Позорище

      Трансгрессировав в переулок, я на секунду задержался под моросящей сыростью лондонского вечера и привёл в порядок лицо.       Беллроу не был ни трактиром, ни салоном в привычном смысле слова. Мужской клуб в Сент-Джеймсе, спрятанный магией так тщательно, будто само его существование следовало считать привилегией. Формально — место для бесед о праве, финансах, попечительских советах, министерских назначениях и международных делах. На деле — для всего того же, но без утомительной необходимости притворяться, будто речь идёт исключительно о благе общества. Здесь заключали союзы, проверяли лояльность, обменивались слухами, прикидывали человеческую цену и степень полезности.       Вход, как всегда, выглядел почти издевательски неприметно: тёмная дверь без вывески, узкое крыльцо, латунная ручка, которую любой случайный прохожий принял бы за вход в унылую контору по вопросам завещаний.       Внутри меня встретили тепло, тёмное дерево и тишина, присущая заведениям, где обсуждают вещи достаточно важные, чтобы не повышать голос. Стекло касалось полированной поверхности мягко. Шаги тонули в коврах. Домовые эльфы и стюарды двигались почти бесшумно. Под зелёными лампами поблёскивали газеты, свежие бюллетени Визенгамота, финансовые сводки, чужие пометки на полях. В дальнем кабинете за полуприкрытой дверью, судя по доносившемуся обрывку фразы о полномочиях попечительского совета и чьему-то сухому смешку, спорили о законопроекте.       Меня здесь уже знали. Не как своего — до этого Беллроу был слишком стар, слишком закрыт и слишком влюблён в собственные фамилии, — но как человека, чьё присутствие больше не подлежало обсуждению вслух. За лето Люциус и Регулус сделали достаточно, чтобы это стало негласным правилом. Они встречались со мной здесь слишком часто, открыто и последовательно, чтобы окружающие продолжали делать вид, будто речь идёт о случайной прихоти. В заведениях подобного рода усваивают простую вещь быстро: если Малфой и Блэк раз за разом садятся с полукровкой за один стол, спорить уже следует не о праве полукровки на присутствие, а о том, насколько разумно игнорировать причины, по которым двое других сочли нужным сделать его заметным.       Здесь я впервые познакомился с Леонтусом Яксли, заместителем главы отдела магического правопорядка, — сухим человеком с лицом, на котором сама идея юмора выглядела дисциплинарным нарушением. Здесь же Люциус с ленивой непринуждённостью представил меня Квинтусу Нотту, а Регулус с присущей ему наглостью втянул в беседу с Амадеем Розье, будто вводить полукровку в орбиту старых фамилий было не формой авантюризма, а вполне респектабельным видом досуга.       Сегодня зал выглядел спокойнее обычного. Из по-настоящему старших фигур почти никого. Несколько знакомых лиц, два-три человека из министерства, кто-то из финансового комитета, пара молодых наследников, ещё не научившихся сидеть в этих креслах с должной степенью небрежной тяжести. Это делало вечер одновременно менее опасным и более неприятным. В отсутствие крупных фигур люди подобного круга начинали говорить свободнее. А свободнее в их исполнении почти всегда означало грязнее.       Регулус уже сидел на нашем обычном месте, в глубине зала, за низким столом у стены. Перед ним стоял бокал с огневиски, на который он смотрел с таким сосредоточением, будто тот лично задолжал ему ответы. Даже на расстоянии было видно: настроение у него сегодня скверное.       В последний раз я видел у него такое лицо после того вечера в Малфой-мэноре, когда стало ясно, кем на самом деле была Чёрная Роза. Тогда он был потрясён почти радостно и устроил разнос и Люциусу, и мне, хотя я в тот момент сам был слишком занят собственным шоком, чтобы кого-либо по-настоящему отчитывать. В ту же секунду я понял и кое-что ещё — что именно сделал Люциус на Рождество, почему Авелин тогда была на него так холодно обижена. Он рассказал Волан-де-Морту о её силе, хотя она этого не просила. Хотя вообще не выносит, когда за её магией наблюдают посторонние.       И в тот вечер я испытал чувство, которому так и не подобрал приличного названия. Гордость, почти ослепительную, когда увидел, как эти люди смотрят на неё и на то, что она умеет. И одновременно что-то похожее на боль — от того, что её магия перестала быть только нашим знанием. Впрочем, право на обиду у меня в этом смысле было ограниченным: о Метке я ей тоже не рассказал. Паритет, если подходить к вопросу с цинизмом.       