Позорище

      Утро тянулось хуже, чем следовало. Шульте должен был прийти до обеда — формулировка до смешного расплывчатая и оттого особенно мучительная. Она превращала любой звук за окном в ложную тревогу. Скрип калитки. Чужие шаги на дороге. Ветер, шевельнувший ветви у крыльца.       Авелин, конечно, держалась спокойнее. Настолько, что временами это начинало раздражать, ибо на её фоне моя собственная нервозность выглядела ещё более очевидной.       Я пытался читать и не запомнил ни строчки. Потом без всякой причины переложил со стола перо, закрыл сахарницу, снова открыл, посмотрел в окно, прошёлся до камина и обратно. Всё это было жалким занятием, но хотя бы создавало видимость деятельности.       Когда наконец постучали, внутри меня что-то мгновенно собралось в тугой, неприятный узел. Авелин поднялась первой. Я — почти сразу за ней, слишком быстро для человека, который хотел выглядеть невозмутимым.       На пороге стоял Герман Шульте. Прежде я видел его лишь издали и мельком: в Хогсмиде, у входа, когда приводил к нему Авелин и ждал её снаружи, не имея ни права, ни возможности присутствовать при разговоре. В памяти остался только белый халат и ощущение человека, рядом с которым даже воздух становится суше. Вблизи впечатление оказалось ещё менее обнадёживающим.       Невысокий. Худой. Острые черты, словно кто-то однажды вырезал лицо жёстким инструментом и не счёл нужным что-либо смягчать. Тот же кристально белый халат, режущий глаз своей безупречностью. Монокль в золотой оправе. Никакой улыбки. Вообще ничего лишнего.       — Здравствуйте, мисс Малфой, — произнёс он, едва переступив порог.       — Доброе утро, целитель Шульте.       Только после этого он посмотрел на меня. И не просто посмотрел — очень сухо, с ног до головы, словно соотносил с уже имеющимися данными.       — А вы, полагаю, мистер Снейп.       — Верно.       Он коротко кивнул и оглядел первый этаж без явного интереса, но с цепкой профессиональной точностью, что почему-то действует на нервы сильнее откровенной мрачности.       — Где удобнее провести осмотр?       Авелин на мгновение посмотрела на меня. Взгляд был почти незаметный, но в нём промелькнуло что-то неожиданное — лёгкая неловкость.       — Моя спальня на втором этаже, — она указала на лестницу. — Пойдёмте.       Шульте снова кивнул — без всяких жестов и лишних слов. Они поднялись наверх, а я остался внизу. Первые несколько минут ещё пытался изображать разумное ожидание. Потом начал ходить по кухне. Не быстро и не суетливо. Что, разумеется, не делало это занятие менее жалким. Я прошёл от стола к окну, от окна к плите, от плиты к лестнице, затем обратно. Поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху наверху, будто по количеству шагов можно определить диагноз. Несколько раз почти дошёл до первой ступеньки и каждый раз останавливался.       Подниматься следом было бы и бессмысленно, и унизительно. Поэтому пришлось ограничиться глупой ходьбой и мысленным перебором всех вариантов, на которые у меня хватало бурного воображения.       Их не было очень долго. Во всяком случае, так мне казалось.       Когда они наконец спустились, сердце у меня ударило так резко, словно хотело опровергнуть все мои недавние рассуждения о контроле. Лицо Шульте не давало ничего. Авелин тоже держалась слишком спокойно, что нервировало только сильнее.       — Присядьте, мисс Малфой, — сказал целитель, указав на стул у стола. Потом — перевёл взгляд на меня. — Вы тоже.       — Что-то не так? — спросил я чересчур быстро. — Ей хуже?       И всё-таки сел рядом и сразу взял Авелин за руку. Вряд ли это было осознанным решением — скорее рефлексом, на который у меня не осталось ни сил, ни желания влиять.       Шульте немного помедлил. Затем, к моему удивлению, вздохнул — едва заметно, но всё же по-человечески.       — Есть две новости, — произнёс он. — Плохая и… относительно хорошая.       — Относительно хорошая — это как? — тут же спросил я.       — Это хорошая, — сухо уточнил он, — но с оговорками.       — Тогда начните с неё, — Авелин оказалась собраннее нас обоих.       