Позорище

      К дому мы с Авелин шли так, словно, если растянуть эти последние ярды сада ещё на минуту, поместье по какой-то нелепой ошибке забудет о нашем существовании, и можно будет не возвращаться под свет, музыку и внимательные глаза людей, привыкших замечать всё полезное и всё уязвимое.       Разумеется, ничего подобного не произошло бы.       Терраса была уже близко. За высокими окнами двигались силуэты, вспыхивал хрусталь, мелькали драгоценности и белые манжеты. У Малфоев даже тишина выглядела частью этикета.       Авелин шла рядом, и этого уже хватало, чтобы весь остальной мир слегка потерял резкость. Я и без того весь вечер держался на одном упрямстве, а её платье делу не помогало. Тёмная ткань двигалась слишком мягко. Открытые плечи и спина отвлекали с почти оскорбительной эффективностью. Я уже видел их. Уже касался. Казалось бы, разуму этого должно было хватить. Не хватило.       У бокового входа она остановилась. Свет из дома лёг на край её маски, на щёку, на шею. Ниже взгляд лучше было не вести, но в подобных мелочах я в последнее время подозрительно часто проигрывал самому себе.       Авелин повернулась ко мне и несколько секунд просто смотрела. Прямо. Спокойно. Как будто не она несколько минут назад танцевала со мной так близко, что любой остаток здравого смысла имел полное право подать рапорт об увольнении.       Потом она шагнула ближе и быстро коснулась губами моей щеки.       Я замер. Сам по себе жест был почти невинен. Формально его ещё можно было бы притянуть к каким-нибудь допустимым светским фамильярностям. Но именно в этом и заключалась вся пытка. Приличная форма. Неприличный смысл. Её поцелуй был слишком коротким, слишком лёгким — и именно поэтому сработал хуже, чем если бы она позволила себе больше. Потому что и она, и я прекрасно понимали: хотела она не этого.       Когда Авелин отстранилась, я увидел у неё в глазах усилие. Очень знакомое. Она вообще удивительно хорошо держится до тех пор, пока между нами остаётся хоть какая-то дистанция. Стоит ей исчезнуть — и под внешним спокойствием сразу начинает гореть всё остальное.       — Если... — тихо сказала она, — я позволила себе поцеловать тебя два года назад на балконе, то могу допустить такую вольность и сейчас.       Два года назад. Тогда всё ещё можно было списать на вечер, сумбур, её импульс, мой тогдашний недостаток ума. Теперь подобные объяснения выглядели бы жалко. Между нами уже давно не осталось ничего случайного. Особенно такого.       И, конечно, речь шла не о щеке. Эта мысль ударила слишком точно. Я знал это ещё в ротонде — по тому, как она смотрела на мои губы, по той секунде тишины, в которой мы оба понимали слишком много. Но одно дело — догадываться. Другое — услышать это в её голосе, почти прямо, почти без защиты.       — Впечатляющее самообладание, — сказал я. Собственный голос прозвучал ниже, чем мне хотелось бы. — Боюсь, я начинаю относиться к нему с профессиональным уважением.       Она тихо хмыкнула, прекрасно понимая, что за иронией я пытаюсь скрыть всё остальное.       — Да, — ответила совершенно серьёзно. — Но даётся оно мне с большим трудом.       После этого следовало сказать что-нибудь короткое и благоразумное. Лучше всего — сразу попрощаться. Вместо этого я посмотрел на неё ещё раз и немедленно понял, что совершаю ошибку.       Свет падал под исключительно неудачным углом. Для меня — неудачным. Для платья, напротив, очень выгодным. Открытая линия плеч. Шея. Тёмная ткань, подчёркивающая всё, что мне следовало бы сейчас игнорировать. Дыхание на секунду сбилось, и я с мрачным раздражением отметил этот факт, как отмечают особенно неприятный побочный эффект в середине удачного, но крайне небезопасного эксперимента.       Справедливости ради, право на раздражение у меня было. Несколькими минутами раньше моя ладонь лежала на её спине. На коже, а не на ткани. Я до сих пор слишком ясно помнил это ощущение — прохладу её кожи, тепло собственной руки поверх неё, гладкость, из-за которой мысль начинала двигаться рывками. И то усилие, с которым мне пришлось удержать пальцы именно там, где они были. Не ниже. Не крепче. Не ближе.       Хуже всего — я совершенно об этом не сожалел.       Это тоже стоило зафиксировать, потому что хотел я куда больше, чем уже успел себе позволить. Убрать это жалкое расстояние между нами. Притянуть её к себе так, чтобы исчезла необходимость в подобии приличий. Наклониться к её шее. Вдохнуть запах кожи — я и так ощущал его слишком остро с той минуты, как мы начали танцевать. Коснуться губами пульса у основания шеи и перестать, наконец, притворяться, что между нами всё ещё осталось достаточно расстояния для приличий.       Но ничего из этого я позволить себе не мог.       