Но тогда у Регулуса в напряжении было больше возбуждения, чем тревоги. Его бесило, что до его инициации остаётся ещё год и он вынужден узнавать важные вещи обрывками, через чужие лица и недосказанности. Он пытался вытянуть из меня подробности о магии Авелин, но безуспешно.        Сегодня всё выглядело иначе. Возбуждение никуда не делось, но в нём появилась жёсткость — та разновидность внутреннего напряжения, из которой у Блэков обычно рождаются либо дуэли, либо дурные идеи, опасные прежде всего для окружающих.       Я сел на соседнее кресло молча. Вместо приветствия Регулус выругался, пригубил виски и только потом поднял на меня взгляд.       — Как я и говорил, — произнёс он медленно, — Белая королева перекосила всю геометрию двора.       Я не был расположен оценивать его шахматные метафоры.       — Они собирались выдать её замуж, — сообщил я холодно.       — Замуж? — Он вскинул голову. — Этого я не знал. За кого?       — Не знаю, — бармен, уже заметивший меня, наполнил бокал без приглашения. Я взял его со стола, хотя пить особенно не хотел. — Она не хочет говорить.       Регулус скользнул взглядом по залу с таким видом, будто перебирал не присутствующих, а варианты расстановки фигур. Родольфус Лестрейндж — женат. Мортимер Гринграсс — женат. Дамиан Нотт — помолвлен. Эйвери — тоже. Корбан Яксли пока свободен, но недостаточно весом. Взгляд Регулуса задержался у дальнего столика.       — Из всех наиболее вероятен Рабастан Лестрейндж, — произнёс он уже тише. — По происхождению, по состоянию, по положению. И к тому же он уже в том возрасте, когда оставаться неженатым выглядит не свободой, а дефектом биографии. Особенно когда у младшего брата уже прошёл медовый месяц.       Я поднял взгляд в указанную сторону. Рабастан сидел в углу вместе с братом и Мальсибером. Немного полный, с короткими волосами, со слишком гладким, почти маслянистым лоском благополучия. Даже на расстоянии от него исходило что-то липкое. В манере держать бокал. В полуулыбке. В том, как он наклонял голову, выслушивая собеседника, будто всё на свете — включая людей — существует для его ленивого развлечения. Несколько секунд спустя я услышал обрывок его смеха — неприятный голос, влажноватый, самодовольный.       Да, от такого действительно можно сломать фамильный обеденный стол и сбежать ночью с чемоданом.       Регулус заметил выражение моего лица и сухо усмехнулся.       — Именно.       В этот момент дверь клуба открылась, и в зал вошёл Люциус. Разговоры не смолкли совсем, но заметно истончились. Он же двигался быстро, даже не пытаясь выполнить минимальную программу вежливости. Ни кивков, ни светских задержек, ни дежурных полуулыбок. Он сразу направился к нам и сел в своё кресло напротив Блэка.       Лицо он держал ровно, но выглядел скверно даже по меркам человека, воспитанного с мыслью, что утомление следует носить красиво. Под глазами лежали тени. Щёки слегка впали. Взгляд был измучен до такой степени, какую он едва ли простил бы себе при иных обстоятельствах. Хотя с ухода Авелин прошло меньше недели.       — И кто… — начал Регулус, чуть подавшись вперёд.       — Не спрашивай, — немедленно перебил его Люциус.       Он взял бокал скорее затем, чтобы занять руки, чем ради виски. Несколько секунд мы молчали. Потом я всё-таки спросил, не сдержав любопытства, сжирающего меня все эти дни:       — Ты не смог ничего сделать? С решением отца о браке?       Люциус резко повернулся ко мне, будто я сказал что-то либо слишком точное, либо ужасно неприличное. Несколько секунд он молчал, сдвинув светлые брови, словно не сразу понял сути вопроса.       — Это… не в моей власти, — ответил он наконец, опуская бокал на стол. Затем, словно не желая задерживаться на этой теме дольше необходимого, спросил: — Как она? Нормально питается?       Вопрос прозвучал тише, чем следовало.       — Нормально, — ответил я. — Ест вполне прилично. Хотя не оставляет попыток готовить.       Люциус уставился на меня с такой степенью негодования, будто я сообщил не о сгоревшем омлете, а о публичном оскорблении его семейного герба.       — Ты заставляешь мою сестру готовить?       Регулус тоже вскинул брови с таким же оскорблённым видом.       — Ещё скажи, что она моет полы, — добавил Люциус тоном, словно уличил меня в ритуальном варварстве.       — Я никого не заставляю, — отрезал я, закатив глаза. Вот же… золотая молодёжь. — И готовлю сам, если тебе важно это уточнение. Просто ей хочется вести быт совместно.       Люциус ещё несколько секунд смотрел на меня, потом потёр переносицу. Мысль о подобной бытовой инициативе явно требовала у него особой внутренней переработки.       — Значит, я правильно догадался, — заметил Блэк, уже внимательнее глядя на меня. — Она действительно сбежала именно к тебе. Высший свет пока этой радостью не располагает.       — Но скоро будет, — сухо отозвался я, отведя взгляд в сторону бархатных портьер. — Условно... мы помолвлены.       Они оба резко повернулись ко мне.       — Ты всё-таки сделал ей предложение? — первым спросил Люциус.       — Нет, — я всё ещё на них не смотрел. — Она мне.       Обстоятельство было не из тех, которыми хвастаются, но лгать не имело смысла. За столом воцарилась тишина. Регулус прикрыл глаза и взялся за бокал — точно пытался удержать в себе либо смех, либо ругательства.       — У меня нет ни одной приличной формулировки для этой ситуации, — сообщил он после глотка. — Но из остатков воспитания я промолчу.       Люциус глубоко вздохнул и, к моему удивлению, даже усмехнулся — очень невесело.       — Ничего другого ожидать и не стоило, — сказал он, постучав пальцем по краю стакана. — Только с браком лучше повременить. Пока… всё не уляжется.       — Её вычеркнули из семьи? — спросил я, чуть поддавшись вперёд.       Это волновало меня значительно сильнее, чем скорость самого бракосочетания. Люциус поджал губы.       — Нет. Отец этого не сделает.       Пауза вышла короткой, но достаточно красноречивой.       — Не только по семейным причинам, — добавил он. — Есть и другие… соображения.       Я сразу понял, что он имеет в виду. Близость Авелин к Волан-де-Морту. Её новый вес в уравнении. То, что Малфои не позволят себе потерять столь удобный и редкий ресурс, даже если этот ресурс — собственная дочь. Их холодный расчёт был мне отвратителен.       Но сам факт, что её не вычеркнули из рода, всё же принёс облегчение — почти постыдное по своей природе. Даже если в ту ночь она сама просила об этом и хотела отсечь себя от их имени, мне всё равно казалось, что это было сказано скорее из боли, а не из окончательного решения. Уилтшир, земля, история, семья, привычка принадлежать месту — всё это сидело в ней слишком глубоко, чтобы исчезнуть за один отвратительный ужин.       — Поэтому лучше сохранить всё на стадии помолвки, — продолжил Люциус. — Да, это всё равно скандал. Но со временем, возможно, удастся его разрулить. Через год у нас с Нарциссой свадьба, отец передаст мне большую часть хозяйственных дел. Тогда, вероятно, получить его благословение и оформить всё правильно станет проще.       — Они живут вместе, — жёстко напомнил Регулус, взмахнув рукой. — По меркам высшего света это уже не просто скандал, а готовая легенда о падении нравов. Такое не забывают. Об Андромеде до сих пор говорят, а у неё дочери шесть.       — И что ты предлагаешь? — едко спросил Люциус, прищурившись. — Мы не можем сейчас устроить приём и объявить о помолвке по всем правилам. Ни бала, ни традиционного танца, ни благословения родителей — хотя бы формального. Да и Авелин на такое сейчас не согласится.       — Во-первых, танец у них уже был, — заметил Блэк с неожиданно довольным видом. — Во-вторых, степень скандальности можно искусственно снизить.       Я посмотрел на него внимательнее. Выражение лица у него стало чересчур самодовольным даже для него — дурной признак.       — В каком смысле?       — В самом прямом.       Он поставил стакан на стол и, чуть понизив голос, продолжил:       — Скоро свет узнает, что Авелин Малфой сбежала из дома с полукровкой и почти без ничего. Но что, если слегка переписать факты? Что это не Авелин Малфой сбежала, а Чёрная Роза выбрала себе в женихи перспективного и талантливого мага?       Я не сразу ответил. Идея была здравая и оттого особенно мерзкая. Мне не нравится слышать, как имя Авелин без усилий переводят в категорию ресурса, рычага, удачной версии для чужих ртов. Но в этом и заключается сила замысла.       — Ты хочешь использовать её политический вес, чтобы сгладить углы, — подытожил я медленно.       Блэк пожал плечами.       — Что-то вроде того. Если обставить всё правильно, выйдет не нравственный беспредел, а осознанный выбор сильной волшебницы. Да, Абраксас недоволен. Да, благословения не даёт. Но запретить или помешать — не имеет права. О её положении, разумеется, нельзя болтать на каждом углу, но в нужных кругах намёка хватит, чтобы люди немедленно вспомнили о хорошем вкусе и осторожности в формулировках.       Люциус задумчиво постучал ногтем по стеклу.       — Это может сработать, — произнёс он наконец. — Если подать историю не как срыв, а как выбор, контекст… меняется.       — Именно, — оживился Регулус. — Не сбежала под ночь, а ушла с гордо поднятой головой. Не нищий полукровка... без обид, Северус, — он бросил на меня быстрый взгляд, — а человек, в котором она разглядела особую ценность.       — Благодарю за снисходительность, — съязвил я.        — Не за что, — он довольно хмыкнул. — Главное — исключить сентиментальность. Аристократы куда легче верят в расчёт и выгоду, чем в чувства.       Я смотрел на него, обдумывая услышанное. Если они сумеют переупаковать историю до того, как Беллроу, гостиные и министерские кабинеты сделают это сами, общественное мнение можно направить в нужную сторону. Не до полной безболезненности, естественно. Но хотя бы до уровня, на котором Абраксасу станет сложнее изображать оскорблённого патриарха.       Впрочем, альтернатив у нас в принципе немного, а безупречно этичных решений в этом кругу не водилось вообще.       Но я всё же допустил ошибку, задав следующий вопрос вслух:       — Но как объявить о помолвке так, чтобы это было не просто слухом?       В глазах Блэка немедленно вспыхнул азарт.        — Легко.        Он поднялся первым. Затем схватил бокал, наклонился ко мне и почти дружески — то есть без малейшего уважения к моему желанию оставаться сидящим — взял меня за локоть, вынуждая подняться следом.       — Джентльмены, — произнёс он уже громче. — Прошу внимания. Раз уж вечер сегодня скучнее обычного, позволю себе исправить положение. Бармен — всем за мой счёт.       По залу прошёл шорох. В бокалах обновился огневиски, у кого-то — вино, у кого-то бренди. Несколько разговоров оборвались окончательно.       Блэк поднял бокал с тем выражением лица, с каким люди его круга обычно делают либо предложение руки и сердца, либо объявляют войну.       — Господа, — произнёс он легко, даже весело, — предлагаю выпить за событие редкое и потому особенно приятное. Мой дорогой друг Северус Снейп, к моему искреннему изумлению и, полагаю, к немалому облегчению мироздания, всё-таки решил признать, что личная жизнь — не оскорбление интеллекту и не форма нравственного падения.       По залу прошёл приглушённый смешок. Регулус чуть повёл бокалом в воздухе и продолжил уже мягче, с наигранной непринуждённостью, за которой у Блэков почти всегда скрывается нечто более коварное, чем кажется на первый взгляд.       — Как человек, имевший несчастье достаточно долго наблюдать эту мрачную фигуру вблизи, могу засвидетельствовать: решение назрело давно. И я, со своей стороны, испытываю искреннюю признательность к ведьме, которой хватило терпения, вкуса и, вероятно, некоторой склонности к героизму, чтобы довести дело до столь обнадёживающего результата.       Теперь усмешек стало больше. Кто-то даже негромко хмыкнул в бокал.       — Невесты, к сожалению, сегодня с нами нет, — продолжил он, — а потому я вынужден поздравить её заочно. Надеюсь, ей хватит великодушия не передумать, а моему другу — ума не дать для этого новых оснований.       Он сделал паузу и обвёл зал взглядом — лениво, почти небрежно.       — Так выпьем же, господа, за будущую помолвку Северуса Снейпа... и Авелин Каллисты Малфой!       Тишина после этих слов получилась почти безупречной.       Дамиан Нотт дёрнул рукой так резко, что несколько капель огневиски выплеснулись ему на пальцы. У дальнего стола кто-то застыл с бокалом на полпути ко рту. Ригель Мальсибер медленно повернул голову, явно решая, ослышался ли. Рабастан Лестрейндж не изменился в лице сразу, но пальцы на ножке бокала сжались заметно сильнее. Даже Яксли-младший, владевший собой с административной безупречностью, как и его отец, позволил себе короткую, почти неприличную паузу.       