Шульте слегка поправил монокль.       — Если говорить грубо, мисс Малфой, вы… не умрёте. Во всяком случае, не от того, чего мы опасались прежде. Более того — с высокой вероятностью проживёте столько, сколько и должны были прожить без этого осложнения.       Я посмотрел на Авелин. Она — на меня. На одно короткое мгновение ни один из нас, кажется, не решился поверить услышанному буквально.       — Так… это же отличная новость, — она очнулась первой. — Разве… нет?       — Пожалуй, — Шульте кивнул, поправив монокль. — В определённом смысле.       — А плохая? — напомнил я, ведь это «в определённом смысле» мне не понравилось.       Целитель опустил взгляд на свои сцепленные пальцы и ответил так же буднично, как, вероятно, сообщал людям о смерти нелюбимого родственника:       — Опухоль полностью накрыла сердце.       После этих слов даже воздух в кухне изменился. Несколько секунд никто не говорил. Я очень отчётливо ощущал под пальцами слегка прохладную, но всё ещё тёплую руку Авелин. Это ощущение почему-то делало услышанное ещё менее совместимым со смыслом слов.       — Подождите, — сказал я наконец, и голос прозвучал глуше. — Но… это же смертельно.       — В обычном случае — да, — ответил Шульте абсолютно ровно. — В вашем, как выяснилось, нет.       Он повернул голову к Авелин.       — Организм мисс Малфой, по всей видимости, перестроился. Не излечился — это важно. Не победил патологию. Но научился сосуществовать с ней и встроил её в собственную магическую систему.       Авелин моргнула.       — Это и есть плохая новость?       — Это плохая новость в формулировке, — сухо поправил Шульте. — Практически — не худшая из возможных.       Он сделал короткую паузу.       — Насколько мне известно, вы уже принимаете обскурную форму и при этом не теряете рассудка. Это только подтверждает моё предположение. И еремеевит, как таковой, вам больше не нужен.       Я почувствовал, как пальцы Авелин дрогнули в моей ладони.       — Температура тела упала, — продолжил Шульте, — потому что через сердце изменился весь принцип распределения магической нагрузки. Замедленный пульс — следствие того же. Организм, если угодно, снизил скорость, чтобы справиться с оказываемым на него давлением.       Я пытался слушать внимательно, но часть сознания уже соскальзывала в одну единственную мысль, слишком простую и потому почти невыносимую: она не умирает.       — То есть… это не саморазрушение? — уточнил я. — Не начало конца?       — Напротив, — Шульте посмотрел на меня поверх монокля. — Полагаю, это и есть причина, по которой этого самого «конца» не случилось.       Воздуха вдруг стало слишком много. Я сделал вдох — глубокий, заметный — и немедленно это возненавидел.       Авелин, судя по выражению лица, испытывала нечто похожее. Только в её случае облегчение ещё и спорило с желанием немедленно назвать всё происходящее абсурдом.       Мне пришлось опустить взгляд в стол, чтобы собраться с мыслями.       — Но ей можно колдовать?       — Не просто можно. Желательно, — ответил он. — Магия накапливается в организме слишком быстро. Возможно, это, как и проблемы с терморегуляцией, временное явление. Однако ей нужен выход. Возможно, вы даже заметили, что чувствуете себя энергичнее, чем прежде.       Облегчение пришло не как светлый, красивый прилив, а как резкое исчезновение чудовищной тяжести, к которой успел привыкнуть настолько, что перестал различать её отдельно от собственной нервной системы.       — Спасибо, целитель, — Авелин первой обрела голос, который чуть дрогнул от эмоций.       — Не за что, — Шульте вежливо кивнул. — Тем не менее наблюдение лучше продолжить.       Он открыл чемоданчик, достал оттуда небольшую магическую линзу в тёмной оправе и протянул её мне.       — Это для профилактики, — пояснил он, указав на неё пальцем. — И, вероятно, для вашего личного спокойствия, мистер Снейп.       Замечание было настолько точным, что я предпочёл не комментировать его вслух.       — Но стрессовых ситуаций лучше избегать, — продолжил Шульте. — Насколько это в принципе возможно. Если почувствуете, что напряжение растёт и сдерживать ярость становится труднее, выпьете тот успокаивающий настой, что я давал вам прежде.       Авелин быстро кивнула. Он защёлкнул чемоданчик, уже направился к двери, но у самого выхода задержался и, словно вспомнив ещё один неприятный пункт, повернулся обратно.       — Ах да… Насчёт вопроса, который мне тогда задавал ваш отец.       Авелин напряглась ещё до того, как Шульте закончил фразу. Теперь он смотрел уже не только на неё, но и на меня. Я мгновенно ощутил, как всё внутри собралось снова.       — Пока вы не будете уверены в стабильности состояния, — произнёс Шульте с той же будничной сухостью, — от рождения детей лучше воздержаться. Я говорю именно о здоровье мисс Малфой. А высокий магический потенциал отца сам по себе не даёт абсолютной гарантии на то, что ребёнок унаследует ту же способность к сосуществованию с подобной патологией. Это всё-таки скорее исключение сродни чуду, а не нечто само собой разумеющееся.       После этого в кухне воцарилась тишина какого-то совсем иного сорта — та, от которой хочется провалиться сквозь землю или сделать вид, что тебя здесь нет.       Авелин покраснела первой. Краска залила не только щёки — шею, ключицы, даже кончики ушей стали розовыми. Я, вероятно, выглядел не лучше. Во всяком случае, в ушах у меня стало заметно жарче. Сам факт того, что подобный разговор вообще имеет к нам прямое отношение, оказался поразительно дестабилизирующим.       — Мы… ну, как бы… — начала Авелин, и в её голосе впервые за весь осмотр проступило неприкрытое волнение. — Мы… учтём это. Спасибо, целитель Шульте.       Она подняла глаза на него в попытке сохранить хотя бы видимость светского спокойствия. Шульте кивнул, а я почти сразу поднялся за кошельком — не столько из необходимости расплатиться, сколько из потребности сделать хоть что-нибудь нормальное после последней реплики.       — Сколько мы вам должны за…       — Нисколько, — оборвал он и приподнял руку, чтобы меня остановить. — Полагаю, это мой последний визит по подобному поводу… Берегите себя, мисс Малфой.       Сказано это было всё с той же сухой педантичностью, но мне почему-то показалось, что это и было максимально возможной формой его сочувствия. Возможно, после этого приёма он испытал облегчение — не такое, как мы сами, конечно, — но тоже вполне ощутимое для того, кто годами ждал худшего.       Когда Шульте ушел, мы остались в коридоре вдвоём. Я совершенно не знал, что говорить дальше, словно именно к этому развитию событий оказался не готов.       Авелин смотрела на закрытую дверь ещё несколько секунд. Её плечи были напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Затем очень тихо сказала, не поворачиваясь ко мне:       — Северус… мы справились?       От этих слов у меня буквально перехватило дыхание. Потому что я впервые позволил себе услышать всерьёз этот ответ. Не как осторожную надежду, не как «возможно», не как то, что может рассыпаться при первом же прикосновении. А как факт.       — Получается… да.       Она резко выдохнула — будто слишком долго сдерживала воздух в лёгких, боясь, что если выпустит его, то вместе с ним уйдёт и что-то важное. И шагнула ко мне.       Объятие получилось крепким, почти болезненным. Авелин уткнулась лицом мне в грудь, словно всё это время она держалась усилием, а не отсутствием страха. Её плечи мелко дрожали, дыхание было рваным, и каждый выдох отдавался теплом сквозь ткань. Она не плакала — нет, она вообще никогда не плакала при мне, — но сейчас была так близка к этому, как я никогда её не видел.       Моя ладонь сама легла ей на затылок, ощутив мягкость светлых волос. Я пригладил их — медленно, растерянно, не зная, как ещё можно унять эту дрожь, которая передавалась от неё мне. Потом прижался губами к макушке.       — Спасибо, Северус…       — За что? — спросил я, кажется, одними губами. Голос не слушался.       — Может быть, это прижилось именно потому, что мы тогда тренировались, — её голос был приглушён тканью, и от этого звучал особенно уязвимо. — Потому что ты следил за моим состоянием. Потому что не давал мне злиться до полной потери рассудка. Я… я не знаю. Но… спасибо, Северус.       