Поэтому это было особенно отвратительно. Не само желание — с ним я давно перестал спорить. Невыносимым было то, что теперь даже нежность между нами вынуждена прятаться в формах, которые можно выдать за допустимые. Поцелуй в щёку. Случайное касание руки. Танец, слишком долгий для этикета, но ещё не настолько, чтобы вызвать немедленный скандал. Всё настоящее приходится втискивать в светские жесты, как запрещённое вещество — в безобидный на вид флакон.       Но именно ради нескольких таких минут я, по сути, провёл весь этот вечер в обществе людей, с которыми при иных обстоятельствах предпочёл бы иметь дело только в письменной форме.       Орион Блэк разговаривал со мной так, как старые аристократы разговаривают с теми, кого ещё не решили — впустить в круг или использовать снаружи. Вежливо. Спокойно. Почти лениво. Сначала Хогвартс. Слизнорт. Выпуск. Потом — Министерство, расклад сил, полезность грядущих перемен для старых семей и степень моей способности понимать систему не как школьник, а как человек, которому в ней жить.       Сигнус был прямее. Его интересовали вещи практические: ингредиенты, поставки, лицензии, частные лаборатории, доходность зельеварения и способы обходить ограничения, которые Министерство с изумительным лицемерием называет необходимыми. Он не спрашивал в лоб, на что именно я годен. Подобные люди составляют мнение иначе — по тому, как быстро ты понимаешь скрытый смысл вопроса и в каком месте предпочитаешь замолчать.       Я отвечал ровно столько, сколько требовалось. Этого хватило, чтобы не выглядеть мебелью и не дать повода принять меня за дурака. Для бала Малфоев уже неплохо.       Но если отбросить весь этот светский мусор, правда предельно проста: я бы с куда большим удовольствием простоял весь вечер рядом с Авелин в другом конце зала и не сказал ни слова. Просто знал бы, что она рядом. Без необходимости просчитывать чужие интонации, вылавливать ловушки в чужих вопросах и изображать интерес к людям, у которых родословная давно подменила личность.       Увы, на такие привилегии я пока не заработал.       — Тебе нужно идти, — сказал я наконец. Ещё немного, и этот разговор стал бы слишком честным для дверей, за которыми находилась большая часть чистокровной Британии.       — Да, — тихо ответила она. Потом, уже чуть привычнее: — Иначе матушка решит, что я либо умерла, либо веду себя неподобающим образом. Второе, пожалуй, травмирует её сильнее.       — Несомненно, — я позволил себе усмешку. — Смерть всё же легче вписать в семейный этикет.       Она улыбнулась. Коротко, по-настоящему. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня на секунду появилось крайне опасное желание забыть обо всём, что находится по ту сторону двери.       Но улыбка быстро исчезла. Авелин снова посмотрела на меня — и этого взгляда более чем хватило, чтобы все проблемы с самоконтролем вернулись на прежние места.       — Я пойду к себе, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Не хочу провоцировать мать сильнее, чем необходимо. Я... напишу тебе позже.       Логично. Неприятно. Но возразить нечего.       Я кивнул. На более развёрнутый ответ в тот момент лучше было не рассчитывать — от меня, во всяком случае.       Она как будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. Затем развернулась и пошла внутрь — спокойно, ровно, с той безупречной осанкой, которая обманывала всех, кроме тех, кто знал её достаточно хорошо.       Я смотрел ей вслед дольше, чем следовало. Потом всё-таки заставил себя войти в дом.       И почти сразу понял, что на этом вечер не закончится. Я успел сделать всего несколько шагов по коридору, когда справа, из полутени между колоннами, отделилась знакомая светлая фигура.       — Северус.       Люциус не подошёл вплотную, только остановился рядом и чуть повернул голову в мою сторону. Лицо у него было слишком собранным, а голос — слишком ровным для пустой вежливости.       — Отец хочет тебя видеть.       К этому моменту действие Феликс Фелицис уже окончательно иссякло. Мир снова стал обычным — без ложного ощущения, будто события сами складываются в нужный порядок, а удача готова подставить плечо в критический момент. Осталась только сухая последовательность фактов. Абраксас Малфой зовёт меня к себе после бала. Ничего хорошего это не обещает. Впрочем, ожидать иного было бы попросту наивно. Этот разговор всё равно должен был состояться. Рано или поздно.       — Хорошо, — коротко ответил я, кивнув.       Люциус не стал ни объяснять, ни предупреждать. Просто развернулся и пошёл вперёд. Мне оставалось только двинуться следом.       Мы прошли через боковой коридор, подальше от света, музыки и голосов. С каждым поворотом дом становился тише. Бал оставался где-то позади — за стенами, коврами, дверями, за всем тем дорогим великолепием, которое существует исключительно для того, чтобы скрывать настоящую механику подобных мест. Здесь уже начиналась другая жизнь. Не праздничная — настоящая. Та, в которой решают, кого впустить, кого использовать, а кого — выставить за порог.       