что он там будет, мгновенно сделало весь этот будущий кошмар хоть сколько-нибудь переносимым.       Я взяла перо.       «Поздравляю. Ты опять официально допущен к изысканным формам коллективного лицемерия»       Ответ появился быстро.       «Полагаю, это и есть цена за желание быть ближе к тебе»       Я перечитала один раз. Потом второй. Страшный он всё-таки человек. Даже несколькими словами умудряется сделать мне одновременно теплее и больнее.       Перо коснулось бумаги само.       «В таком случае мне придётся прийти туда тоже. Исключительно ради того, чтобы твои страдания не были напрасны»       Короткая пауза.       «Это чрезвычайно благородно с твоей стороны»       Я фыркнула.       «Но я всё ещё ненавижу эти летние балы»       Чернила дрогнули снова.       «Я ненавижу чуть меньше, потому что там будешь ты»       Я замерла над пергаментом, не сразу осознавая, что улыбаюсь уже так откровенно, как не улыбалась с тех пор, как Тому Реддлу пришло в голову заинтересоваться моей персоной всерьёз.       Вот и всё. Пара строк. Несколько букв. И внезапно становится легче дышать. Ненамного. Недостаточно для счастья. Но хотя бы настолько, чтобы прожить следующий день без желания кого-нибудь проклясть на месте.       Я провела пальцами по краю пергамента и медленно выдохнула. Хорошо. Значит, я выдержу. Хотя бы ради одного танца с одним единственным человеком, который имеет значение.