Она говорила это так, будто я сделал что-то большее, чем просто был рядом. Я хотел возразить — сказать, что она справилась бы и без меня, что это её тело, её магия, её упрямство в конце концов, — но не смог. Потому что в этот момент, чувствуя, как она прижимается ко мне всем телом, как её пальцы всё ещё сжимают мою рубашку, как постепенно уходит дрожь, сменяясь чем-то более спокойным и глубоким, решил, что это не важно.       — Теперь в нашей жизни одной проблемой меньше, — заметил я, всё ещё приглаживая её волосы. Пальцы скользили по мягким прядям, и я не торопился убирать руку — словно этот простой жест мог удержать нас обоих в моменте, где всё уже было хорошо.       — Одной глобальной проблемой меньше, — поправила она с едва заметной усмешкой.       Затем Авелин протянула руку к столу, взяла линзу Шульте. Она повертела её в руках, рассматривая, как магическое стекло ловит свет, и в её глазах мелькнуло что-то — любопытство, вызов, может быть, даже облегчение, которое требовало подтверждения.       — Сейчас, — бросила она через плечо. — Я хочу сама посмотреть.       И скрылась в ванной, прежде чем я успел что-либо ответить.       Оставшись один, я стоял посреди кухни с выражением лица, вероятно, совершенно неприличным для взрослого человека. Всё и впрямь стало проще. Можно строить планы хотя бы на несколько шагов вперёд, не оглядываясь ежесекундно на сердце, опухоль, еремеевит и срок, которого никто не знал.       Мысль о словах Шульте насчёт детей, впрочем, зацепилась где-то на периферии сознания и упорно не желала исчезать. Ведь прежде подобный вопрос вообще не входил в число вещей, разрешённых для серьёзного обдумывания. Он принадлежал какой-то гипотетической категории чужих жизней, в которой люди сперва помолвлены, потом женаты, затем — у них появляются дети, и всё это без оглядки на социальное неравенство чистокровного общества, вероятность потери рассудка и ранней смерти.       Однако Авелин не возвращалась подозрительно долго. Я уже успел решить, что она либо слишком внимательно изучает собственное сердце, либо магическая оптика Шульте требует отдельной инструкции по эксплуатации, когда из ванной донёсся её голос:       — Северус…       — Да?       Она вышла в коридор и выглядела до такой степени смущённой, что я моментально насторожился. Пострадали даже уши, которым обычно доставалось меньше всего. Она сжимала лупу в обеих руках, словно та могла вот-вот выскользнуть.       — А… насколько тебе принципиально отслеживать моё состояние теперь?       Я приподнял брови. Вопрос был неожиданным.       — Полагаю, первое время это всё же необходимо. Хотя бы несколько месяцев. Может быть, полгода.       — Полгода… — повторила она так, будто это слово внезапно приобрело новые, не самые удобные оттенки.       — А что?       Авелин отвела взгляд. Теперь она рассматривала лужу света на полу с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела её жизнь.       — Видишь ли… — она неловко сжала ткань платья в руке. — Линза заколдована особым способом и… не отражается в зеркале. Поэтому я сама ничего не вижу… Ну, немного вижу, но это не очень удобно…       — Хорошо, — сказал я, всё ещё не понимая сути проблемы. — Тогда, вероятно, именно поэтому Шульте отдал её мне.       Она молчала. Я ждал. Тишина затягивалась. Потом она вдохнула — глубоко, как перед прыжком в пропасть.       — Вероятно, да.       На этом месте мне, по её мнению, следовало понять всё самостоятельно. Я перебирал в голове варианты, пытаясь соединить её смущение, линзу, невозможность увидеть что-то в зеркале и мою необходимость отслеживать её состояние. В ушах у меня начало шуметь.       — В этом есть какая-то проблема? — спросил я наконец, хотя внутри уже зарождалось нехорошее предчувствие.       — Не то чтобы проблема, — ответила Авелин, всё ещё глядя куда-то мимо меня. Её голос стал тише, словно она не хотела, чтобы стены услышали слова. — Просто… осмотр проводится на коже. На открытой.       