Позорище

      Спальня Малфоев была слишком тёплой для конца августа. Тепло шло не от погоды — за высокими окнами ночь стояла сырая и вязкая, с тяжёлым безветрием, делающим старые поместья особенно гулкими, — а от камина. Огонь в нём горел ровно и настойчиво, перебирая поленья сухими щелчками, хотя никакой настоящей нужды в нём не было. Абраксас зажёг его уже после ужина и сам прекрасно понимал зачем: одного успокаивающего настоя для Кейтлайн ему показалось недостаточно. Порой людям требуется не только зелье, но и нечто примитивное — свет, жар, предсказуемое движение пламени, которое можно долго и бессмысленно рассматривать, делая вид, будто мир всё ещё подчиняется простым законам.       Они сидели на диване у камина молча. Кейтлайн сняла украшения, и теперь на ней была светлая ночная сорочка под тёплым халатом — тонкая для той роли спокойной хозяйки дома, которую она обычно носила лучше любого шёлка. На низком столике рядом стоял бокал с остатками настоя. Судя по неестественной ровности её дыхания и этой едва ли не стеклянной неподвижности, настоя он всё же капнул больше, чем следовало. Впрочем, вечер вообще вышел из тех, где обычные дозировки теряют смысл.       Абраксас сидел, слегка подавшись вперёд, сцепив пальцы так крепко, что побелели костяшки. Огонь выхватывал из полумрака его профиль — жёсткую линию носа, залёгшую у переносицы складку, тень под глазами, которую не скрыли бы уже никакие привычные уловки света. За последние часы он будто постарел сразу на несколько лет, и мысль эта показалась бы ему оскорбительной, будь у него сейчас силы оскорбляться.       Первой тишину нарушила Кейтлайн.       — Ты знал о её… возлюбленном?       Даже под настоем последнее слово далось ей с усилием. Оно легло в комнату неловко, как вещь, которой здесь не место.       — Знал, — ответил Абраксас.       Кейтлайн медленно выдохнула. Пламя дрогнуло, отразившись у неё в глазах двумя тонкими золотыми полосами.       — Он хотя бы просил её руки?       Абраксас чуть заметно прикрыл глаза.       — Он… просил разрешения ухаживать.       На долю секунды перед ним вновь встало лицо того мальчишки — серьёзное, собранное, мало подходящее его возрасту. Без лишнего волнения. Без суеты. Без унизительной для подобных разговоров дрожи, которая обычно выдаёт человека с головой прежде, чем он успевает открыть рот. Даже в тот момент, когда Абраксас предложил ему деньги, — ход столь же старый, сколь и практичный, — тот не позволил себе ни возмущения, ни благодарности, ни жалкой поспешности. Только посмотрел. И вот именно этот взгляд Абраксасу не понравился больше всего.       Осуждение в тёмных глазах неприятно напомнило ему другой взгляд — такой же тёмный, прямой, с тем же невыносимым ощущением, будто тебя видят насквозь и находят в тебе нечто недостойное. Воспоминание мелькнуло быстро, почти без лица и без имени. Достаточно давнее, чтобы приличный человек мог считать его похороненным. И всё же недостаточное, чтобы оно перестало колоть.       Кейтлайн неожиданно усмехнулась и чуть повернула голову к подлокотнику, словно обращалась не к нему, а к самому огню.       — Разумеется, должен был найтись кто-то, кто подогрел в ней это упрямство.       Абраксас медленно повернул к ней голову. В другое время такая фраза прозвучала бы у неё с совсем иной интонацией — резкой, задыхающейся, уже на грани будущего скандала. Сейчас же в голосе не было почти ничего. Ни возмущения, ни злости, ни даже привычной ледяной обиды на несовершенство мира. Настой сделал своё дело слишком хорошо. Или, что вероятнее, вечер выжег в ней всё лишнее быстрее и беспощаднее любого зелья.       — Этот свободолюбивый характер… у неё в тебя, — добавила Кейтлайн.       Он не сразу понял, упрёк это или простая констатация факта. Возможно, сейчас она и сама не сумела бы провести между ними границу.       Абраксас позволил себе едва заметную усмешку. Действительно, когда привычный мир вокруг начинает разваливаться с непристойным треском, первыми почему-то просыпаются именно остатки самоиронии.       Последний раз «свободолюбивым» его называли больше двадцати лет назад. Тогда это слово ещё звучало как светская претензия, а не как диагноз дурной наследственности. Он предпочитал дуэли отчётам, охоту — переговорам, старые трактаты по тёмной магии — скучнейшему хозяйственному учёту, а шахматы — чистокровным интригам. Танцевал на приёмах с усердием человека, заранее понимающего: рано или поздно его всё равно прижмут к стене обязательствами, а потому глупо не использовать отсрочку со всей возможной роскошью.       Главой рода он быть не хотел. Мужем — тем более. В какой-то особенно скверный период он с ледяной серьёзностью сообщил матери, что, если она всё же попытается навязать ему Вальбургу Блэк, он уедет в Америку и там, из чистого принципа, проиграет заметную часть состояния Малфоев в первом же приличном магическом казино. Матушка не оценила ни угрозы, ни юмора. Он — тоже. Вальбургу он не переносил тогда и не переносит до сих пор.       Жизнь, конечно, проявила к его желаниям ровно столько интереса, сколько и следовало ожидать. Не во всём, впрочем. В памяти всплыло нечто мягче и опаснее — светлые волосы, шотландская выправка, холодный взгляд, который раздражал его прежде, чем начал нравиться. Абраксас не позволил мысли развернуться дальше. Некоторые победы прошлого приличные люди не перебирают вслух, особенно если вокруг уже и без того слишком много того, что можно назвать поражением.       Он перевёл взгляд на Кейтлайн, глубоко вздохнул и, сам не вполне понимая, в какой именно момент решил это сделать, опустил голову ей на колени.       Жест вышел чересчур откровенным по меркам их брака, их возраста, их фамилии и вообще всего того, что в чистокровных домах принято считать допустимым между супругами в состоянии бодрствования. Но держать лицо дальше у него уже не было сил. В последние месяцы ему и без того слишком часто приходилось переступать через себя — в переговорах, в молчании, в уступках, в тщательно дозируемом страхе, который он не имел права показывать никому. Всё это обошлось ему дороже, чем он был готов признать даже перед собственной совестью.       Кейтлайн замерла лишь на секунду, потом всё-таки опустила ладонь ему на волосы и медленно пригладила их — осторожно, словно сама удивилась тому, что её рука всё ещё помнит подобное движение.       — Ты же специально позволил ей уйти? — спросила она тихо.       Он не ответил. Только положил ладонь ей на колено поверх тонкой ткани сорочки и чуть сжал пальцы, сам не замечая этого движения.       Что он мог сказать? Что да, он понял всё ещё в ту секунду, когда увидел лицо дочери за столом — не испуганное даже, а окончательно отрезвевшее, с выражением страшной ясности, после которого дети уже не возвращаются в прежнем виде? Что в глубине души просчитал её реакцию почти так же холодно, как просчитывал сделки, союзы и политические уступки? Что именно поэтому не приказал домовикам перекрыть выходы, не наложил сдерживающих чар, не позвал помощь, не сделал ничего из того, что обязан был сделать глава дома, если бы действительно ставил сохранность порядка выше всего остального?       Сказать это вслух значило бы признать слишком многое. И прежде всего то, что в решающий момент он предпочёл дать дочери шанс на бегство, а не передать её в руки судьбы, которую не мог вынести даже умозрительно.       Шанс на бегство. Смешная трактовка, чуть ли не благородная. Намного лучше и чище правды, состоящей в том, что он оказался недостаточно жесток, чтобы удержать её этой ценой, и недостаточно смел, чтобы открыто встать на её сторону. В результате он сделал то, что чаще всего делают люди его склада: выбрал молчание и позволил событиям принять ту форму, за которую потом можно будет ненавидеть себя чуть менее откровенно. Отвратительный компромисс, но очень в его духе.       Хуже всего было то, что слова Авелин за столом оказались не истерикой, не несправедливостью, а безупречно точным ударом. Абраксас мог сколько угодно убеждать себя, что лично он не презирал её — он боялся другого: чужих глаз, новых приступов, боли, скандала, того хрупкого равновесия, которое в этом доме годами держалось на запретах, умолчаниях и целительских настоях. Он скрывал, сдерживал, запрещал лишнее, платил Шульте, раздражался на её беспечность, на опрометчивые эксперименты, на любое движение, способное опять сорвать всё в пропасть. Ему казалось, что это и есть забота. Единственная форма заботы, которую он вообще умеет проявлять по отношению к другим.       Но беда заключалась в том, что для ребёнка подобная забота выглядит стыдом.       И, что было совсем уж непростительно, он годами позволял Кейтлайн срываться на Авелин не только из слабости, но и из понимания. Он хорошо знал, откуда в ней берутся эта резкость, болезненная тяга к порядку и вспышки, которыми она ранила дочь сильнее, чем сама, возможно, понимала. Видел за каждым холодным словом не одну лишь бессердечность, а страх, горечь и ту старую, неизлечимую боль, с которой сам так и не сумел ничего сделать. Он умел вызывать целителей, покупать редчайшие зелья, держать дом в порядке, убирать следы очередной семейной размолвки так, будто её вовсе не было, — но не сумел ни облегчить страдания жены, ни защитить от них дочь. И потому выбрал самое удобное и самое жалкое из решений: пустил всё на самотёк, продолжая жить в привычном ритме, словно вещи, которые годами не называют вслух, от этого становятся менее разрушительными.       