К кабинету Абраксаса я подошёл без иллюзий и, к собственному удивлению, почти без дрожи. Тревога была — вполне ощутимая, тяжёлая, вязкая. С тем неприятным сжатием под рёбрами, которое появляется перед особенно важным экзаменом, когда ты знаешь материал и всё равно понимаешь: итог зависит не только от тебя. Но паники не было. Я слишком давно внутренне готовился к подобному разговору. Пусть и только в теории. Этого оказалось достаточно, чтобы хотя бы не начать с глупости.       У двери Люциус задержался, нажал на ручку и, распахнув створку, молча отступил в сторону, пропуская меня внутрь.       Кабинет выглядел именно так, как и должен выглядеть кабинет Абраксаса Малфоя. Тёмное дерево. Книги в безупречном порядке. Серебро, тяжёлые шторы, ровный свет лампы на столе. Даже искусственный огонь в камине горел как-то дисциплинированно, без намёка на живое тепло. Всё здесь подчинялось одной идее: власть не повышает голос, если уверена в себе.       Абраксас стоял у окна, заложив руки за спину. Услышав шаги, он повернулся почти сразу.       — Люциус, оставь нас.       И тот прикрыл дверь с той мягкой точностью, которой в подобных домах заменяют и послушание, и прощание. Щелчка даже не вышло.       Я остался с Абраксасом один на один. Он указал мне на кресло напротив стола коротким движением пальцев.       — Садись, Северус.       Я опустился не сразу, а только после того, как он сам занял своё место. Мелочь, конечно. Но в таких комнатах мелочи и составляют основной текст разговора.       Несколько секунд он просто смотрел на меня. Без неприязни на лице, без открытого высокомерия. Тем хуже. Прямая враждебность хотя бы честнее. А этот взгляд принадлежал к той разновидности, которой обычно измеряют не человека, а возможную проблему.       — Ты часто бываешь у нас в доме, — произнёс он наконец. Фраза прозвучала почти нейтрально. Почти как простая констатация.       — Это мой третий визит, сэр.       Он чуть склонил голову набок, будто мысленно проверяя не только ответ, но и интонацию.       — И, полагаю, понимаешь, что подобные приглашения не являются знаком полной свободы действий.       — Понимаю.       Абраксас сцепил пальцы на столе. На правой руке тускло сверкнуло кольцо с печаткой.       — Тогда, вероятно, ты понимаешь и другое. Я не люблю неясностей. Особенно тех, что касаются моей семьи.       Вот теперь разговор наконец перестал притворяться светским.       — Да, сэр.       Он выдержал короткую паузу, продолжая разглядывать меня так, будто искал место, где конструкция даст трещину.       — Скажи мне честно, Северус. Как давно это продолжается?       Я знал, о чём он спрашивает. Естественно, знал. И всё же формулировка оказалась любопытной. Не «что происходит». Не «есть ли основания для слухов». Именно «как давно». Следовательно, факта он не оспаривал. Уже удобно. Неприятно, но удобно.       — Достаточно давно, чтобы относиться к этому серьёзно, — ответил я после короткой паузы.       Фраза была выбрана сознательно. Без конкретных дат. Без лишней откровенности. Достаточно прямо, чтобы не выглядеть трусом, и достаточно сдержанно, чтобы не звучать как человек, окончательно утративший остатки рассудка.       Абраксас едва заметно сощурился.       — Серьёзно, — он медленно повторил слово, словно примеряя его к ситуации. — И что именно ты называешь серьёзностью?       Вот здесь ошибиться было особенно легко. Сказать слишком много — глупо. Слишком мало — бесполезно. Мысль о браке мелькнула первой, почти автоматически. Не потому, что была неверной. Наоборот. Слишком верной. Но произнести её сейчас значило бы добиться мгновенного отказа ещё до того, как разговор вообще получит форму. Сначала следовало просить о меньшем. О том, что хотя бы теоретически можно обсуждать. Шаг за шагом. Рационально. Как бы отвратительно это слово ни звучало применительно к человеку, без которого дни и недели давно начали терять внятные очертания.       — Намерение, — я заставил голос звучать ровно. — И отсутствие желания прятать его за двусмысленностями.       Он не отвёл взгляда.       — Смело.       Не комплимент. Диагноз.       Абраксас потянулся к ящику стола. В тот момент я ещё не понимал, что именно он собирается сделать. Вариантов было несколько, и каждый по-своему неприятный. Истина оказалась хуже тем, что была до смешного проста.       Он достал чековую книжку. Я смотрел на неё, уже чувствуя, как внутри поднимается что-то холодное и очень ясное. Отвращение, вероятно. Или одна из его разновидностей.       — Северус, — он взял перо, раскрыл книжку и быстро вывел сумму, — давай не будем тратить время друг друга.       