После этих слов до меня дошёл масштаб проблемы. Проклятье.       — То есть, — медленно начал я, сглотнув подкативший к горлу ком, который никак не хотел исчезать, — ты хочешь сказать, что тебе нужно… раздеться, чтобы можно было осмотреть опухоль?       Авелин кивнула, не поднимая на меня глаз.       — Можно… не полностью, — уточнила она тихо. — Но так, чтобы было видно область сердца.       И вот только в этот момент я наконец осознал, почему Шульте сунул лупу в руки именно мне, а не ей. Мерлин, дай мне сил…       — Это не обязательно делать прямо сейчас, — тут же ответил я, и собственный голос показался мне чересчур ровным.       Авелин подняла на меня взгляд. В нём ещё оставалось смущение, но уже проступало знакомое упрямое спокойствие.       — Если уж всё равно придётся, — произнесла она тихо и быстро, словно боялась, что если не сделать это сейчас, то потом не решится. Линза перекочевала из её рук в мои, и её пальцы на секунду задержались на моей ладони, — лучше сейчас. Иначе ты до ночи не перестанешь смотреть на меня так, будто у меня в груди спрятано яйцо василиска.       Я хотел возразить, что сравнение чрезмерно драматично. Не смог. Оно, к сожалению, не было уж совсем неточным.       Также я собирался сказать, что Шульте сообщил главное, что спешки нет, что можно отложить это на вечер, на завтра, на любой другой момент, когда я буду хоть немного больше походить на взрослого разумного человека и хоть немного меньше — на того, которому внезапно доверили слишком личную форму близости. Причём ту самую, которую я так старательно избегал все эти дни. Но она уже прошла в гостиную и села на диван.       Лупа Шульте лежала у меня в ладони неожиданно тяжёлой вещью — словно сама необходимость этого осмотра вдруг обрела вес.       Авелин смотрела куда угодно: на окно, на край подлокотника, на собственную руку, которую подняла к вороту платья. Только не на меня. Дышала она глубже обычного — ровно, но слишком отчётливо, будто каждый вдох требовал от неё небольшого, но заметного усилия.       Я должен был сказать что-то. Отвернуться. Хотя бы сделать вид, что происходящее — всего лишь медицинская необходимость, а не то, чем оно становилось с каждым её движением.       Пуговицы она расстёгивала медленно. Сначала верхнюю. Потом вторую. Третью. Я следил за её пальцами с такой сосредоточенностью, словно от этого зависело что-то большее, чем просто возможность приложить линзу к нужному месту. К четвёртой она потянулась, но остановилась. Я выдохнул — только тогда осознав, что всё это время почти не дышал.       Но даже этих трёх пуговиц хватило, чтобы воздух между нами изменился. Стал плотнее и наполнился тем, что невозможно назвать вслух, но невозможно и не замечать.       Линию её декольте я уже видел прежде и даже касался. Тогда у нас были оправдания: внешние обстоятельства, высокая концентрация сыворотки правды, случай, жар момента, нечто, что можно было списать на сбой, на минутную потерю контроля. Сейчас таких оправданий не было.       Ключицы. Основание шеи. Кожа над сердцем — светлая, ещё прикрытая краем ткани, но уже открытая настолько, что я мог различить, как бьётся под ней пульс. Я увидел всё это — и сразу же понял, что смотрю не так, как должен.       Это было не желание — хотя и оно никуда не делось, притаившись где-то на периферии сознания. Это было мучительно острое, почти болезненное ощущение её близости. От этого привычная структура мира теряла устойчивость, мысль начинала работать рывками, а любое движение требовало вдвое больше контроля, чем обычно.       И я не был уверен, что смогу этот контроль удержать.       — Северус, — сказала она, всё ещё не глядя на меня. — Если ты и дальше будешь стоять, это не станет менее неловким.       Я заставил себя подойти. Вероятно, чересчур осторожно. Остановившись перед диваном, опустился рядом — ровно на том расстоянии, которое ещё позволяло сохранять видимость разумности. Этого, естественно, не хватило.       