Неудивительно, что Авелин приняла его форму заботы за презрение. Он и сам долго делал всё, чтобы одно было неотличимо от другого.       Под его ладонью Кейтлайн едва заметно напряглась. Настой сглаживал края, но не отменял ни ума, ни страха.       — И что… нам теперь делать, Абраксас? — шёпотом произнесла она. — Тёмный Лорд не терпит отказов.       От этого вопроса он напрягся и сам. Пальцы на её колене сжались сильнее, чем следовало. Огонь в камине треснул, рассыпав вверх сухие искры, и на мгновение комната показалась ещё тише, чем прежде.       Правильного ответа у него не было. Был только ряд дурных, чуть менее дурных и откровенно самоубийственных вариантов, ни один из которых не обещал избавления. Попытаться объяснить, что у Авелин случился срыв и ей требуется время? Слишком зависит от настроения человека, который давно не считает просьбы достойной формой общения. Попытаться уговорить, сославшись на её здоровье? Это могло сработать бы с кем угодно, кроме того, кто привык смотреть на человеческое тело как на сосуд, пригодный или непригодный для его целей. Сказать правду — что дочь ушла, потому что они сами довели её до точки, за которой даже любовь к дому становится разновидностью безумия? Нет, подобной правды Тёмному Лорду не носят. Ею, если уж на то пошло, не делятся даже с зеркалом.       Абраксас открыл глаза и уставился в огонь. Главой рода он всё-таки научился быть. Не сразу, не по доброй воле, не без внутреннего отвращения к половине обязанностей, но научился. Улыбаться там, где хочется ударить. Торговаться там, где хочется хлопнуть дверью. Оберегать фамилию, состояние, связи, будущее. Делать выборы, за которые потом некого винить, кроме себя. Но хорошим отцом, как выяснилось, он так и не стал.       — Защищать то, что осталось, — произнёс он наконец — глухо, устало, без малейшей попытки украсить действительность. — Я… попробую его переубедить. Ещё раз.       Кейтлайн ничего не ответила. Лишь её пальцы на мгновение задержались у него в волосах, чуть крепче обычного. В этом движении не было ни удивления, ни неловкости — только усталость и старая супружеская близость, которую они давно научились прятать от всего мира с тем же успехом, с каким прятали все по-настоящему важные вещи.       Абраксас прикрыл глаза. Где-то внизу, в глубине дома, всё ещё двигалась жизнь — очень тихо, почти пристыженно. Далёкий шорох шагов домовых эльфов. Скрип двери. Осторожный звон убираемого фарфора. Поместье приходило в себя, возвращало на место портьеры, приборы, осколки, распахнутые створки, следы семейного безобразия.       Вот только некоторых пустот не исправляют ни домовики, ни деньги, ни новая скатерть на месте старой. И, лёжа головой у жены на коленях под ненужным августовским огнём, Абраксас Малфой с пугающей ясностью понимал: этой ночью его дом стал тише не потому, что все наконец успокоились. А потому, что одна дверь в нём закрылась навсегда.

***

      В Коукворте шёл дождь. Он ровно и деловито стекал с крыш, шуршал по асфальту, собирался в лужи у бордюров и с методичной бессердечностью пропитывал моё дорожное платье до состояния мокрой тряпки.       Я сидела на лавочке у дороги и даже не пыталась наколдовать себе зонт. Наверное, могла бы. Вернее, точно могла. Но для этого требовалось хотя бы минимальное желание участвовать в собственной жизни, а оно временно отсутствовало. Стоявший рядом фонарь освещал улицу тускло и как-то неуверенно, словно сам не до конца понимал, зачем ему ввязываться в происходящее. В нескольких домах напротив горел свет. За занавесками двигались чужие тени. Чужие, нормальные, бытовые жизни, где люди, вероятно, пили чай, ругались из-за ерунды, укладывали детей спать, искали потерянные носки и не обсуждали за ужином, насколько выгодно отдать собственную дочь чудовищу для производства особенно перспективного наследника.       Надо признать, у некоторых всё-таки удивительно скучное счастье.       Мокрые волосы липли к щекам и шее. Платье противно прилипло к спине, коленям и вообще ко всем частям тела, которые я предпочла бы сейчас не ощущать. Чемодан стоял рядом с лавкой, как немой укор моему вечеру. Сумка соскальзывала с плеча.       В голове при этом было одновременно пусто и тесно от мыслей.       Самая первая, разумеется, была унизительно простая. Как я вообще до этого докатилась? Сидеть ночью на мокрой лавке в Коукворте — не тот образ будущего, который обычно продают девочкам моего круга в комплекте с хорошим воспитанием, фортепиано и выгодной родословной. Чем я это заслужила? Ответ, к несчастью, прост, бесполезен и абсолютно неутешителен: ничем. Иногда ты просто рождаешься в правильной семье с неправильной магией, а дальше окружающие люди начинают принимать решения о твоём теле, судьбе и будущем.       Я резко выдохнула и провела ладонями по лицу, размазывая дождь вместе с остатками неслучившейся истерики. Нет, плакать я, разумеется, не собиралась. Это уже было бы совсем пошло.       Вторая мысль оказалась куда хуже первой. Что, собственно, теперь делать с Томом Реддлом?       По сути, я только что послала его и всю эту прекрасную семейно-политическую систему в то место, где им, по-хорошему, давно следовало находиться. А это, как ни прискорбно, совершенно не способствует поиску крестражей. Скорее наоборот. Если до сегодняшнего вечера у меня хотя бы сохранялась иллюзия, будто близость к нему можно использовать как стратегическое преимущество, то теперь я собственноручно швырнула эту стратегию в камин и ещё, кажется, провернула кочергой для надёжности.       Вопрос в том, насколько сильно ему всё ещё нужна я. Вернее, не я, конечно. Это было бы слишком банально и потому заведомо не про него. Насколько сильно ему нужен тот мерзкий проект, который отец рискнул озвучить за столом.       Меня буквально передёрнуло. Ладно его тренировки до изнеможения. Ладно унижения. Ладно этот взгляд коллекционера редкостей, появляющийся у него каждый раз, когда речь заходила о моей магии. Ладно даже обскурная форма, которую он теперь наверняка будет использовать как очередной аргумент в пользу моей «ценности». Всё это чудовищно, но хотя бы укладывалось в понятную категорию: власть, контроль, присвоение полезного ресурса.       Но это… Это уже не просто отвратительно. Это за пределами человеческого.       Я вдруг подумала, что, сравнивая его с инферналами, всё это время несправедливо оскорбляла последних. Те, по крайней мере, когда-то были живыми людьми. А это существо, кажется, никогда не проходило эту стадию. Пропустило за ненадобностью.       Но даже эта мысль была не самой страшной. Более ужасающей оказалась следующая. Северус.       Я уставилась на мокрую дорогу, на редкие блики фонаря в лужах и очень старательно не думала о том, что через некоторое — пока ещё неопределённое — время мне придётся стоять на пороге его дома и смотреть ему в глаза.       Что я ему скажу? Он ведь ещё в мае совершенно ясно дал понять, что считает побеги из дома решением… «нецелесообразным». И вообще, если быть до конца честной, он прав. Побеги редко улучшают логистику жизни. Особенно если ты дочь Малфоев, а не трагический герой с дурными навыками планирования.       Кроме того, у Северуса только-только начала складываться та самая часть жизни, ради которой он проделал столько усилий ещё в школе, корпея над всем, что только можно открыть и прочитать. Работа. Связи. Репутация. Люди, с которыми приходится говорить, хотя иногда значительно разумнее было бы их просто проклясть. Когда-то я, конечно, позволяла себе греться красивой мыслью, будто он делает всё это исключительно ради меня.       И, возможно, часть правды в этом действительно есть, но ведь не вся. Нужные знакомства, полезные связи, умение удержаться в определённом кругу — всё это необходимо для нормальной, безопасной, хоть сколько-нибудь устойчивой жизни. Особенно такому человеку, как он. С его амбициями, его упрямым, почти болезненным желанием однажды занять в мире место, которое никто не сможет у него отнять.       А теперь представим, что чистокровная Британия узнаёт, что Малфой сбежала из дома — и пришла именно к нему.       Нет, лучше не представлять. Картина и так складывалась слишком хорошо. Слухи. Шёпот. Лица, на которых всегда написано вежливое отвращение, аккуратно прикрытое воспитанием. Намёки, что он соблазнил, увёл, воспользовался — в зависимости от степени фантазии говорящего. Высший свет, как известно, не прощает того, что нарушает его красивые, гнилые, безупречно отполированные правила. Особенно если нарушитель недостаточно древен, богат и чистокровен, чтобы иметь на это право.       И от одной мысли, что все его труды могут пойти прахом из-за меня, становится дурно.       Я закрыла глаза. Мне просто страшно смотреть на него и о чём-то просить. Он и так сделал для меня уже очень много. Даже принял Метку — и мы оба прекрасно понимаем, что дело не только в карьере, амбициях или политической близорукости окружающего мира. Возможность быть вместе, не прятаться хотя бы на чужих глазах, не делать вид, будто между нами ничего нет, — это тоже часть его решения.       