Никто, разумеется, не переспросил. В Беллроу подобное считалось бы дурным тоном. Но по тому, как вытянулись лица, как едва заметно подались друг к другу соседи, как один человек машинально поправил манжету, а другой слишком быстро отвёл взгляд в сторону, было ясно: новость ударила именно туда, куда рассчитывал Регулус.       Люциус поднялся почти сразу — это было важнее самого тоста. Он вскинул бокал и произнёс достаточно громко, чтобы его услышали все, кому следовало:       — Поздравляю, Северус. Моя сестра сделала правильный выбор.        Это прозвучало не менее весомо, чем сам тост Регулуса. Несколько человек в зале отвели взгляд слишком поспешно; кто-то, напротив, замер с бокалом в руке, словно решил запомнить формулировку дословно. После слов Люциуса притворяться, будто речь идёт о неудачной шутке Блэка, стало уже невозможно.       Регулус выпил первым. Люциус — следом. Мне не оставили ни малейшей возможности уклониться, и я, с опозданием осознав масштаб устроенного бедствия, повторил за ними.       Слух начал работать сразу — почти красиво в своей отвратительной точности. Сначала в ближайших взглядах, в слишком быстрой смене выражений, в едва заметных наклонах голов. А уже через минуту зал сделал вид, что вернулся к прежним беседам. Это, разумеется, было ложью. Беллроу умел притворяться невозмутимым с тем же мастерством, с каким распространял новости по правильным ушам.       — Полагаю, — сказал Регулус, ставя пустой бокал на стол, — мой вклад в общественное благо на сегодня исчерпан.       Люциус закрыл глаза на секунду, затем коротко хмыкнул — не то от усталости, не то от невольного восхищения чужой наглостью.       — Ты и правда чудак.       — Не льсти мне.       Регулус бросил на стол несколько галлеонов, поправил перчатку и посмотрел на меня с тем выражением, в котором насмешка уживалась с чем-то, подозрительно похожим на доброжелательность, что в нашем с ним случае больше походило на временное помешательство.       — Дальше разбирайтесь сами. Мне ещё собираться в Хогвартс. И, Снейп... — он чуть склонил голову. — Постарайся не испортить мне красивую политическую интригу банальным счастьем.       На этой бессмысленной ноте он удалился, оставив после себя запах дорогого табака, свежезапущенный слух и ощущение, что вечер только что необратимо сдвинулся на несколько дюймов в сторону катастрофы.       Мы с Люциусом остались вдвоём. Вопросов у меня было много, но я не задал ни одного. Выходка Блэка его немного встряхнула, но вид у него всё равно оставался таким, будто он уже несколько дней живёт на кофе, злости и недосыпе. И, вероятно, он уже мысленно прокручивал разговор с отцом, который его ждал.       Некоторое время он молчал, глядя на янтарную поверхность в бокале.       — Где вы живёте? — спросил он наконец.       Я подумал, прежде чем дать честный ответ. Первая мысль была о том, а не заявится ли Абраксас к нам на порог, чтобы забрать её домой. За ней сразу вторая — если не сделал этого сразу, то вряд ли решится на столь опрометчивый поступок сейчас.        — В Фолстоне…       Люциус тут же вскинул голову.       — В Нортумберленде?       — Да.       Он выдохнул сквозь зубы.       — Это… далеко.       — В этом и был смысл, — я пожал плечами. — Она хотела уехать подальше от больших городов и...       Я не договорил, потому что Люциус и без того всё понял. Он кивнул едва заметно.       — А её здоровье?       На этот раз вопрос прозвучал без попытки спрятать тревогу за правильной интонацией.       — В целом — сносно, — ответил я не так сдержанно, как, наверное, следовало бы. — Но температура тела… заметно упала.        Люциус повернулся ко мне с такой резкостью, что содержимое его стакана чуть не оказалось на столе.        — Насколько?       Я помедлил.       — Достаточно, чтобы мне это не нравилось.       Он опустил взгляд в бокал. Несколько секунд между нами висела пауза. Тяжёлая, неприятная, слишком взрослая для любых светских манер. Вокруг снова звучали голоса, стекло, приглушённые смешки, но за нашим столом всё это казалось далёким и почти неуместным.       — Я пришлю Шульте, — произнёс он наконец, так и не поднимая глаз.        — Люциус...       — Не начинай, — сказано было резко, но без обычной его холодной надменности. — Я не собираюсь докладывать отцу. И не собираюсь устраивать из этого семейную интервенцию. Шульте приедет, посмотрит её и уедет. Всё.       Я молчал. С одной стороны, отказываться было бы глупо. Но соглашаться — неприятно по целому ряду причин.       