Чек лёг на стол между нами, лицом вверх. Сто галлеонов.       Пару секунд я просто смотрел на цифру, не вполне веря в то, что вижу. Настолько это было одновременно оскорбительно и банально.       После пришло понимание — очень точное. Для Абраксаса Малфоя вопрос не требовал драмы. Он просто устранял неудобство тем способом, который считал самым практичным. Переводил всё в денежный эквивалент и тем самым возвращал ситуацию в мир, где ему удобно дышать.       — Что? — слово сорвалось прежде, чем я успел его остановить. — Но вы…       — Да, — он оборвал меня с той же размеренной вежливостью. — Ты прав. Моя дочь стоит значительно дороже.       На секунду мне показалось, что сильнее унизить этот разговор уже невозможно. Но он даже не заметил, что сказал. Не уловил в собственной фразе ничего чудовищного. Для Абраксаса Малфоя и дочь, и её будущее всё ещё поддавались пересчёту — вопрос лишь в сумме и в точности формулировки.       Абраксас подтянул чек обратно, не меняя выражения лица, дописал ещё один ноль и так же спокойно вернул лист на прежнее место. Тысяча.       — Этого, конечно, тоже недостаточно, — перо легло рядом с чернильницей. — Но ты не производишь впечатления человека, которому требуется астрономическая сумма, чтобы проявить благоразумие.       Мне действительно захотелось рассмеяться. Не от веселья. От той формы ярости, которая временами становится настолько чистой, что уже не помещается в привычные реакции. Всё оказалось именно таким, как и должно было быть. Даже хуже — потому что предсказуемость унижения всегда действует особенно мерзко.       — Нет, сэр, — я поднял на него взгляд. — Вы меня не поняли.       — Разве? — одна из его бровей взмыла вверх. Кажется, он редко слышал что-то подобное в свой адрес, если слышал вообще.       — Я не возьму ваших денег.       Он откинулся на спинку кресла. Ни раздражения, ни удивления. Только чуть более пристальный интерес.       — Нет? — он слегка постучал указательным пальцем по подлокотнику. — Тогда чего же ты хочешь?       Вот здесь и наступил тот самый момент, к которому я, по сути, шёл весь вечер. И, как назло, именно здесь голос чуть не подвёл. Нелепо. После чека, после его прямого презрения, после всей очевидности происходящего — всё равно трудно. Только не из-за страха перед ним. Из-за самой формулировки. Из-за необходимости облечь в приличные слова то, что давно уже стало для меня вопросом жизни, а не этикета.       Я вдохнул медленно и заставил себя не торопиться.       Без брака. Без красивых жестов. Без того, что даст ему лишний повод для мгновенного отказа и ещё большего презрения.       — Я хочу попросить у вас разрешения ухаживать за вашей дочерью, — слова прозвучали сухо. Почти официально. Именно так и следовало.       Абраксас оглядел меня с головы до ног. Медленно. Демонстративно. Не как собеседника — как человека, осмелившегося заявить права на доступ к чему-то, что он привык считать своей собственностью.       — Ухаживать.       Он повторил это слово так, будто само оно уже было некоторой вольностью. Я промолчал.       — И ты полагаешь, что вправе просить меня об этом?       — Да, сэр.       — На каком основании?       Вопрос не был риторический. Он действительно хотел услышать, чем именно я осмелюсь аргументировать подобную просьбу. Происхождением? Его у меня нет. Богатством? Смешно. Полезностью? Слишком рано. Оставалось только одно — правда, лишённая сентиментальности.       — На основании серьёзности моих намерений, — я выдержал его взгляд, — и того, что я не собираюсь обращаться с этим как с тайной интрижкой.       Он выслушал это без малейшего выражения.       — Похвально. — Пальцы его чуть заметно двинулись по полированному дереву стола. — Даже почти благородно. Но ты всё ещё не ответил на главный вопрос.       — Какой именно?       — Почему я должен согласиться?       Хороший вопрос. Очень чистый. Я и сам задавал его себе достаточно часто, только в других формулировках. Почему он должен? Почему кто-то из них вообще должен признать за мной право быть рядом с ней? Из-за чувств? Для людей вроде Абраксаса это не аргумент. Потому что я способен сделать её счастливой? Звучало бы как самонадеянность. Потому что я знаю о её болезни и не отступил? Вот это уже ближе к сути, но именно это он, вероятнее всего, всё равно не внёс бы в категорию решающих доводов.       — Потому что я не причиню ей вреда, — произнёс я. — И потому что отношусь к ней серьёзнее, чем кто бы то ни было из тех, кого вы сочли бы более подходящими по фамилии.       Вот здесь в его лице впервые мелькнуло что-то живое. Очень кратко. Почти усмешка.       — Самоуверенно.       Я чуть повёл плечом.       — Возможно.       