Для него подобные вещи важны. Условности. Правильность. Порядок действий. Он из тех людей, для которых даже чувство должно иметь внутреннюю структуру, вес и достойную форму. А я теперь — сбежавшая из дома дочь.       Я хмыкнула себе под нос. Забавно. Раньше я имела наглость посмеиваться над Сириусом Блэком и мысленно именовать его беглецом с драматическими наклонностями. А теперь сама сижу на лавке без плана, без адреса и с очень туманным представлением о собственном будущем.       Как странно всё-таки устроен мир. И как охотно он мстит за чужую самоуверенность.       Впрочем, технически у меня имелись альтернативы. Я могла бы трансгрессировать в Оттери-Сент-Кэчпоул к Доре и Ксено. Они, скорее всего, не отказали бы мне в приюте на первое время. Ксено вообще из тех людей, что способны отнестись к чужому бегству из дома как к странному, но вполне допустимому биографическому эпизоду, особенно если при этом не забыть поздороваться и не наступить на какие-нибудь особенно дорогие ему амулетики. Дора, конечно, сначала ужаснётся, потом разозлится, потом накормит, потом начнёт спасать. Это у неё в характере.       Потом можно было бы снять комнату или квартиру… И вот тут передо мной вставала маленькая, но неприятная проблема: я понятия не имею, как нормальные люди вообще находят жильё.       То есть теоретически я знаю, что где-то в мире существуют хозяева квартир, гостиницы, договорённости, документы, ключи и прочие атрибуты взрослой самостоятельности. Но между абстрактным знанием и реальной способностью устроить себе жизнь, как выяснилось, лежит весьма унизительная пропасть. Свобода, оказывается, начинается с целого ряда бытовых вопросов, к которым никто не приложил инструкцию.       Ещё смешнее было то, что я трансгрессировала в Коукворт, руководствуясь исключительно эмоциональной логикой. Спиннерс-Энд — это вообще что? Район? Улица? Особенно унылая географическая концепция? Я могла бы, разумеется, начать спрашивать у местных, но подозреваю, что образ промокшей девушки с чемоданом, которая среди ночи интересуется, где живёт Северус Снейп, быстро обрастёт ненужной мифологией.       Я уставилась на темнеющую улицу перед собой и вдруг поняла, что уже минут тридцать сижу здесь не потому, что думаю, а потому, что банально тяну время. И именно в этот момент меня кто-то окликнул:       — Малфой?       Под зонтом прямо напротив меня стояла Лили Эванс. Рыжие волосы в сыром свете фонаря казались темнее обычного, даже медными, а лицо выражало редкую смесь удивления и неловкой человеческой жалости.       Она подошла ближе и, ничего не говоря, чуть сдвинула зонт так, чтобы он накрывал и меня тоже.       — Что ты тут делаешь? — спросила она.       Я проследила за её взглядом: чемодан, сумка, мокрый подол, волосы, липнущие к щекам. Картина, прямо скажем, не требовала особенно тонкой дедукции.       — Сижу, — ответила я бесцветно.       Лили быстро моргнула. Затем всё-таки решила не делать вид, будто происходящее можно назвать чем-то иным, чем оно является, осторожно спросила:       — Ты… сбежала из дома?       Я подняла на неё уставший взгляд.       — Вроде того.       Эванс ещё раз осмотрела меня — уже внимательнее, с тем сдержанным напряжением, с которым оценивают, не рассыплется ли собеседник прямо у них на глазах. Потом неловко поджала губы.       Я почувствовала, что если сейчас не спрошу, то, вероятно, просижу здесь до рассвета, пока не превращусь в лужу и не утеку в канализацию вместе с водой.       — А ты знаешь…       — Ты ушла ради Северуса? Чтобы быть с ним? — почти одновременно со мной спросила Лили.       Я удивлённо посмотрела на неё, ведь почему-то именно этого вопроса не ожидала. Настолько точного, что отпираться уже было бы не просто бессмысленно, а вульгарно.       — Я… да, — выдохнула я, чувствуя, как прядь липнет к губе. Я машинально убрала её за ухо и отвела взгляд в сторону. — Пожалуй, что так.       Лили молчала, глядя на меня, а потом едва заметно улыбнулась — не понимающе-снисходительно, а просто… мягко.       — Ты не знаешь адреса, да?       Я опустила взгляд на свои пальцы, побелевшие на ремешке сумки. Позорную оплошность пришлось выдавливать из себя силой.       — Да.       Лили едва слышно вздохнула.       — Пойдём. Я провожу тебя.       На секунду мне показалось, что я ослышалась.       — Что?       — Их дом недалеко отсюда, — спокойно пояснила она. — Но в Спиннерс-Энде легко заблудиться. Я покажу дорогу.       Я продолжала сидеть, не двигаясь. Сердце вдруг заколотилось быстрее — так резко и неприятно, будто всё это время я обманывала себя, что на самом деле просто размышляю, а не трусливо оттягиваю единственный возможный следующий шаг.       Сидеть на лавке и мокнуть под дождём было унизительно, глупо и не особенно полезно для здоровья, но всё же значительно проще, чем встать и действительно пойти к Северусу. Пока я оставалась здесь, всё ещё существовала удобная и жалкая отсрочка. Можно было думать, строить в голове сценарии, мысленно репетировать чужой взгляд, чужое молчание, собственный позор. Стоило подняться — и игра в отсрочку заканчивалась.       — Что-то не так? — спросила Лили. Потом замялась, чуть крепче сжимая ручку зонта. — Ты… боишься?       — Нет, я…       Ложь вышла бы неубедительной даже по моим довольно либеральным внутренним стандартам. Я поднялась с лавки так поспешно, что подол платья неприятно прилип к ногам, подхватила чемодан, сумку и, не глядя на неё, выговорила:       — Я пойду.       Эванс, к счастью, не стала уличать меня в очевидном. Просто шагнула вперёд, и я пошла рядом, чуть наклонив голову под её зонт. Дождь всё равно находил способ добраться до плеч, рукавов, волос, но теперь хотя бы перестал бить прямо в лицо с мелочной настойчивостью.       Сначала улица ещё выглядела прилично. Фонари, ровные ряды домов, свет в окнах, палисадники, дорожки. Потом Коукворт начал меняться. Света становилось меньше. Дома — ниже, теснее, старее. Крыши местами казались подозрительно дырявыми, стены — усталыми.       Мы шли молча. Я слышала только шорох дождя по зонту, собственные шаги, чуть влажное поскрипывание чемоданной ручки в ладони и неприятный внутренний гул, который появляется, когда моральная усталость уже съела почти все силы.       Мне всё сильнее казалось, что я совершаю ошибку. Нет, не сам побег вообще — на этот счёт никаких сомнений уже не оставалось. Ошибкой мог оказаться именно этот маршрут и именно эта дверь.       Нет, Северус не прогонит меня. Сам по себе этот вариант мой разум отказывался рассматривать всерьёз. Не потому, что я настолько самоуверенна — жизнь за последние часы вообще довольно убедительно отучила меня от этого обманчивого качества, — а потому, что слишком хорошо знаю его. Он скорее сам пойдёт ночевать в сарай, чем выставит меня на улицу под дождь.       Но прогнать — не единственный способ сделать больно. Можно посмотреть так, что захочется исчезнуть. Можно очень правильно, очень разумно и очень по делу напомнить, что побеги ничего не решают, что скандал будет чудовищным, что так нельзя, что я поставила под удар не только себя. И он, к несчастью, во многом будет прав. От этой мысли в животе скрутилось чем-то тяжёлым и холодным.       — Авелин… могу я спросить? — спустя несколько минут тихо сказала Эванс.       Я повернула голову к ней и невольно посмотрела на зонт, который она всё ещё держала над нами обеими. Не то чтобы мне хотелось разговаривать, но молчать в ответ после такой помощи было бы уже не сдержанностью, а элементарным высокомерием.       — Смотря что за вопрос.       Лили помедлила, сильнее сжав зонт в руке.       — А почему… Северус?       Я нахмурилась так, что бровям стало немного больно от напряжения. Мне не послышалось?       — В смысле?       — Почему именно он? — она запнулась, подбирая слова, и тут же отвела взгляд в сторону. — Ты же была помолвлена и…       Она не договорила, но это, в сущности, было и не нужно. Вы разные.       Я тяжело вздохнула, переводя взгляд на узкую дорогу, что частично затопило лужами.       Вот в этом, пожалуй, и заключается проблема Лили Эванс. Она знает Северуса дольше меня, но, кажется, так и не увидела в нём того, за что его можно так отчаянно любить. Возможно, потому что некоторые вещи просто невозможно разглядеть, если они не совпадают с твоим собственным устройством сердца.       — Ты вроде знаешь его дольше меня, — я всё-таки озвучила эту колкую мысль, — но всё равно спрашиваешь об этом?       Эванс промолчала. Только чуть плотнее сжала губы, будто признавая справедливость удара и не пытаясь немедленно отбиться.       Я медленно вдохнула. Влажный воздух пах мокрым камнем, землёй и чужими кухнями. И отчего-то именно от этого ответа стало больно, словно мне приходилось вытаскивать наружу что-то слишком живое и не предназначенное для Лили Эванс, Коукворта и этой улицы с косыми крышами.       — Потому что мы разные только внешне, — ответила я наконец. — Малфой и Снейп, безусловно, звучит как особенно сомнительный социальный эксперимент. Глупо сводить всё к фамилиям и происхождению, но да, со стороны разница бросается в глаза. Это я и сама заметила, спасибо.       