Люциус чуть сильнее сжал бокал.       — Мне нужно знать, что с ней всё в порядке, — добавил он тише. — Хотя бы это.       Виски в моём стакане закрутился в воронку. Да, я и сам уже думал о том, что Авелин нужен осмотр целителя. У меня нет ни нужной квалификации, ни права слишком самоуверенно полагаться на свои записи, когда речь идёт о вещах, которых я до конца не понимаю.       — Хорошо, — произнёс я наконец. — Завтра. Я буду дома.       Люциус кивнул не сразу. Напряжение ушло из его плеч не полностью, лишь настолько, чтобы он снова смог сидеть прямо, а не так, будто держится на одной тревоге.       — Спасибо.        Я сделал последний глоток и посмотрел в сторону зала, где Беллроу уже с красноречивым равнодушием переваривал новость, способную на ближайшие недели обеспечить его посетителей темой для безупречно одетого злословия.

***

      Когда я вышел из трансгрессии у дома, внизу ещё горел свет. На одну короткую, унизительную секунду я просто стоял у калитки и смотрел на окно, как будто мне требовалось дополнительное подтверждение очевидного — что моего возвращения и правда кто-то ждёт. И этого по-прежнему было достаточно, чтобы в груди происходил небольшой, но вполне ощутимый сбой.       Я вошёл в прихожую, снял правую перчатку и уловил сразу несколько вещей: тепло, запах чая, дерево, едва уловимый аромат её мыла, оставшийся в воздухе где-то между лестницей и кухней. А ещё — еду. Значит, она дождалась меня, поужинала поздно или вообще отложила ужин до моего возвращения. Оба варианта одинаково дурно действовали на мою способность сохранять спокойствие.       Она появилась почти сразу — видимо, услышала дверь.       — Ну вот, — сказала Авелин, выходя из кухни. — Ты и правда вернулся быстрее.       Я хмыкнул, стаскивая вторую перчатку.       — Я сделал для этого всё возможное.       На её губах зародилась едва уловимая улыбка.       — Какая самоотверженность.       Она подошла ближе без всякой паузы — как человек, давно уже считающий это естественным, — и взялась за мой галстук.       — Вообще-то я и сам могу, — сказал это, скорее по инерции, чем из реального намерения ей помешать.       — Я в этом не сомневаюсь, — невозмутимо ответила она, распуская узел. — Но, к счастью, меня это не останавливает.       Её руки были тёплые даже несмотря на то, что температура тела упала. Движения — точные, неспешные. Я слишком отчётливо чувствовал и прикосновение к ткани, и лёгкое касание костяшек пальцев к шее, и близость её лица. Непозволительно близко. Совершенно естественно. И от этого, как ни странно, только хуже.       В Беллроу последние часы пришлось иметь дело с людьми, для которых слово было орудием, молчание — ставкой, а полуулыбка — видом политического насилия. Здесь же одна девушка в домашнем платье, спокойно развязывающая мне галстук у двери, делала из меня существо куда менее уравновешенное, чем вся английская аристократия вместе взятая.       — Вот видишь, — она мягко усмехнулась, когда узел наконец поддался. — Мир не рухнул.       Я посмотрел на неё, позволив себе ответную усмешку на её замечание. Она же подняла свои невозможные серые глаза на меня в ответ — совсем недолго, но достаточно, чтобы я отвёл взгляд первым.       Авелин прищурилась, чуть наклонившись ко мне.        — Ты пил?       — Да, — признал я, снимая галстук окончательно. — Немного.       — Так, — начала она. — Уже звучит как вступление к неприятностям.       — На самом деле... — Я повесил галстук на спинку ближайшего стула, не особенно заботясь о его дальнейшей судьбе. — Я виделся с Люциусом. И мне нужно тебе рассказать одну вещь… Нет, две вещи.        Она приподняла бровь.       — Он же не переедет к нам на диван?       — Точно нет.       — Тогда, полагаю, остальное можно пережить.       Я прошёл в кухню, совмещённую с маленькой гостиной, и только там в полной мере понял, насколько отчётливо этот дом уже начал приобретать её черты. Светлая плитка с тонким узором отражала мягкий свет лампы. Небольшой деревянный стол стоял чуть наискось, будто его недавно отодвигали и не вернули точно на место. На одном из двух стульев лежала книга — раскрытая, страницами вниз, варварство, за которое в иных обстоятельствах я бы прочитал ей лекцию. На плите тихо шумел чайник. Возле — две чашки, и это почему-то тронуло меня сильнее, чем следовало.       