От неё пахло лавандовым мылом, чаем с липой и чем-то её собственным, уже знакомым мне настолько хорошо, что это действовало хуже любой откровенности. Гвоздикой. Резкой, пряной, совсем не той, что ждёшь от девушки с лавандовым мылом и липовым чаем. Но именно эта неожиданная нота, щиплющая ноздри и оседающая на губах горчинкой, стала для меня самой родной. Никогда бы не подумал, что именно она станет моим любимым цветком.       — Если будет неприятно, — сказал я, глядя на линзу, а не на неё, — скажи сразу.       Она кивнула. Потом всё-таки посмотрела на меня — быстро, снизу вверх, — и тут же снова отвела взгляд.       — Хорошо.       Я поднёс линзу ближе, но почти сразу понял: ткань всё ещё закрывает нужную область.       — Мне нужно… немного сдвинуть платье.       Слова вышли суше, почти деловито. Вероятно, только потому, что всё внутри в этот момент было совсем не деловито.       Авелин снова кивнула. Её руки лежали на коленях слишком неподвижно. Пальцы сцеплены. Суставы чуть побелели от силы, с которой она держала их вместе. Дыхание оставалось неровным, хотя она явно старалась этого не показывать.       Я протянул руку и на мгновение замер в нескольких дюймах от её груди, вдруг нелепо осознав, что боюсь не самой близости, а того, что она заметит, насколько сильно я это чувствую.       Потом всё-таки коснулся края ткани двумя пальцами осторожно до абсурда — словно от того, насколько плавным будет это движение, зависело что-то большее, чем просто возможность приложить линзу. Отвёл ткань чуть в сторону.       Костяшки пальцев задели её кожу — совсем слегка, невесомо. Но этого хватило, чтобы она едва заметно вздрогнула — и чтобы у меня в груди произошёл внутренний сбой, что давно уже следовало признать хроническим. Кожа под пальцами была прохладнее, чем должна была быть. Я ощущал её слишком отчётливо — и потому убрал руку не сразу, а с мучительной медлительностью человека, который знает, что должен остановиться, но не может заставить себя сделать это быстрее.       Только после этого заставил себя посмотреть через линзу. И на несколько секунд забыл, как именно нужно дышать.       Под ней кожа над сердцем раскрылась в иную глубину. Магическая структура стала видимой с пугающей ясностью: тёмное полупрозрачное плетение лежало поверх сердца плотной сетью, уходило тончайшими линиями глубже, отзывалось на каждый удар, на каждый вдох, на каждый едва заметный сдвиг грудной клетки. Оно не выглядело чем-то чужеродным. Не было похоже даже на паразита. Скорее на новый слой её собственной внутренней архитектуры, вросший так глубоко, что отделить одно от другого уже значило бы разрушить и то и другое.       Я смотрел на этот узор и чувствовал, как внутри меня поднимается нечто, чему не следовало бы здесь быть. Восхищение. Чистое, почти эстетическое удовольствие от того, как тёмная магия переплелась с живой плотью, как подчинила себе её ритмы, как пульсировала в такт с каждым сокращением мышцы. Зловеще красиво. До жестокости. До той самой грани, где омерзительное становится прекрасным, если смотреть на него достаточно долго и с достаточно неправильным складом ума.       Тёмный узор дышал вместе с ней — и бился быстрее, чем следовало. Каждый удар сердца, каждый всплеск магии отдавался в тёмных линиях едва заметной дрожью. Сердце колотилось слишком часто, нервно, и я отчётливо понимал почему.       — Северус? — её голос прозвучал тихо, с осторожностью, словно она не знает, какой ответ хочет услышать. — Это так ужасно?       Я моргнул, возвращаясь в комнату, на диван, в реальность, где она ждала моей реакции.       — Нет, — пришлось сделать паузу, чтобы голос не выдал того, что творилось внутри. — То есть выглядит это по-прежнему достаточно тревожно, чтобы у меня возникло несколько вопросов к устройству мира. — Я сглотнул. — Но нет. Не ужасно.       Она выдохнула — едва заметно, словно всё это время не дышала в полную силу и не решалась поверить моим словам до конца.       Пауза после этих слов сделалась слишком тесной. Я всё ещё сидел непозволительно близко. Между нами было всего несколько дюймов воздуха. Её дыхание — пусть поверхностное — касалось меня почти так же отчётливо, как прежде касались её пальцы в моменты, о которых сейчас было бы разумнее не вспоминать вовсе.       