Уголок её рта едва заметно дрогнул, но она ничего не сказала, и я продолжила уже тише:       — Но если отбросить титулы, манеры, деньги, чужие ожидания и весь этот фамильный мусор… в школе были просто Авелин и Северус. Увлечённые книгами, рунами, заклинаниями, зельями и…       Я на секунду сбилась. Совсем немного. Непростительно много для человека, который привык держать лицо даже перед чудовищами с безупречными манерами и диктаторскими амбициями.       — …и друг другом, — закончила я почти шёпотом. Дождь на мгновение показался громче. — Меня всегда, если честно, поражало, насколько мы похожи, — продолжила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — То, что по Хогвартсу все эти годы ходил человек, который понимает меня с полуслова, а я не замечала его в упор. Даже в том, что окружающие считали его мрачным и нелюдимым, а меня — сумасбродной и помешанной, было что-то до смешного родственное. Просто он тише. Я — громче. Но, по сути, мы всегда смотрели в одну сторону.       Слова уже вырвались сами, как на исповеди. Возможно, в этом действительно была виновата именно она — Эванс вообще обладает неприятной способностью выглядеть так, будто искренне хочет услышать правду и, что ещё хуже, не собирается использовать её тебе во вред.       Она молчала дольше, чем могла бы в подобной ситуации. Я повернула голову и неожиданно увидела в её глазах понимание — такое мягкое и искреннее, что даже стало как-то неловко.       — И твоя семья… против ваших отношений? — осторожно спросила Лили.       — Как видишь, — Я пожала плечом, тут же поморщившись: сырая ткань неприятно натянулась на коже. — Но семья — вообще понятие растяжимое. Быть Малфой… не так приятно, как может показаться со стороны.       Фраза повисла между нами, и только произнеся её вслух, я поняла, насколько устала. Не физически — хотя и это тоже, — а именно морально, до той степени, когда даже привычная гордость больше не справляется с функцией приличной драпировки. Я, кажется, уже успела сообщить Лили Эванс больше личного, чем за предыдущие несколько лет совместного существования в одном замке. И что особенно унизительно, мне даже не хотелось срочно забирать слова обратно.       Эванс, к счастью, ничего не ответила, и я была ей за это благодарна. Судя по её лицу, она и сама понимала, что зашла достаточно далеко, особенно учитывая, кем мы друг другу никогда толком не были и уже не будем.       Ещё несколько минут мы шли молча. Улица сузилась окончательно. Дома здесь стояли почти вплотную друг к другу, тёмные, с усталыми фасадами, облупившейся краской и окнами, за которыми тоже была чья-то жизнь.       Забавно. Всю жизнь меня учили бояться бедности, непрестижных мест, дурных районов, неправильной среды — а сейчас эта тесная, унылая улица казалась мне бесконечно менее страшной, чем собственный дом, где я родилась и выросла.       Наконец Эванс остановилась. Перед нами стоял небольшой двухэтажный дом. Узкий, тёмный, с неровным фасадом, кривыми стенами и тусклым светом в одном из окон. Он не пытался казаться красивее, богаче или благороднее, чем был на самом деле. И, возможно, именно поэтому в нём было что-то почти обезоруживающе настоящее.       — Мы пришли, — оповестила меня Лили.       Я уставилась на дверь. И вот тут сердце действительно пропустило удар.       До этой секунды всё ещё оставались улица, дождь, разговор, дорога, чужой зонт, необходимость идти, держаться, отвечать. Всё это создавало полезную иллюзию движения. А теперь движение кончилось. Передо мной была просто дверь. Самая обычная, деревянная, немного потемневшая от времени и сырости. И именно её я почему-то боялась сильнее, чем Реддла, семейного ужина и астральной опухоли в сумме.       Я сглотнула, чувствуя, как горло вдруг стало слишком сухим для человека, промокшего до нитки.       — Спасибо… что проводила.       Лили чуть улыбнулась так, будто понимала, что это сейчас не благодарность за дорогу, а за отсрочку перед казнью.       — Не за что, — ответила она. Потом, помедлив, добавила мягче: — Удачи, Авелин.       Я кивнула. Кажется, даже сумела изобразить что-то похожее на ответную вежливость.       Затем Эванс развернулась и ушла, а я осталась одна перед домом, с чемоданом, сумкой и сердцем, которое вновь колотилось слишком громко и слишком быстро.       Дождь продолжал идти. Теперь уже опять прямо на волосы, лицо и плечи, но я всё ещё не двигалась с места. Чемодан вдруг стал невыносимо тяжёлым, хотя в нём, если уж быть до конца честной, почти ничего и не было.       Я смотрела на дверь и никак не могла заставить себя поднять руку. Ну, давай, Авелин. Это же Северус… и поэтому так страшно.       Если бы за этой дверью оказался кто угодно другой, всё было бы проще. Можно было бы держать лицо, говорить ровно, просить холодно и расчётливо, не позволяя ничему дрогнуть. Но за ней был человек, перед которым у меня никогда толком не получается быть ни сдержанной, ни достаточно умной, ни хотя бы просто убедительно спокойной.       Давай, Авелин. Не трусь. Ты же… так по нему скучала. Даже если он скажет, что ты совершила глупость, — это не конец света. Больно, да. Унизительно, возможно. Но, кажется, после сегодняшнего ужина уже вряд ли может стать хуже. По крайней мере, очень хочется в это верить.       Я медленно подняла руку к двери. Замерла в нескольких дюймах от тёмного дерева, так и не коснувшись его. Пальцы дрожали. Пришлось сжать их в кулак, чтобы это стало хотя бы чуть менее ощутимо. Потом всё-таки постучала. Три раза. Негромко, но в тишине улицы звук показался оглушительным.       Сразу за дверью послышались шаги. У меня вдруг так сильно забилось сердце, что это отдалось болезненно где-то в ушах. Я вцепилась в ручку чемодана, чувствуя, как кожа на ладони натягивается от усилия. Было уже поздно убегать, поздно передумывать, поздно трансгрессировать в какую-нибудь другую жизнь, где мне не пришлось бы стоять здесь с этим страхом оказаться ненужной именно в ту секунду, когда ты больше всего нуждаешься в чьей-то руке.       Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Северус.       Он замер, увидев меня. Тёмные глаза расширились — сначала от удивления, потом от недоверия, а потом в них проступило что-то такое, от чего у меня в груди всё болезненно сжалось. Почти ужас. Он смотрел так, будто перед ним стояла не я, а призрак. Или галлюцинация, принявшая моё лицо.       — Авелин? — голос у него сорвался, прозвучал хрипло, непривычно выбито. — Что ты…       Он не договорил, оглядев меня с ног до головы. Промокшее до нитки платье. Чемодан в руке. Лицо, которое я так старательно пыталась держать спокойным, но именно в этот момент, как назло, почувствовала, что у меня дрогнула губа.       Я открыла рот, собираясь хоть что-то сказать. Объяснить. Оправдаться. Найти правильные слова, какие-нибудь достаточно ровные, не жалкие, не слишком тяжёлые. Но всё, что успело подняться из груди к горлу, застряло где-то на полпути.       — Прости.       Северус моргнул, будто не сразу понял.       — Что?       Я сглотнула. Голос дрожал, и это раздражало так же сильно, как собственное бессилие.       — Прости, что пришла без предупреждения, — выдавила я тихо. — Я знаю, это… странно. И неправильно. Но мне… мне больше некуда идти.       Он смотрел на меня ещё секунду. Мучительно долгую. А потом резко шагнул вперёд, выхватил у меня чемодан из руки, другой ладонью схватил меня за запястье и буквально втянул внутрь, захлопнув за нами дверь с коротким, глухим стуком.       — Ты промокла, — сказал он так, будто это было не наблюдение, а почти обвинение обстоятельствам, дождю, миру, кому угодно, кроме меня. — Мерлин… Авелин, ты вся дрожишь.       Чемодан тяжело опустился на пол у стены. В доме было тепло. Откуда-то изнутри тянуло старым деревом, чем-то ещё чуть горьковатым, домашним. После улицы этот воздух ударил в лицо почти невыносимо.       Северус, не отпуская моей руки, быстро похлопал себя по карманам, потом нахмурился, явно в поисках палочки. На нём была домашняя одежда — тёмные брюки, простая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава чуть закатаны до того уровня, где ещё не видно метку.       Я вполне могла бы высушить себя сама, но руки вдруг стали тяжёлыми до нелепости. Да и не только руки. Всё тело будто налилось свинцом. Я и правда дрожала — мелко, противно, неуправляемо. И не могла бы с уверенностью сказать, от чего именно: от дождя, от усталости, от страха или от того, что весь этот путь к его двери держалась на одной только инерции, а теперь кончилась и она.       — Что случилось? — спросил Северус тише. Но и в этом уже слышалась паника, которую он изо всех сил пытался удержать. — Почему ты…       Я посмотрела на него и поняла, что юлить бессмысленно.       — Я сбежала, — прошептала я. — Из дома.       Он застыл. Мне даже показалось, что он на секунду перестал дышать. Просто смотрел на меня так, словно все остальные звуки и предметы в доме внезапно перестали существовать.       — Ты… что? — выговорил он наконец.       — Я сбежала, — повторила я, и голос почему-то стал чуть твёрже, будто само признание уже не позволяло отступить назад. — Они…       Я осеклась. Нет, этого я произнести не в силах. Не могу сказать: они хотели отдать меня Реддлу как инкубатор, как полезную для быта вещь. Даже думать об этом тяжело. Произнести — элементарно унизительно. Даже больше, чем стоять у него в коридоре и дрожать как осиновый лист.       — Они хотели выдать меня… замуж, — ответила я, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — За того, кого я… не могу. Не хочу…       Это была полуправда. Если уж на то пошло — ложь. Но всё же достаточно близкая к тому, что мне предложили за столом, чтобы не звучать совсем уж жалко.       Я увидела, как у Северуса побелело лицо. Как резко обозначились скулы. Как сжались его руки — так сильно, что на миг проступили жилы на запястьях.       — Но… за кого? — спросил он ровнее, чем говорил до этого. От этого стало ещё страшнее.       — Неважно, — я покачала головой. — Я отказалась. Я… высказала им всё, что думаю, и… — дыхание сорвалось, слова пошли быстрее, сбиваясь одно на другое. — Прости, я не должна была приходить, но это первое, о чём я подумала, и мне… мне правда больше некуда…       — Авелин, успокойся, — сказал Северус, пытаясь остановить мои оправдания за сам факт существования на его пороге.       Он взял меня за обе руки. Его ладони были горячими, почти обжигающими по сравнению с моими. От этого обыденного прикосновения у меня вдруг болезненно сжалось всё внутри — так резко, что пришлось отвезти взгляд в сторону.       — Нет, я… — Я снова сглотнула. — Я пойму, если это неудобно. Если ты скажешь мне уйти, я… я что-нибудь придумаю. Я просто… я не знаю гостиниц. Только в Хогсмиде. И…       — Авелин.       Он повысил голос совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы я замолчала и подняла на него глаза. Северус смотрел прямо на меня так, как смотрят на человека, которого пытаются буквально удержать взглядом, чтобы тот окончательно не рассыпался.       — Всё хорошо, — выговорил он медленнее, словно разжевывал мне слова. — Дыши глубже.       Я попыталась вдохнуть и только тогда поняла, что действительно дышала слишком быстро, поверхностно, почти судорожно.       — Но я…       — Всё в порядке, — повторил он на этот раз тише. Я увидела, как трудно даются ему эти слова — не потому, что он не хотел их говорить, а потому, что сам был слишком выбит из равновесия. — Ничего неудобного нет. Пойдём. Надо высушить твою одежду… Хотя нет, лучше переодеться, она слишком сырая. И тебе нужно выпить что-то горячее. Чайник ещё тёплый.       Он говорил быстро, даже деловито, но я слишком хорошо его знаю, чтобы не услышать, как за этой почти бытовой последовательностью прячется тревога. Северус всегда спасает действием, когда слова начинали казаться ненадёжными.       — Ты… ты не против? — спросила и сама услышала, как по-детски это прозвучало.       Он на секунду закрыл глаза. Совсем ненадолго. Потом сильнее сжал мои пальцы и другой рукой осторожно отвёл от моего лица мокрую прядь волос.       — Авелин, — сказал он так мягко, что на секунду что-то всё-таки защипало в глазах. — Я не могу быть против. Ты сама это знаешь.       У меня к горлу подкатил новый ком. Я только кивнула, не доверяя себе настолько, чтобы сразу открыть рот.       — Северус… — начала я, сама не зная, что собираюсь сказать дальше.       В этот момент из глубины дома послышался женский голос:       — Северус? Кто там?       Я вздрогнула. Через несколько секунд в коридоре появилась женщина — очевидно, мама Северуса. На ней был тёплый вязаный платок поверх простой одежды, и в мягком свете из соседней комнаты лицо казалось слишком усталым и измученным для простого вечера.       Я почувствовала, как Северус напрягся рядом со мной и его пальцы крепче сжали мою руку. Миссис Снейп перевела взгляд с него на меня, потом на мокрое платье, чемодан у стены, воду на полу в прихожей.       — Это…       — Это Авелин, мама, — перебил её Северус.       На её лице на одно короткое, честное мгновение проступил ужас. Она тут же попыталась спрятать его — опустила взгляд, плотнее запахнула на плечах вязаную шаль, будто дело было не во мне, а просто в ночной сырости.       — Здравствуйте, — начала я, чувствуя, как голос снова предательски дрожит. — Я… простите за беспокойство в такое позднее время. Просто мне…       — Не надо, Авелин, — оборвал меня Северус и перехватил чемодан свободной рукой. — Не извиняйся.       Мама Северуса смотрела то на меня, то на него, будто пыталась сложить из этих обрывков хоть какую-то понятную картину.       — Ты останешься? — спросила она после паузы. — Здесь?       Северус ответил раньше, чем я успела открыть рот:       — Останется.       И только потом посмотрел на мать — коротко, прямо. Я хорошо знаю этот тон — именно так он говорит, когда уже принял решение и не намеревается его ни объяснять, ни обсуждать. От этого мне стало как-то неуютно, ведь моё присутствие нарушило их бытовое равновесие, которое, судя по всему, и так было слишком шатким.       — Чай ещё остался? — спросил Северус чуть ровнее. — Авелин нужно согреться.       Миссис Снейп молчала секунду или две, не больше. Потом кивнула, снова запахивая шаль плотнее.       — Да, — она развернулась в сторону комнаты, из которой появилась. — Я… заварю ещё.       — Хорошо.       Северус повёл меня наверх. Лестница тихо поскрипывала под ногами. На стенах местами не хватало обоев, и пустоты были докрашены краской, довольно аккуратно, но без попытки сделать вид, будто этого никогда не случалось. Где-то в углу у потолка осыпалась штукатурка.       И при всём этом дом был очень чистым. Я поймала себя на том, что невольно смотрю по сторонам слишком внимательно, и тут же отвела взгляд. Словно этим разглядыванием вторгаюсь во что-то личное. Хотя, строго говоря, уже вторглась.       Северус открыл дверь и отступил, пропуская меня внутрь. Комната оказалась небольшой. Узкая кровать у стены. Сундук для вещей. Стол. Стул. Тусклый свет лампы. Окно, по которому дождь шёл всё теми же мягкими, упрямыми полосами. В углу лежали стопки книг. Среди них я сразу заметила тот огромный фолиант, который подарила ему. На столе сидел вязаный чёрный кот, как и прежде нелепый и почему-то от этого ещё более трогательный. Рядом лежал развёрнутый пергамент с несколькими строчками его почерка.       Он что-то написал мне и, видимо, ждал ответа. От этой простой мысли у меня вдруг перехватило дыхание сильнее, чем от всего остального. Я могла бы написать ему и хотя бы предупредить… но, кажется, в тот момент в своей комнате, когда собирала вещи, я не мыслила достаточно логически, чтобы теперь не чувствовать себя так глупо.       Северус подошёл к столу, взял палочку и обернулся ко мне.       — Siccus vestimentum.       Тёплая волна скользнула по платью, волосам, рукавам. Влага ушла почти сразу, будто её никогда и не было, но одежда всё равно казалась тяжёлой — не от воды уже, а просто потому, что я слишком устала, чтобы чувствовать что-либо лёгким.       — Так лучше, — он внимательно оглядел меня, будто проверяя, не дрожу ли я по-прежнему. — Но всё равно лучше переодеться. В Коукворте душно, особенно после дождя.       — Спасибо, — ответила я машинально, обняв себя за плечи.       Он чуть кивнул.       — Я подожду снаружи.       И уже шагнул к двери, когда я, сама не до конца понимая, что делаю, произнесла:       — Северус.       Он остановился и обернулся. В его глазах всё ещё было то же беспокойство — глухое, сдерживаемое из последних сил. От этого смотреть на него становилось только труднее.       — Да?       Я сжала в пальцах край юбки. Ткань уже высохла, но ладони всё равно скользили по ней, будто мокрыми были не волосы и платье, а я сама изнутри — вся, целиком, по самые кости.       — Мне нужна твоя помощь, — выговорила я шёпотом. — Ещё одна.       Он нахмурился и шагнул обратно ко мне, не колеблясь ни секунды.       — Что угодно, — ответил он сразу. — Скажи, что нужно.       У меня сжалось горло. Это было глупо. Неприлично. Почти жестоко по отношению к нему. Я не имела права просить его о таком после всего, что уже на него обрушила. Он и без того сделал для меня больше, чем любой другой человек в моей жизни. Делал все эти годы. Но отчаяние, как выяснилось, очень плохо считается с хорошими манерами.       Я резко вдохнула. И сказала прежде, чем успела остановить себя и передумать:       — Женись на мне.       Северус застыл на месте, глядя на меня так, будто я только что нарушила какую-то фундаментальную структуру мира.       — Что? — выдавил он наконец, проморгавшись.       Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Я никогда прежде не слышала у него такой растерянности — чистой, неприкрытой. Но отступать уже было поздно.       — Женись на мне, — повторила я, чувствуя, как слова начинают идти быстрее, пока я ещё не успела испугаться их по-настоящему. — Я понимаю, что это странно. И неуместно. Но я… я не хочу больше быть Малфой. Хочу, чтобы они… вычеркнули меня из семьи.       Он молчал и смотрел на меня с таким выражением, что я никак не могла понять, что именно в нём вижу. Шок. Ступор. Неверие. Всё и сразу без лишних примесей.       — Ты хочешь, чтобы я женился на тебе, — медленно выговорил он, будто пробовал эти слова на вкус и сам не верил, что произносит их вслух, — чтобы разорвать связи с родом?       От его интонации во мне почти мгновенно вспыхнул ужас: он не хочет. Разумеется, не хочет. Почему вообще должен хотеть? Мы никогда не говорили о браке. О помолвке. О чём-либо таком. Он имеет право быть в шоке. Имеет право отступить. Имеет право не желать, чтобы на него в одну ночь свалились и я, и мой род, и их скандал, и всё, что последует за этим.       — Да, — кивнула я, опуская взгляд. Смотреть на него было невыносимо. — Я знаю, это… это эгоистично и странно. Приличные девушки не просят о таком, но…       Я осеклась, увидев краем глаза его лицо — чересчур неподвижное и белое даже для него. И в тот же момент меня накрыло тем испугом, который всегда заставляет человека немедленно уменьшить собственную просьбу, пока она не успела прозвучать как настоящее желание.       — Мне достаточно помолвки, — выпалила я на одном дыхании. — Или… фиктивного брака. Чего-то, что даст свободу. Я… я не хочу обязывать тебя и ставить в…       — Хорошо.       Я резко подняла голову.       — Что?       — Хорошо, — повторил он тем же тоном, каким сказал матери, что я остаюсь. — Всё, что угодно, если тебе это нужно.       На секунду я просто не поняла. Через призму удушающей паники слова дошли не сразу. А потом смысл медленно, невероятно начал проступать сквозь оцепенение.       — Северус… — выдохнула я. — Ты… ты уверен?       Я сама слышала, что говорю почти шёпотом.       — Ты понимаешь, что это значит? Твоя репутация, твоя жизнь… всё изменится. Они будут давить. Говорить, что ты… что ты соблазнил Малфой, что…       — Не важно, — Северус подошёл ко мне ближе и снова взял за руку. — Они и так невысокого мнения обо мне, — сказал он. Потом тише, почти с усилием: — Но если тебе это нужно, я согласен.       От этих слов у меня всё внутри сжалось одновременно от боли и от такого облегчения, что стало трудно стоять.       Он не оттолкнул, и теперь… теперь это между нами всерьёз. И пусть я в панике сказала про фиктивность — глупо, жалко, от страха, — мы оба понимаем, что это слово здесь неуместно. Нам не нужно жениться завтра. Мне достаточно того, что он согласен. Что даже после такой просьбы всё ещё смотрит на меня не с отстранённым ужасом, а с невозможной, болезненной нежностью, от которой у меня каждый раз душа разрывается на части.       Возможно, однажды мы даже сумеем посмеяться над тем, как именно я сделала ему предложение: без такта, без приличий и почти без воздуха в лёгких. Но не сейчас. Сейчас мне просто хотелось удержаться за его руку и не расплакаться от облегчения, как последней сентиментальной идиотке.       — Спасибо, — прошептала я, крепче сжимая его пальцы. — Спасибо, Северус.       Он кивнул — коротко, будто любое более заметное движение сейчас могло бы выдать о нём слишком многое. Потом очень осторожно высвободил руку.       — Переоденься, — его голос снова стал тише, но уже не таким рваным. — Я буду за дверью.       И только развернувшись к выходу, он на мгновение замедлил шаг, словно ему тоже нужно несколько секунд, чтобы просто дышать.       Я осталась в его комнате одна. За окном всё так же шёл дождь. Где-то внизу лениво отозвалась старая половица. В висках глухо стучала кровь, и только теперь, в этой почти бытовой тишине, до меня дошло то, что произошло несколькими минутами раньше.       Он и правда согласился. Мысль эта ударила не остро, а странно мягко — и оттого почти хуже. Внутри всё смешалось в нечто неприличное для моего положения: усталость, стыд за собственную отчаянную прямоту, глухой страх перед завтрашним днём — и радость. Тихая, неловкая, почти счастливая.       Мне было даже совестно перед самой собой за то, что в вечер, когда вся жизнь с треском съехала с привычных рельсов, я способна чувствовать такое облегчение от одного-единственного слова.       Однако платье, которое Северус высушил чарами, всё равно казалось тяжёлым. Я сняла его медленно, осторожно, как снимают с себя не одежду, а доказательство того, что день действительно был, а не привиделся в кошмарном сне, и надела простое домашнее с короткими рукавами. Мягкая ткань легла на кожу легче, свободнее, и от этого сразу стало чуть проще дышать.       Дорожное платье я аккуратно положила на стул у его стола. Потом взгляд сам собой соскользнул на развернутый пергамент. Последняя строчка его почерка была ровной и чёткой, чуть плотнее обычного у согласных:       «Дочитал фолиант Виллеруа. Он навёл меня на мысль об одном новом проклятье».       Ниже — другая запись. Более короткая. Почти без интонации, но я всё равно безошибочно услышала за ней его голос.       «Всё хорошо?»       Я невольно мягко усмехнулась, хотя от этого сердце сразу чуть болезненно сжалось в груди.       Если бы не это всё, я бы сейчас, вероятно, сидела в своей комнате. Ответила бы ему сразу и рассказала бы о своём дне, о какой-нибудь очередной домашней нелепости, о том, как матушка снова нашла повод быть недовольной ерундой вроде сорта нарциссов в саду. Конечно, визит Реддла я бы утаила. И многое другое вместе с ним. Но всё равно это была бы наша обычная, тихая близость, которую ещё утром я считала чем-то почти незыблемым.       Глубоко вздохнув, я открыла сумку и нащупала заколку. Только закончив, поняла, что делаю это не из удобства. Просто мне хотелось выглядеть чуть менее потерянной, когда снова выйду к нему. Хотя бы внешне.       Собравшись с духом, приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Северус стоял на лестнице, опершись рукой о перила. Он смотрел вниз, в сторону первого этажа, и даже со спины было видно, насколько он напряжён. Плечи чуть подняты, шея одеревенела, пальцы на дереве лежали слишком неподвижно, будто он не опирался на перила, а удерживал ими собственное спокойствие.       Он резко обернулся, услышав скрип. На лестнице стоял полумрак. Свет снизу поднимался слабо, размыто — лицо его оставалось в тени, и всё же я успела заметить, как быстро оно собралось, как он с явным усилием воли спрятал то, что секунду назад было написано на всей его фигуре.       — У тебя… милая комната, — сказала я и тут же поняла, насколько нелепо это прозвучало.       Он сначала нахмурился, словно не сразу поверил, что я действительно произнесла именно это, потом хмыкнул.       — Не ожидал от тебя такой жестокости по отношению к слову «милая».       Я фыркнула — слишком устало, чтобы это действительно можно было назвать смехом, но всё же фыркнула.       — Я стараюсь быть… объективной.       — Это не то качество, которое первым приходит мне на ум при мысли о тебе.       — Какая клевета.       Уголок его рта едва заметно дрогнул. Не улыбка даже — скорее краткая уступка реальности, в которой мы оба слишком измотаны, чтобы выдерживать прежнюю торжественность.       Затем он снова взял меня за руку. Я удивилась этому чуть сильнее, чем должна была. Словно он и правда считал, что стоит мне сделать одно неверное движение — и я провалюсь под пол, распадусь на части, исчезну. Хотя, если уж быть честной, мне и самой сейчас было куда спокойнее от прикосновения. Его ладонь оставалась всё той же: немного шершавой, сухой, крепкой. От этого простого, тёплого контакта внутри прошла такая тихая волна облегчения, что мне пришлось сильнее сжать его пальцы, лишь бы ничем этого не выдать. Он, кажется, заметил, но ничего не сказал.       Мы спустились на первый этаж. На нижней ступени чуть скрипнула доска. У хлипкой двери справа Северус на секунду задержался.       — Здесь уборная. Вода в кране холодная, поэтому лучше сразу нагреть магией…       — Хорошо.       Он кивнул и, не выпуская моей руки, показал в сторону приоткрытой комнаты:       — Там гостиная.       Я успела увидеть старое потрёпанное кресло с лоскутным пледом, видавший лучшие дни диван без подушек, небольшой стол и лампу с тусклым абажуром.       — Здесь кухня.       Он завёл меня в очень маленькую кухню, где были стол, три стула, плита и блеклые шкафчики. На подоконнике стояла банка с сушёными травами. Воздух пах заваркой, мылом и старым деревом, которое много лет впитывало в себя пар, зиму, голоса и самую обычную человеческую жизнь.       Миссис Снейп сидела за столом, перебирая край шали. Перед ней уже стояла металлическая кружка, над которой шёл пар.       Северус тут же отодвинул для меня стул.       — Тебе нужно выпить что-то горячее. — Он помог мне сесть и лишь после этого отпустил руку. — Хотя лучше я принесу тебе ещё противопростудный бальзам, у тебя всё ещё слишком холодные руки.       Его взгляд быстро скользнул по моему лицу и тут же ушёл в сторону, будто он сознательно не позволял себе разглядывать меня.       — Ты голодна? У нас должен быть…       — Нет, нет, — быстро перебила я, неловко махнув руками. — Я… я успела поесть. Спасибо.       На самом деле мне просто не хотелось признавать, что от еды до сих пор тошнит. Северус едва заметно нахмурился, но спорить не стал.       — Хорошо. Я сейчас приду.       Перед тем как выйти, он бросил выразительный взгляд на мать. Она, впрочем, даже не подняла глаз. Её внимание было приковано к собственным рукам на шали, которые она зачем-то продолжала разглаживать, хотя ткань и без того лежала ровно.       Он оставил нас наедине, и тишина в кухне сразу стала гуще. Я взяла кружку в руки. Металл оказался горячим, чуть обжигающим, и это почему-то приятно отрезвляло.       — Спасибо за чай, миссис Снейп…       — Мы завариваем его уже третий раз.       Я немного опешила, не столько от самого комментария, сколько от того, как она это сказала, всё ещё не глядя на меня. Видимо, на хорошие отношения со свекровью можно не рассчитывать.       — Хорошо…       — Может, четвёртый, — она провела пальцем по краю шали. — Он, скорее всего, невкусный. Не такой, как ты… привыкла.       Я опустила взгляд в кружку. Чай там был мутноватым, тёмным, с плавающими у края мелкими чаинками.       — Не страшно. Я… не привередливый человек.       — Тебе так кажется.       Некоторое время был слышен только дождь за окном. Мне было ужасно неловко — слишком прямой держалась спина, осторожно сжимались пальцы на кружке, отчётливо ощущалось собственное присутствие в чужом доме, на чужой кухне, рядом с женщиной, которая имела все основания считать, что в эту ночь на её голову свалился редкостно дорогой и совершенно ненужный позор.       Потом миссис Снейп продолжила, всё ещё глядя на край шали:       — Ты… можешь вернуться домой, пока ещё не поздно. Родители простят тебя и примут обратно, если сделать это сейчас.       Я опустила взгляд в чашку с мутным чаем. «Простят». Если бы всё было так просто.       — Мне… не нужно их прощение. — мой голос прозвучал тише и обиженнее, чем хотелось. — И видеть их я не хочу.       Она вновь сделала паузу, не поднимая взгляда.       — Но романтика побега заканчивается очень быстро. — На слове «романтика» в её голосе мелькнуло что-то сухое и усталое. — И мой сын… не сможет обеспечить тебе ту жизнь, которая у тебя была. Скорее всего, никогда не сможет.       Я подняла на неё глаза. Теперь, вблизи и в более ярком свете, сходство с Северусом казалось болезненно очевидным: бледная кожа, чёрные волосы, худоба, карие глаза. И чем дольше я всматривалась в её лицо, тем яснее понимала, что говорит она это не из беспокойства о моём комфорте. И даже не из обычной классовой колкости, которую в таких ситуациях было бы почти проще услышать. За её словами стояло что-то личное и глубокое, что сложно даже выразить словами.       И, конечно, она прекрасно понимала, кто я. Малфой. Фамилия в сложившейся ситуации стала приговором или даже признаком дурного характера, а не причиной для гордости.       — Если бы мне была важна та жизнь, я бы не ушла. — Я провела пальцем по краю кружки. — Но мне… последние два года важен только Северус.       Говорить такое его матери было странно неприлично. Я почувствовала, как щёки слегка нагрелись, и вдруг с неприятной ясностью осознала, что за один день успела сказать слишком много вещей чересчур многим людям. Родителям. Эванс. Северусу. Теперь — миссис Снейп. Усталость, видимо, размывает внутренние заслоны.       Мама Северуса наконец подняла на меня глаза.       — Но… это юношеский максимализм. Вы оба… просто ещё молоды, чтобы это понять. Вам будет трудно, даже невыносимо, и ваши чувства… испарятся, когда исправить будет уже ничего нельзя.       — Откровенно говоря, я не знаю, что должно случиться, чтобы мои чувства к Северусу изменились, — неожиданно даже для себя самой я хмыкнула и наконец попробовала чай. Он оказался терпким, чуть горьковатым, но вовсе не безвкусным. — Всё-таки это я добивалась его внимания…       Она быстро моргнула, захлопав чёрными ресницами. Если так посмотреть, они с Северусом даже это делают очень похоже.       — Что? — и вот теперь в её голосе прозвучало настоящее удивление. — Ты… добивалась моего сына? Не… наоборот?       — Да. — Я невольно хмыкнула ещё раз. — Мне кажется, он тогда принял меня за какую-то помешанную, которая набивается ему хотя бы в приятели. Я практически вынудила его делать совместный проект, поджидала время, когда он будет в библиотеке, чтобы сесть за один стол… На шестом году обучения выбрала все те же курсы, чтобы мы могли вместе ходить на них и делать домашние задания…       Вспоминая это, я невольно улыбнулась.       — Так что упёртости мне не занимать.       Она смотрела на меня уже не строго, а растерянно, словно я рассказывала ей о явлении природы, существование которого она прежде не считала возможным.       — Но… зачем оно тебе? Не проще было выбрать… мальчика своего круга?       Я слегка покачала головой.       — Боюсь, они до сих пор слишком глупы и посредственны по сравнению с Северусом. Он вообще… из тех людей, которых бессмысленно с кем-то сравнивать.       Миссис Снейп посмотрела на меня уже ошарашенно, словно я сказала какую-то совершенную дикость. От этого взгляда мне стало так неловко, что к щекам поступило уже настоящее смущение. Кажется, сегодня я и правда преступно щедра на откровенности и пора бы уже закрыть свой болтливый рот.       — Но ты ведь…       Она замолкла, услышав шаги Северуса в коридоре.       — Авелин, я ещё сделал тебе согревающий настой…       Он вошёл в кухню и замер на пороге. На его лице вспыхнул такой ужас, что мне самой стало не по себе. Я сделала что-то не так?       — Северус? — я невольно выпрямилась. — Ты чего…       Он в два шага преодолел расстояние между нами, быстро поставил пузырьки на стол и приподнял моё лицо, чтобы было видно шею.       — Авелин… где еремеевит? — Его голос сбился на хрип.       Я машинально приложила руку к шее, где раньше было ожерелье.       Он всё-таки заметил. На кухне было светло, и только здесь он смог наконец разглядеть меня нормально. Я ловила краем глаза удивлённый взгляд его матери — как она смотрит то на сына, то на его руки у моего лица, то снова на меня. Я открыла рот, но не сразу нашла слова.       — Бусины… треснули? — продолжил Северус, и я почувствовала, что у него слегка дрожат руки. — Все сразу? Но как же теперь…       — Всё хорошо. — Я быстро взяла его руки в свои. — Да, я… я разозлилась, но… ничего страшного. Только еремеевита… у нас больше нет.       Это прозвучало куда легче, чем ощущалось внутри, но было правдой. Ни жгучей боли в груди, ни знакомого тёмного давления, ни приступа — только усталость, густая и вязкая, как ноябрьский туман, хотя на дворе стоял конец августа.       Но Северус всё равно приложил ладонь к моему лбу.       — Но как ты себя чувствуешь? У тебя что-то болит? А… — он на секунду перевёл взгляд на маму, замер, но тут же снова посмотрел на меня, — твоё сердце? Тебе удалось подавить приступ, но как же…       Слова пошли быстрее. Не громче — именно быстрее, сбиваясь. Тот нарочито спокойный Северус, который несколько минут назад ровным голосом велел мне переодеться, исчезал у меня на глазах. Остался только человек, у которого одним фактом — отсутствием ожерелья — вышибли из-под ног весь выстроенный порядок.       — Северус. — Я убрала его ладонь со лба и крепче сжала в своих. — Я… в порядке. У меня ничего не болит и… эмоциональный фон стабилен. Я скорее… устала.       Он тяжело вздохнул, опуская руки, но отстранился не сразу. Всё ещё всматривался в меня так, будто одних моих слов ему недостаточно.       — Возможно, нужно сделать тот настой Шульте… Но меня ещё беспокоит, что твоя кожа очень холодная.       Я сама прикрыла руку ко лбу и не почувствовала особенной разницы.       — Может, дело в дожде…       — Я надеюсь. — Он взял один из пузырьков. — Не знаю, можно ли тебе пить что-то из этого…       — Согревающий настой может быть агрессивным, — вдруг подала голос миссис Снейп. — Бальзам от простуды мягче. Пара капель пойдёт для профилактики.       Северус недоверчиво повернулся к ней, немного подумал и кивнул.       — Да, так будет вернее. — Он капнул несколько капель в мою кружку. — Лучше выпить, пока не остыл. Думаю, нам снова нужно будет вести записи о твоём состоянии. Ты помнишь, куда мы дели прошлый блокнот? Последний год всё было стабильно, поэтому мы не вели…       — Профессор Снейп… — я невольно усмехнулась, поднося кружку к губам. Такое его состояние для меня намного привычнее паники.       — Не начинай, — отрезал он чуть строго. — Я серьёзно. Даже если ты хорошо себя чувствуешь, нужно фиксировать любые изменения и провести сравнительный анализ. Я, в принципе, могу воспроизвести часть записей по памяти, они особо не отличались долгое время.       — Северус, — миссис Снейп слегка возвысила голос. — Авелин сказала, что устала. Да и время уже позднее. Твои сравнительные анализы могут потерпеть до завтра?       Он посмотрел сначала на неё, потом на меня. Вздохнул — коротко, с явной внутренней неохотой.       — Могут. Я… подготовлю постель. Авелин будет лучше на моей кровати, чем на том диване.       — Чистое бельё в комоде в моей спальне, — напомнила она ему, не изменившись в лице.       Он кивнул и ушёл наверх. Я проводила его взглядом, чувствуя, как напряжение, которое он внёс с собой в кухню вместе со страхом, медленно оседает.       — Спасибо, миссис С…       — Эйлин, — она покачала головой. — Лучше просто Эйлин.       Я подняла на неё глаза и неожиданно почувствовала, как по губам скользит совсем тихая улыбка.       — Спасибо… Эйлин. Северус иногда слишком сильно переживает. А мне так от этого приятно, что я не могу ему возразить.       Неожиданно она усмехнулась, прикрыв рот рукой, словно сама не ждала от себя такой реакции.       — Это у него с детства. Он серьёзно относился даже к замкам из песка, которые могло смыть дождём.       Я хмыкнула и опустила взгляд в кружку.       — Он просто… очень заботливый и добрый. Даже если предпочитает делать вид, что нет.       В ответ Эйлин только пожала плечами и посмотрела на меня уже внимательнее. Не мягче — это было бы слишком просто, — но как будто впервые за весь вечер увидела во мне не фамилию и не скандал, а что-то ещё.       