Авелин остановилась у столешницы, оперевшись ладонью о её край.       — Ты так смотришь на чайник, словно рассчитываешь, что он сам всё объяснит.       — Я просто пытаюсь решить, с чего лучше начать.       — Это начинает беспокоить.       — Ладно, — я выдохнул, ощущая, как усталость вечера наконец добралась до плеч. — Регулус… объявил о нашей помолвке части высшего света.       Она замерла на мгновение, которого мне хватило, чтобы внутри развернулась привычная цепочка дурных выводов. Следовало сначала поговорить с ней. Следовало по меньшей мере попытаться остановить Блэка. Следовало помнить, что её имя слишком долго использовали без её согласия, чтобы я теперь позволял подобное даже из лучших соображений. Следовало…       — Оу, — только и сказала Авелин наконец.       И ничего больше. Моя нервная система, уже готовая даже к скандалу, не оценила такой лаконичности.       — Это всё? — спросил я, прежде чем успел решить, насколько достойно подобное прозвучит.       — Нет, разумеется, не всё. — Она моргнула. — Я просто пытаюсь переварить услышанное. Так ты и правда общаешься с Регулусом? Добровольно?       Я уставился на неё, прищурившись.       — Тебя только это интересует?       — Меня интересует многое. Но это — немедленно. Я, видишь ли, до сих пор помню, как вы оба были готовы посылать друг в друга проклятия только из принципа.       Я всё-таки усмехнулся. Да, такое сосуществование для нас более привычно, чем то, что происходит.       — Сейчас он предпочитает ограничиваться светским хулиганством.       — Неужели, — она лукаво прищурилась. — И что же на него опять нашло?        — Он аргументирует своё поведение тем, что он твой друг, — мне не очень сильно хотелось озвучивать это вслух, хотя такая мотивация Блэка всё-таки имела право на существование.        Вот теперь её удивление было уже не шутливым.       — Что ж... — она чуть склонила голову набок. — В устах Регулуса это признание в высшей форме преданности.       — Полагаю, да.       — И как всё прошло? — Авелин чуть воодушевилась. — Кто-нибудь умер от потрясения? Потерял сознание? Подавился портвейном? Скажи хотя бы, что какой-нибудь Нотт или Розье пролил на себя огневиски.       — Младший Нотт действительно пролил на себя огневиски.       — Прекрасно, — её лицо озарилось почти детским злорадным удовлетворением. — Значит, вечер не пропал зря.       Я смотрел на неё несколько секунд молча, потому что эта её способность — принимать удар, слегка наклонять голову, а потом отвечать ему насмешкой — до сих пор производит на меня слегка пугающее впечатление. Она не делает вид, что мир безвреден — просто отказывается отдавать ему право определять тон разговора.       — А вторая новость? — всё-таки спросила она.       Вот здесь я замедлил с ответом по-настоящему.       — Люциус… пришлёт завтра Шульте, — ответил я на выдохе. — Для осмотра.       Она закрыла глаза и устало выдохнула.       — Ох, Северус...       — Я знаю, — выпалил я слишком быстро. — Знаю, что тебе это неприятно и ты можешь быть недовольна. Я тоже этому не рад. Но сейчас меня сильнее беспокоит всё остальное.       Она открыла глаза и молча посмотрела на меня. Я заставил себя говорить ровнее и опустил глаза в пол, чтобы не сбиться с мысли.        — Еремеевита нет. Температура твоего тела упала. Пульс замедлился. Да, ты не жалуешься. Возможно, действительно ничего не чувствуешь. Но я не собираюсь считать это достаточным основанием для бездействия.       — Северус...       — Нет, — я качнул головой. — Мы слишком долго жили с этим, чтобы теперь делать вид, будто можно просто закрыть глаза и подождать. А я… я не хочу ждать, пока всё ухудшится настолько, чтобы стало уже слишком поздно.        Последние слова прозвучали жёстче, потому, что адресованы были не только ей, но и мне самому. Всем тем моментам, когда я недооценивал сроки, риски, вероятности. Больше подобной роскоши у меня нет.       Авелин несколько секунд молчала. Затем её лицо постепенно смягчилось — не снисходительно, не с жалостью, а с той особой нежностью, которую я до сих пор переносил хуже любой откровенной страсти.       — Хорошо, — согласилась она и бережно обхватила мою руку своими пальцами.       