Он дал тишине повисеть между нами ещё несколько секунд, затем спросил уже без намёка на светскую мягкость:       — А если я не дам тебе этого разрешения? Что ты будешь делать?       Теперь это звучало иначе. Уже не как беседа, а как проверка.       Я смотрел на него и отчётливо понимал: сейчас всё окончательно упростилось. Никакая идеальная формулировка не спасёт. Он уже принял решение. Всё остальное — вопрос достоинства, а не результата.       — Я заставлю вас передумать.       Тишина после этой фразы длилась недолго, но ощущалась чересчур осязаемо.       — Ты наглец, Северус Снейп, — Абраксас усмехнулся. Ядовито. Без тени удовольствия.       Спорить с этим было бы бессмысленно.       — И ты мне не нравишься, — продолжил он уже жёстче. — Поэтому ответ прост. Я запрещаю тебе пересекать порог моего дома. И видеться с моей дочерью.       Несколько секунд я молчал, но не потому, что не понял. Смысл был предельно ясен. Просто телу иногда нужен лишний миг, чтобы принять удар, который разум уже успел классифицировать.       — Сэр…       — Я считаю, — он оборвал меня без малейшего усилия, — что Авелин забудет тебя, стоит тебе просто исчезнуть из её жизни. Окончательно.       Это уже задело иначе. Не из-за меня. Из-за неё. Подобная фраза плохо сочеталась с ролью отца. Она предполагала либо полное непонимание характера собственной дочери, либо ещё худшее: понимание, при котором её воля всё равно не признаётся значимой. Я не знал, какой вариант хуже.       — И вам безразлично, что думает об этом она сама? — вместо прямого упрёка спросил я.       Абраксас посмотрел на меня холодно. Почти устало.       — А это уже не твоё дело.       Ложь. Именно это и было моим делом. И уже слишком давно.       — Всего доброго, Северус. — В его голосе проступила та вымученная вежливость, за которой обычно следует закрытая дверь. — Ты свободен.       Я вышел из кабинета с ощущением, будто внутри стало очень тихо. Как бывает после особенно сильной боли, когда первая реакция уже прошла, а следующая ещё не оформилась. Остаётся только пустота и мысль, работающая с ненормальной точностью.       Люциус ждал в коридоре, опираясь плечом о стену. Увидев меня, он тут же выпрямился.       — Как прошло? — Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на секунду. — Он предлагал тебе денег?       Я остановился, нахмурив брови. Так он был в курсе сути этого разговора и молчал?       — Откуда ты знаешь?       Люциус едва заметно приподнял бровь.       — Ты думаешь, я плохо знаю своего отца? — он чуть повёл подбородком, словно подталкивая меня к прямому ответу. — Так предлагал?       — Да, — слово вышло коротким и глухим.       — Но ты отказался? — уточнил он.       Я посмотрел на него холоднее, чем обычно смотрят на лучшего друга.       — Разумеется. — Голос прозвучал жёстче, чем я собирался. — После чего мне запретили пересекать порог вашего дома.       Люциус на секунду отвёл взгляд, обдумывая услышанное. Никакого сочувствия на лице, но и равнодушия тоже. Скорее холодная работа мысли. В этом он в последнее время стал пугающе похож на отца — с той лишь разницей, что я хотя бы понимаю логику Люциуса и иногда даже могу признать в ней полезность.       — Что ж... — протянул он наконец. — Возможно, Северусу Снейпу и запрещено.       Я уже знал этот тон. Именно так звучат люди, которые нашли обходной путь или даже юридическую лазейку.       — А вот Пожирателю Смерти — нет.       Я вскинул на него взгляд. Он не шутил. И даже не провоцировал. Просто констатировал решение.       — Ты хочешь, чтобы я прошёл инициацию? Сейчас?       — Через два дня, — Люциус ответил сразу, как будто всё уже было решено и оставалось только сверить дату. — Вместе со мной. Если не передумал, конечно.       Сказал так, словно речь шла не о Чёрной Метке, а о приглашении на ещё один ужин, которое всё ещё можно отклонить без особых последствий. Но, в каком-то смысле, он был прав. Решение всё ещё оставалось решением. Отвратительным, опасным, почти наверняка необратимым — и всё же моим.       Я молчал недолго, потому что ответ уже был.       — Нет, — сказал я. — Не передумал.       Люциус только кивнул — без торжества, без одобрения, просто фиксируя факт.       Из бального зала всё ещё доносилась музыка. Где-то там смеялись люди, поднимали бокалы, обсуждали фамилии, перспективы, союзы и прочие декоративные формы власти. А я стоял в коридоре и с холодной ясностью понимал, что только что сделал ещё один шаг туда, откуда обычно уже не возвращаются.       Дом же встретил меня сыростью, тишиной и тем унылым постоянством, которое почему-то всегда действует на нервы сильнее любого скандала. После Малфой-мэнора с его зеркалами, огнями и безупречно рассчитанным блеском Спиннерс-Энд выглядел особенно честно. Здесь никто не притворялся, будто жизнь красивее, чем есть.       