И я была почти благодарна ей за то, что она не стала уточнять, что именно так напугало Северуса. Честно говоря, у меня самой совсем вылетело из головы, что я сорвала еремеевит с шеи. Я так долго боялась, что в один миг все камни могут треснуть и опухоль накроет сердце, однако в итоге всё оказалось не так страшно. Нет ни боли, ни вспышки кровожадности, ни потери сознания. Я жива, сижу на чужой кухне, пью чай и даже немного шучу. А значит, по всем меркам, всё более чем в порядке.       Северус вернулся быстро. В руках у него было тёплое одеяло.       — Ты допила? Я закончил. На всякий случай взял тёплое одеяло, если у тебя будет озноб…       — Спасибо, — я аккуратно поднялась из-за стола. — И за чай. Он очень даже ничего.       — Утром сделаю ещё, — Эйлин хмыкнула, беря в руки мою пустую чашку.       Я благодарно кивнула.       — Спокойной ночи.       Когда подошла ближе к Северусу, он сразу взял меня под локоть — осторожно, так, словно я в любой момент могла пошатнуться. Меня это одновременно и смущало, и трогало до какой-то глупой теплоты под рёбрами.       В комнате он первым делом расправил на кровати чистую простыню, встряхнул подушку, провёл ладонью по покрывалу, словно проверяя, не осталось ли на ткани какой-то невидимой складки, способной мне помешать.       — Вот, — сказал он, отступая на шаг. — Кровать может быть жёсткой, но я могу сделать матрас мягче магией.       — Всё хорошо, Северус. — Я перевела взгляд на кровать, на стену у изголовья, на окно, по которому всё ещё тихо шёл дождь. — Со мной правда всё в порядке. Даже… как будто легче стало дышать.       Это прозвучало странно, но было чистой правдой. С тех пор как я переступила порог его дома, воздух как будто перестал быть враждебной средой и снова стал чем-то, что можно просто вдыхать, не ожидая подвоха.       Северус посмотрел на меня очень внимательно, словно хотел спросить ещё что-то, может быть, сразу всё, но в последний момент передумал.       — Хорошо, но… это не отменяет моих переживаний.       — Понимаю… — Я отвела взгляд, решив благоразумно увести разговор в более безопасную сторону. — Ты завтра работаешь?       — Нет, у меня выходной… — Он чуть нахмурился, уже мысленно выстраивая какой-то план. — Думаю, нам следует потратить его на то, чтобы отследить твоё состояние и… решить, что делать дальше.       — Хорошо, — я всё-таки улыбнулась, заведя руки за спину.       Хотя бы усмехнуться в ответ Северус не рискнул, но что-то в его лице на мгновение смягчилось. Затем он неловко замедлил движение, будто следующую фразу нужно было сначала внутренне согласовать с совестью, логикой и остальными надзорными органами собственного характера.       — Я… лягу внизу, — произнёс он наконец. — Но если тебе что-то понадобится, просто позови.       Я перевела взгляд с него на кровать и обратно. Слова, которые я хотела сказать, показались и неуместными, и откровенными, и в целом абсолютно неподходящими для приличной девушки, даже если этот статус в моей жизни окончательно скомпрометирован всем предыдущим вечером.       — Северус, а могу я попросить тебя…       Он насторожился мгновенно.       — Что?       Я отвела взгляд к окну, за которым всё ещё шёл дождь, словно он мог спасти меня от последующего за этим смущения.       — Сегодня… поспать здесь?       Северус застыл так резко, что я почти услышала, как у него сбилось дыхание.       — Тебя что-то беспокоит? — спросил он тут же. — Конечно, я могу расстелить на полу, если…       — Нет, нет, я… я имела в виду лечь со мной. — Я увидела его совершенно ошарашенный взгляд и тут же почувствовала, как у меня совершенно глупо нагреваются щёки. — Нет, не в том смысле, что… — Я устало вздохнула. — Мне просто спокойнее, когда ты рядом, и… я бы хотела…       Северус выдохнул через нос и отвёл взгляд в сторону, будто ему тоже нужно было несколько секунд, чтобы дать взвешенный ответ.       — Но кровать очень узкая, — сказал он. — Тебе будет неудобно.       — Я могу увеличить её магией, — тихо предложила я, дернув запястьем. — Пространство комнаты ещё позволяет…       — Нет. — Северус резко поднял руку, и я тут же замолчала. — То есть… лучше не колдуй пока что. Твоя магия может быть нестабильна.       Он немного помедлил, а потом шумно выдохнул. Кажется, мой жалкий вид выиграл в битве с его моральными устоями.       — Лучше я сам.       Северус достал палочку, быстро окинул взглядом комнату, прикинул расстояние до стола, до сундука, до стены и произнёс заклинание. Кровать послушно расширилась — ровно настолько, насколько могла позволить его маленькая комната, не превратившись окончательно в насмешку над планировкой.       — Я… переоденусь, возьму одеяло с подушкой и вернусь.       — Хорошо.       Когда дверь за ним закрылась, я быстро подошла к чемодану, достала ночнушку и переоделась, стараясь двигаться без лишнего шума. Тонкая ткань легко скользнула по коже. Я вдруг с благодарностью подумала, что взяла именно её — длинную, закрытую, почти целомудренную. Хотя, если смотреть на ситуацию честно, вопрос о степени компрометации уже давно проигран.       Я уже ночевала в доме Северуса. Более того — мы, если смотреть на вещи с пугающей прямотой, теперь… помолвлены. Конечно, без благословений, громких объявлений и всех прочих декоративных ритуалов, которыми так любит обвешивать личную жизнь мой круг. И, странным образом, именно это мне в происходящем нравилось больше всего.       Я сняла заколку и положила её на стол около вязанного кота. Потом легла на кровать ближе к стене и укрылась одеялом до самого горла — не потому, что мне было холодно, а просто чтобы не смущать Северуса ещё больше.       Прежде чем войти, он постучал.       — Да, — отозвалась я, чувствуя, как сердце почему-то снова начинает вести себя неподобающе.       Северус вошёл с подушкой в руках и тонким одеялом, больше похожим на простыню. На нём были более свободные тёмные штаны и светлая рубаха с треугольным вырезом. Рукава — длинные, не смотря на местную духоту, о которой он сам постоянно напоминал и которую я пока что так и не ощутила.       — А тебе… не жарко? — спросила я, наблюдая, как он кладёт подушку на край кровати.       — Иногда, — ответил он. — Сейчас я ношу вещи только с длинным рукавом.       Я знала почему, и от этого внутри на миг кольнуло чем-то знакомо-тяжёлым.       — Если хочешь, можешь…       — Нет. — Он перебил слишком быстро, потом тише добавил: — Мне… нормально.       Я поняла, что он просто стесняется раздеваться, и не стала настаивать. Он выключил лампу щелчком пальцев и лёг рядом — на таком почтительном расстоянии, что мне на секунду всерьёз показалось: ещё немного — и он просто соскользнёт вниз из чистого желания соблюсти все возможные и невозможные границы.       Я полежала так несколько секунд, слушая, как дождь шуршит по стеклу и как Северус дышит рядом — ровно, сдержанно, слишком сосредоточенно для человека, который якобы собирается спать. Потом взяла его руку и приложила к своей щеке, от чего он чуть вздрогнул.       — Мне так… спокойнее, — сказала я прежде, чем он успел возразить.       Он сдержанно выдохнул и повернулся ко мне.       — Хорошо.       Его ладонь оставалась у моего лица — тёплая, большая, осторожная, и я прикрыла глаза. За окном тихо шёл дождь, по крыше и стеклу дробно, упрямо, почти успокаивающе стучала вода. Какое-то время мы молчали. Затем Северус всё-таки осторожно спросил:       — Авелин… как треснул еремеевит?       Я не открывала глаз, когда начала отвечать. Так было проще. Темнота под веками смягчала слова.       — Они сильно разозлили меня своими словами. Отец был… слишком непреклонен и жесток. Матушка… воодушевлённой, а это само по себе всегда не сулит ничего хорошего.       Он помолчал секунду. Я почувствовала, как его пальцы чуть заметнее сжались.       — А Люциус?       — Промолчал.       Слово легло в темноту между нами неожиданно тяжело.       — Меня так разозлило их безразличие к моим чувствам, что я вспылила, — я всё же слабо усмехнулась, чувствуя, как усталость тянет меня всё глубже в матрас, в тепло, в полусонное оцепенение. — Так сильно ударила по столу, что он развалился на части. И… кажется, ещё сорвала с петель дверь столовой и уничтожила фамильный сервиз. Но, в целом, поместье выстояло.       Северус снова пошевелил пальцами, удобнее устраивая свою ладонь в моей.       — Но ты всё-таки сдержалась.       — Я подумала… что они того не стоят. — Мне стало трудно говорить не от боли, а просто от общей опустошённости. — И впервые… высказала им всё, что думаю. После этого мне стало немного легче на душе. Хотя… если честно, всё равно паршиво.       Некоторое время он молчал, а потом большим пальцем очень медленно пригладил мои костяшки. И это едва заметное движение успокаивало сильнее, чем я готова была признать даже самой себе.       — Главное, что с тобой всё в порядке, — сказал он. — С остальным… мы как-нибудь разберёмся.       Я сильнее закуталась в одеяло, ощущая неуместно сильное удовлетворение от его слов.       — Хорошо, — прошептала я. — Спасибо, Северус.       Он не ответил и только чуть придвинулся — не настолько, чтобы нарушить мою хрупкую и его тщательно охраняемую пристойность, а так, чтобы я окончательно перестала ощущать между нами этот настороженный, вымеренный зазор.       Я так и заснула под звук дождя за окном, с его рукой у своей щеки и с той странной, почти детской уверенностью, что этой ночью мир, при всех его очевидных дефектах, всё-таки не сможет меня достать. По крайней мере, в Коукворте уж точно.