И мой взгляд по-прежнему задерживался не только на линзе и её сердце. На основании шеи. На дрогнувшей жилке у ключицы. На том, как медленно поднимается и опускается её грудь — уже не от болезни, не от боли, а от самого факта, что я сейчас здесь и смотрю туда, куда смотреть должен и всё же не должен с такой внутренней жаждой.       Я отодвинул линзу чуть в сторону, и Авелин посмотрела на меня — впервые прямо и достаточно долго, чтобы я пожалел об отсутствии у себя какой бы то ни было второй кожи, которую можно было бы немедленно натянуть поверх нынешнего состояния.       — Северус, — позвала она тихо.       — Да? — Голос прозвучал ниже, чем хотелось бы.       Она помедлила, разглядывая моё лицо с той пристальностью, от которой обычно хочется отвести взгляд.       — Не смотри так, будто я сейчас развалюсь на части.       Я перевёл взгляд с её лица снова на сердце под линзой, потом обратно. Сделал вдох. Попытался собрать себя из тех осколков, на которые разлетелась моя обычная способность держать лицо.       — Я смотрю не поэтому.       Она молчала, ожидая продолжения. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрогнули. Пришлось договорить.       — Я пытаюсь привыкнуть к мысли, что худшего не произойдёт.       После этих слов воздух между нами вдруг стал плотным, и каждое движение, даже самое незначительное, отдавалось в нём с пугающей отчётливостью.       Авелин медленно опустила глаза. Ресницы дрогнули, пальцы на коленях чуть сжались — там, где ткань платья собиралась в неглубокие складки.       Я должен был отодвинуться. Дать ей застегнуть платье. Вернуть всему происходящему разумные границы. Вместо этого сидел неподвижно и почти унизительно ощущал, как сильно мне хочется коснуться губами именно того места, которое только что рассматривал через линзу. Не из страсти даже — не в первую очередь. А от какого-то нового, почти болезненного благоговения перед фактом, что её сердце всё-таки осталось с нами. Что она осталась.       Мысль была до такой степени неподобающей, что я немедленно сжал линзу крепче, как будто кусок зачарованного стекла ещё способен заменить мне самодисциплину. Тёплая оправа впилась в ладонь, но это не помогло собрать разбегающееся сознание.       Авелин застегнула первую пуговицу. Потом вторую. Её пальцы двигались чуть дрожа — так, будто она не торопилась возвращаться в мир, где между нами снова будут расстояние, одежда, приличия. Я смотрел на эти пальцы, хотя вся моя разумность в данный момент держалась на крайне хрупкой конструкции.       Когда она застегнула последнюю пуговицу, провела ладонью по ткани у груди — медленно, словно возвращая себе не только одежду, но и самообладание. Только после этого посмотрела на меня прямо. Щёки у неё всё ещё оставались розовыми, дыхание не совсем выровнялось, но взгляд был твёрже, чем я ожидал.       — Значит, — произнесла она тише, и в голосе проскользнуло что-то взволнованное, — всё… и правда хорошо?       — Да, — горло сжалось от внезапно нахлынувшего чувства, слишком большого, чтобы уместиться в груди. — Правда.       Авелин отвела взгляд первой, и в этом движении промелькнуло что-то почти застенчивое.       — Хорошо, — сказала она совсем тихо, и губы её чуть дрогнули в улыбке.       Я смотрел на неё и не был уверен, к чему относится это слово: к сердцу, к линзе, к моему осмотру, к новости Шульте или ко всей нашей дальнейшей жизни, которая вдруг — совершенно непристойно — снова начала походить на что-то, у чего может быть продолжение.       Несколько секунд мы сидели молча на расстоянии, которое прежде казалось безопасным только потому, что я не позволял себе задумываться, как именно оно ощущается. Нужно было встать. Сказать что-нибудь разумное. Убрать линзу. Заварить чай. Приготовить рагу. Вернуться к нормальному ходу вещей.       Вместо этого я услышал собственный голос:       — Может… нам это отметить?       Авелин моргнула и посмотрела на меня так, будто на секунду решила, что ослышалась.       — Отметить? — переспросила она, и в её интонацию прорезалось лёгкое недоумение, которое обычно предвещает насмешку. — Ты хочешь… не знаю. Купить торт?       — Почему бы и нет, — ответил я, прежде чем успел оценить степень идиотизма собственного предложения. — Кажется, в той пекарне в деревне на витрине стоял вполне приличный шоколадный.       На её лице сначала мелькнуло удивление, а потом то выражение, которое появляется, когда она одновременно растрогана и собирается надо мной поиздеваться.       — Как великодушно, — протянула Авелин, не скрывая довольной улыбки. — И ты даже готов к тому, что та женщина за прилавком опять посмотрит на нас с умилением, словно Фолстон лично вымолил у судьбы молодую пару для украшения главной улицы, а потом спросит, не медовый ли у нас месяц?       Я невольно закатил глаза, потому что прекрасно помнил эту женщину. Её сияющее, совершенно бесцеремонное дружелюбие. То, с какой лёгкостью она назвала нас «очаровательными молодожёнами», а потом начала рекомендовать булочки с корицей «для уютных завтраков вдвоём». И то, как Авелин после этого смеялась всю обратную дорогу, в то время как я дал себе внутреннюю клятву больше не переступать порог этой пекарни до конца жизни.       По всей видимости, некоторые клятвы изначально были обречены.       — Да, — ответил я мрачно, и в голосе проступило столько обречённости, что Авелин не сдержала смешка. — Полагаю, придётся пережить и это.       Она рассмеялась. Звук её смеха прокатился по комнате, задел стены, вернулся обратно и смешался с теплом, которое вдруг заполнило всё пространство между нами.       — Северус, — в её глазах плясали искорки. — Ты предлагаешь отметить чудесную новость тортом и добровольно вернуться в место, где тебя чуть не довели до нравственного обморока одной фразой про медовый месяц.       — Я способен на подобные жертвы, — сухо заметил я, хотя в груди разливалось что-то совсем не сухое.       — Да неужели?       — В исключительных обстоятельствах.       Она покачала головой, глядя на меня с мягкой насмешкой. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть расслабились, и я уловил это — как улавливал всё, что касалось её.       — Хорошо, — согласилась Авелин. — Тогда я, так и быть, готова разделить с тобой эту героическую миссию.       Я всё-таки поднялся и наконец положил линзу на стол. Нет, полгода для этой пытки слишком много.       — Только, — добавила она, тоже вставая с дивана, и я невольно задержал взгляд на том, как платье снова легло по фигуре, скрыв кожу, которую я только что видел, — если эта женщина снова спросит что-нибудь про медовый месяц, отвечать будешь ты.       — А это — уже чрезмерное требование.       — Нет, это справедливое распределение последствий твоей инициативы.       Я посмотрел на неё. На всё ещё розовые щёки. На светлую прядь, выбившуюся у виска. На выражение лица, в котором смущение ещё не исчезло до конца. И сдался. Естественно, сдался. У меня же никогда не получается достойно противостоять ей в подобных ситуациях.       — Ладно, — сказал я. — Согласен.       И произнеся это, осознал, до какой степени абсурдно и прекрасно звучит сам предмет нашего спора. Шоколадный торт. Навязчивая продавщица. Чужое умиление. Чужая ошибка насчёт медового месяца. То есть, иными словами, нормальная жизнь. Та самая, которую я давно боялся себе представлять.       Авелин сделала шаг ближе, и прежде чем я успел уловить намерение, её губы коротко коснулись моей щеки. Прикосновение было лёгким, невесомым, но от него кожа под этим местом вспыхнула жаром, разлившимся дальше, заставляя сердце пропустить удар.       — Тогда идём, — хмыкнула она, не пряча улыбки. — Иначе наш шоколадный торт кто-нибудь купит.       Я застыл на полсекунды, но потом всё же кивнул. И, выходя за ней в прихожую, поймал себя на мысли, которую ещё недавно счёл бы недопустимой роскошью: если ради её такого смеха, такого взгляда и этой почти нелепой возможности спорить о тортах мне придётся ещё тысячу раз пережить чужие улыбки, намёки и вопросы про медовый месяц — хорошо.       Вероятно, я это переживу.