В гостиной горела старая лампа. Мать не спала, и это уже само по себе было событием. Обычно мои возвращения интересовали её примерно в той же степени, что и погода над трубами Коукворта: если не протекает крыша и не валится потолок, значит, всё терпимо. Но теперь она сидела в дряхлом кресле, всё ещё одетая, с книгой на коленях и таким видом, будто пыталась читать, не понимая ни строчки.       Когда я вошёл, она сразу подняла голову.       — Наконец-то.       Я молча снял перчатки. Пальцы всё ещё слишком хорошо помнили тёплую кожу Авелин у основания спины, и это нервировало почти так же сильно, как помогало дышать.       Мать помедлила, будто подбирая формулировку, которая не прозвучит ни глупо, ни слишком лично.       — Всё прошло… прилично?       Прилично. Удобное слово. В него можно упаковать что угодно — от удачного ужина до социального унижения с музыкальным сопровождением.       — Да, — отозвался я без особого интереса к её неожиданным переживаниям, природа которых меня не занимала уже лет так шесть. — Дом не сгорел. Никто никого, насколько мне известно, не проклял.       Она поморщилась — скорее машинально, чем недовольно.       — Я серьёзно, Северус.       Я посмотрел на неё внимательнее. В голосе действительно было что-то непривычное. Не забота в чистом виде — это было бы слишком смело назвать так. Но некоторое напряжённое участие. Словно сам факт повторного приглашения в дом Малфоев всё-таки заставил её признать, что у моей жизни могут быть последствия.       — Всё прошло так, как и должно было пройти в подобном месте, — сказал я уже спокойнее и ровнее.       — Это… хорошо, — мать кивнула, разглаживая пальцами край страницы, хотя читать явно не собиралась. — Такие знакомства могут многое значить.       Я не стал спрашивать, для кого именно. Для меня, для неё или для той смутной версии будущего, в которой её сын вдруг оказывается не окончательно проигранным случаем.       Она снова помолчала. Потом, так и не поднимая на меня глаз, произнесла:       — Может, на подобных приёмах ты встретишь хорошую девушку.       Я уже собирался пройти мимо, но после этой фразы остановился. Что это на неё сегодня нашло?       — Хотя, — добавила она с какой-то странной, старой усталостью, — вряд ли кто-то из тех леди посмотрит в… эту сторону.       Фраза прозвучала почти небрежно, но я слишком хорошо знал этот тон. Обычно так говорят люди, которые заранее унижают себя или своих близких, чтобы никто не успел сделать это первым.       После разговора с Абраксасом у меня не осталось ни малейшего желания ходить вокруг слов.       — Но я встретил, — произнёс я, и в голосе проступило что-то почти неприлично горделивое.       Книга на её коленях дрогнула.       — Что?       Я видел, как смысл дошёл до неё не сразу. Сначала простое удивление. Потом попытка соотнести это со мной. Затем — почти недоверие.       — Ты… хочешь сказать, у тебя кто-то есть?       — Да.       — Давно?       Её вопросы уже начинали напоминать допрос, и от этого раздражение только росло.       — Достаточно давно.       На этом можно было остановиться. В иной вечер я бы, возможно, именно так и сделал. Но остатки сдержанности сегодня функционировали с перебоями. Слишком многое уже было сказано другими людьми — и слишком многое за меня. Мне осточертело, что все вокруг принимают решения, исходя из того, кем я должен быть, а не кем являюсь.       — И я собираюсь на ней жениться, — добавил я.       В ответ мать действительно отложила книгу. На секунду в её лице появилось что-то похожее на искреннюю растерянность. Потом — осторожность. Потом то неловкое, почти чужое оживление, которое, вероятно, должно было изображать материнский интерес.       — Ох, — она запнулась, как будто споткнулась о собственную реакцию. — Что ж… это хорошая новость.       Она не умеет врать тепло. Всегда выходит либо нелепо, либо с опозданием.       — Могу я узнать, кто она? — вопрос прозвучал более участливо. Видимо, в ней проснулось элементарное женское любопытство.       — Её зовут Авелин.       Я видел, что этого недостаточно. Конечно, недостаточно. Имя повисло между нами, ни к чему не привязанное, и мать ждала продолжения, которого, видимо, уже начала опасаться.       — Авелин… — повторила она, поднимая на меня выжидательный взгляд.       Я всё-таки решил облегчить ей задачу.       — Авелин Малфой.       Молчание после этого было таким плотным, что я даже ощутил, как меняется воздух в комнате. Мать смотрела на меня неподвижно. В её лице не было радости. Ни даже той вежливой, вымученной доброжелательности, которую иногда выдают за радость в семьях, где с чувствами обращаются как с хрупкой и ненужной посудой. Только изумление. И что-то ещё. Почти ужас.       — Ты… что? — её голос сорвался на шёпот, словно я сказал не имя, а непростительное заклинание.       — Я полагаю, произнёс достаточно чётко.       Она медленно поднялась с кресла, не сводя с меня глаз.       — Ты сошёл с ума?       Я устал за этот вечер. По-настоящему. До неприятной пустоты в голове. Но именно эта фраза почему-то задела особенно остро.       — Как это трогательно, — я не потрудился скрыть яд в голосе. — Я, признаться, уже начал опасаться, что не услышу дома ни одного оригинального суждения.       Её пальцы стиснули спинку кресла так резко, что костяшки побелели.       — Не смей говорить со мной в таком тоне.       — Тогда, возможно, не стоит начинать разговор с диагнозов.       — Северус, ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — в голосе у неё дрогнуло уже не раздражение, а что-то ближе к страху. — Ты хоть представляешь, что будет, если об этом узнают? Что будут говорить? Как на неё будут смотреть? Это же… немыслимо.       Немыслимо. Ещё одно прекрасное слово. Им можно называть всё, что не вписывается в привычный порядок и потому вызывает страх.       Я почувствовал, как внутри поднимается злость — холодная, уже почти спокойная.       С её равнодушием я научился жить давно. Оно хотя бы не требовало ответа. Не осуждало. Не делало вид, будто имеет моральное право вмешиваться. А вот это — запоздалое, нервное, почти возмущённое участие — оказалось неожиданно хуже.       — Всем давно известно, — уведомил я её холодно. — И если тебя это утешит, сегодняшний вечер только что подтвердил, что некоторые люди прекрасно всё понимают и без сплетен.       — Абраксас знает? — спросила она уже с нескрываемым ужасом и стала на тон бледнее, если это вообще было возможно.       Я вскинул на неё взгляд. Имя прозвучало слишком естественно. Просто Абраксас — будто она знала его не понаслышке, не из разговоров, а из той жизни, о которой я не имел ни малейшего понятия.       Мать, кажется, поняла это сама. Я увидел, как она сбилась, как слишком быстро отвела глаза, и тут же заговорила снова — быстрее, резче, почти торопливо:       — Ты не мог выбрать девушку своего круга? К чему это упрямство? Зачем тебе всё это? Неужели дело в её приданом?…       Я ударил кулаком по столу, от чего у него затрещали ножки. Лампа дрогнула. На пол скатилось что-то мелкое — кажется, закладка из её книги. Мы оба даже не посмотрели вниз.       — Такого ты мнения о собственном сыне? — спросил я тихо. Это, по-видимому, подействовало сильнее крика. — Ты правда допускаешь мысль, что я связался с ней из-за приданого? Что это единственное объяснение, которое приходит тебе в голову?       Она отшатнулась не телом даже, а выражением лица, как будто сама услышала, насколько грязно прозвучала её реплика. Но отступать уже было поздно.       — Тогда что? — бросила она почти с вызовом. — Любовь?       Я открыл рот, но она не дала мне ответить.       — И сколько это продлится, Северус? Год? Два? Три? А потом? — мать шагнула ко мне, и впервые за долгое время её голос перестал быть вялым и пустым. — Ты думал о том, что будет с ней потом? Ты думал, как ей жить здесь? В таком доме? В такой жизни? Без всего, к чему она привыкла? Без слуг, без денег, без своего круга, без защиты? Или тебе настолько важно получить её, что всё остальное можно не учитывать?       Последняя фраза ударила больнее, чем следовало бы. Потому что именно это я и пытался учитывать. Именно об этом думал слишком часто и слишком долго. С куда большей честностью, чем ей когда-либо приходилось подозревать во мне.       Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.       — Ты ничего не понимаешь.       — Нет, — отрезала она, и голос вдруг изменился. Резкость ушла. Осталась только усталость — старая, въевшаяся в кожу и кости. — Я понимаю слишком много.       Она посмотрела на меня прямо. Кажется, впервые за несколько месяцев — не мимо, не сквозь, а именно на меня.       — Мне достаточно посмотреть на тебя, чтобы узнать собственную ошибку двадцатилетней давности. Ты думаешь, любовь что-то компенсирует. Так вот, нет. Не компенсирует. Она заканчивается, Северус. А разница между мирами — никогда. И если бы ты действительно её любил, ты бы подумал, чем для неё обернётся такая жизнь.       Я смотрел на неё и вдруг очень ясно понял одну неприятную вещь: это не обо мне. Точнее не только обо мне. Она разговаривала сейчас не с сыном, а с призраком собственного выбора. С прошлым, которое так и не простила — ни себе, ни отцу, ни, возможно, даже мне.       Но это не смягчало сказанное.       — Значит, вот что ты думаешь, — выговорил я на выдохе. — Что у чувств есть срок годности, а социальный статус — весомый повод даже не пытаться что-то изменить. Очень удобная риторика для человека, который уже давно не покидает дома без особой необходимости.       Её нижняя губа дрогнула, словно я задел именно то, что она много лет прятала от себя самой — молчанием, вечной апатией и этой показной усталостью от жизни.       — Ты жесток.       — Нет, — я даже не повысил голос. — Просто не собираюсь принимать твоё пренебрежение за мудрость.       — Моё пренебрежение? — переспросила она почти шёпотом. — Это решение сломало мне жизнь, Северус.       — Нет, — отрезал я жёстко. — Свою жизнь сломала ты сама.       Она вздрогнула, как от пощёчины. Наверное, в иной вечер я бы пожалел о сказанном, но не сейчас. Не после Абраксаса. Не после той унизительной сцены с чеком. Не после этой комнаты, в которой мне только что пытались объяснить, что единственный достойный мотив моей любви — деньги. И не после матери, которая вместо одного человеческого слова поддержки выбрала осуждение и ужас перед чужой фамилией.       Я больше ничего не добавил. Развернулся и вышел из комнаты, пока она не успела ответить.       Наверху было темно. Я не стал зажигать свет. Некоторое время просто стоял у окна, глядя на чёрное стекло, в котором отражалось моё собственное лицо — бледное, усталое, с тем выражением, какое бывает у людей после особенно неудачного вскрытия: всё уже видно, а исправлять нечего.       Думал, что после разговора с Абраксасом меня уже трудно чем-то удивить. И по глупости или наивности, ошибся.       Оказывается, всегда остаётся возможность вернуться домой и услышать то же самое другими словами. Без звона хрусталя, без камина, без дорогой вежливости — зато с той особой жестокостью, на которую способны только близкие люди, давно убедившие себя, что говорят из лучших побуждений.       Один решил, что меня можно просто убрать с дороги. Как помеху. Как неудобный фактор, из-за которого достаточно закрыть дверь поплотнее — и вопрос, по его мнению, будет исчерпан.       Другая произносила слово «любовь» так, будто речь шла о старой болезни с гарантированно плохим прогнозом. Как о вещи, которой положено закончиться. Как о слабости, перед которой разумный человек должен отступить заранее, не дожидаясь окончательного унижения.       Однако никому из них даже не пришло в голову, что дело давно уже не только во мне.       Я закрыл глаза и слишком ясно увидел Авелин у бокового входа. Её серьёзный взгляд. Тень улыбки. Этот быстрый, почти невесомый поцелуй в щёку, от которого внутри всё до сих пор было устроено неправильно. И её голос — спокойный только снаружи.       Но даётся оно мне с большим трудом.       Мне тоже. Возможно, именно это и было самым опасным. Не чувство само по себе — к нему я давно перестал притворяться равнодушным. Опаснее другое: я уже не могу представить себе жизнь, в которой мне предлагалось бы добровольно отступить, исчезнуть, сделать вид, будто её отсутствие можно пережить силой дисциплины и привычки.       Это, как минимум, было бы ложью. Как максимум — разновидностью медленного самоубийства, только без драматического эффекта и с куда более жалким послевкусием.       Я сел на край кровати, всё ещё не снимая костюма. Комната пахла пылью, старым деревом и ночной сыростью. В этой обстановке особенно ясно чувствовалась разница между тем, что у меня есть, и тем, на что я вообще осмелился поднять взгляд. Возможно, именно эту разницу мне сегодня так настойчиво и пытались объяснить — каждый на свой лад.       Только оголили они не то, что собирались. Я и без них знаю, насколько велик разрыв. Знаю, что между мной и её миром стоят не только деньги, имена и старые портреты на стенах. Там всё сложнее и значительно грязнее. Власть. Политика. Лояльность. Двери, которые открываются только для тех, кто уже запятнал себя правильно и в нужной компании.       Я понимал это давно. Просто до сегодняшнего вечера у меня ещё оставалась роскошь считать, что время есть. Что можно думать, выбирать, выстраивать путь медленнее.       Видимо, нет. Если меня собираются вычеркнуть из её жизни одним чужим решением, значит, мне придётся стать человеком, которого так просто не вычеркнешь. Если в некоторые дома Северусу Снейпу вход закрыт, туда войдёт тот, кого непозволительно не впускать.       Мысль была отвратительной. И в этом, пожалуй, заключалось последнее доказательство того, что она верна.       Я слишком хорошо понимаю, что именно принимаю. Не красивую тёмную легенду. Не силу в отвлечённом смысле. Не мрачную романтику, которой так любят обманываться дураки. Чёрная Метка не обещает ничего, кроме зависимости, риска и той формы необратимости, после которой человек уже не принадлежит себе полностью. Всё это было очевидно.       И всё же ответ у меня уже был — слишком давно, чтобы и дальше оттягивать решение. Никто и не обещал, что добиться руки Авелин Каллисты Малфой можно без достойной платы. В моём случае с самого начала речь шла именно о той разновидности сделки, в которой человек добровольно кладёт на весы собственную душу.