Такие жесты всегда бьют точнее всего. Поцелуй ещё можно списать на импульс. А это — нет. Это означает спокойное, бытовое, непугающее для неё самой доверие. Привычку касаться меня так же естественно, как брать со стола чашку или поправлять пуговицы кардигана. В такие моменты я особенно остро чувствую, насколько глубоко уже увяз и — что самое удручающее — делаю это абсолютно добровольно и с большой охотой.        — Но тебе не нужно так сильно волноваться, — добавила она вполголоса.       Я посмотрел на наши руки. Сначала — на её пальцы, тонкие, с аккуратными ногтями, спокойно лежащие на моей ладони. Потом — на свои, бледные, с въевшимися следами ингредиентов, которые не отмываются за один раз.       — Не могу, — такие простые слова, но голос всё равно сорвался на шёпот с предательской толикой отчаяния. Может, выпил я всё-таки больше, чем думал. — Ты же знаешь. Я просто... не могу.       Она провела большим пальцем по тыльной стороне моей ладони — движение настолько лёгкое, что любой посторонний счёл бы его случайным. Оно таким не было. Касание скользнуло по костяшкам, по выступающим венам, по шраму, оставшемуся неизвестно от чего, и от этого простого, ничего не значащего для неё жеста у меня перехватило дыхание.       — Ладно, — Авелин чуть качнула головой, и в этом движении не было ни уступки, ни победы, только принятие. — Будь по-твоему.       Она отпустила мою руку, повернулась к плите и сняла чайник с огня. В этом момент я даже был благодарен ей, что она не дала мне рассыпаться на части своим хоть и нежным, но всё-таки сопротивлением.        — Будешь ужинать? А чай?       — Буду. И то, и то.        — Хорошо, — она хмыкнула, и в этом коротком звуке было столько довольства, что я невольно задержал на ней взгляд. — Кстати, твоё рагу оказалось настолько вкусным, что я его почти доела.       — Настолько? — усмешка всё-таки прорвалась, прежде чем я успел придать лицу подобающую серьёзность.       Авелин оглянулась через плечо. Чайник тихо зашипел в её руке, пар скользнул мимо щеки, и на секунду её черты стали мягче, словно размытые этим лёгким облаком.       — Не смотри так самодовольно, — её губы дрогнули в робкой полуулыбке. — Но да, Северус. Ты очень вкусно готовишь.       Я не сразу отвёл от неё взгляд. Готовка никогда не была для меня чем-то, достойным отдельного внимания. В Коукворте еда чаще всего означала лишь одно: если не сделаешь её сам, её не будет. Никакого уюта, никакой трогательной домашней добродетели, о которой так любят рассуждать люди, не державшие в руках кастрюлю из необходимости. Я готовил потому, что это было нужно. И уж точно никто никогда не смотрел на тарелку с выражением, которое требовало бы благодарности.       И Авелин, выросшая среди домовиков, столового серебра и безупречно сервированных ужинов теперь стояла на этой светлой кухне, с чайником в руках, среди баночек с сушеными травами, двух чашек и запаха моего рагу — и говорила это так прямо, что у меня вдруг стало слишком тесно в груди.       Я шагнул к ней раньше, чем обдумал это с должным для моего положения самообладанием. Наклонился и коснулся губами её виска. Не поцелуй даже, а благодарность, для которой у меня, как обычно, не нашлось нормальных слов.       Авелин чуть заметно замерла. Ресницы её дрогнули, пальцы на ручке чайника сжались крепче, но она не нарушила тишину этого мгновения. Я отстранился медленнее, чем на самом деле должен был, и забрал у неё чайник, чтобы хоть чем-то занять руки.       — Тогда, — голос всё же прозвучал чуть ниже обычного, — мне, вероятно, придётся готовить больше.       Авелин наконец повернула ко мне голову со смущённой улыбкой. Она быстро убрала за ухо выбившуюся светлую прядь, будто ей вдруг срочно это понадобилось.       — Хорошо, — она всё равно отобрала у меня бедный чайник, так неожиданно нужный нам обоим, нарочно задев пальцами мою ладонь. — Но лучше всё-таки переоденься.       Я постоял ещё секунду, не двигаясь, просто глядя, как она разливает кипяток по чашкам, как пар поднимается между нами тонкой прозрачной струёй, как она больше не смотрит на меня прямо — и именно поэтому я особенно остро ощущал, что тот короткий поцелуй в висок всё ещё висел в воздухе между нами.       Потом кивнул, будто это могло вернуть мне хоть какую-то внутреннюю собранность.       — Я сейчас.       И поднялся наверх, чувствуя за спиной её присутствие, запах чая и остывшего рагу, тепло кухни и невыносимое для здравого смысла облегчение от того, что этот дом действительно существует.