Позорище

      Оказывается, у счастья самые простые грани. Светлая плитка на кухне с голубым узором, местами потёртая от времени. Мягкое кресло, в котором удобно сидеть с книгой, поджав ноги. Сухие скрипучие половицы паркета на полу и лестнице. Баночки с сушёными травами на полках, которые Северус сначала расставил по какому-то своему тайному принципу, а потом так и не смог убедительно объяснить мне, в чём именно этот принцип состоит.       Дом в Фолстоне вообще оказался полон вещей, которые в поместье Малфоев никто не счёл бы достойными отдельного внимания.       У нас была маленькая кухня, слишком тёплая, когда долго кипел чайник, и слишком уютная, чтобы я могла хотя бы мысленно назвать её скромной. У нас была гостиная с диваном, который выглядел сдержанно и даже сурово, подстать тому, кто купил его на распродаже. У нас были два кресла — моё и, формально, второе. То самое, которое Северус пока ещё наивно считал своим. У нас была лестница, ступени которой скрипели в разных местах по-разному, так что за эту неделю я уже могла безошибочно определить, кто именно идёт наверх: я, он или просто дом вспоминает о возрасте.       На втором этаже располагались спальни, и моя до сих пор сохраняла вид комнаты, в которую ещё не до конца въехали. Я всё никак не могла решить, хочу ли поставить на подоконник книги, цветы или что-нибудь более декоративное — пока что там обитал стабилизированный букет. Комната Северуса выглядела строже и собраннее — даже временный беспорядок у него почему-то производит впечатление дисциплины. В кладовке временно обосновались коробки, лишние пледы, часть посуды, почему-то купленной с избыточным энтузиазмом, и несколько предметов, чью функцию я пока не выяснила, но которые Северус отказался выбросить с тем упрямым видом, с каким мужчины обычно защищают вещи, имеющие для них либо глубокий смысл, либо полное его отсутствие.       Подвал же был, разумеется, его. Стоило Северусу впервые туда спуститься, как на лице у него возникло такое выражение, словно ему неожиданно вернули нечто давно утраченное и очень личное. Там стояли старые полки, крепкие, тяжёлые, пережившие, вероятно, не одного владельца. Каменный пол держал прохладу даже в тёплые дни. Узкое окно под самым потолком давало ровно столько света, чтобы напоминать: внешний мир существует, но здесь он не главный. Мы уже перенесли туда котлы, весы, ступки, несколько ящиков с ингредиентами и его книги по зельям, которые в полутьме выглядели особенно правильно — так, словно и должны были провести жизнь под запахом полыни, стекла и огня.       Сад снаружи пока ещё выглядел так, будто прежний хозяин однажды просто вышел к калитке, задержался там на минуту и больше не вернулся. Дорожки, которые всё ещё помнили, куда должны вести, но уже успели зарасти по краям. Кусты, нуждавшиеся в твёрдой руке и секаторе. Несколько старых яблонь, кривоватых, но живых.       Мне нравилось выходить туда утром, когда воздух ещё прохладный, а дом только просыпается. Нравилось проводить ладонью по влажным листьям, смотреть, как солнце ложится на неровный камень, и думать о том, что это — наше. Наш сад. Наш дом. Наша калитка, которая в сырую погоду заедает. Наше крыльцо, на котором после дождя собирается вода в левой щели между досками. Наше окно на кухне, у которого я теперь зачем-то останавливаюсь по вечерам, хотя вид там самый обыкновенный.       И ещё была старая оранжерея. Стёкла местами помутнели, два пришлось сразу же заменить. На деревянных рамах остались следы старой краски. Один угол внутри упрямо пах сыростью, сколько мы его ни сушили. Земля в длинных ящиках слежалась, а часть горшков была пуста, точно прежний хозяин собирался вернуться к рассаде в понедельник и просто не успел.       Я уже мысленно решила, что весной мы разберём там всё окончательно. Слева будут растения, которым нужен более ровный свет. Справа — то, что любит тепло. В дальнем углу я хотела поставить столик, достаточно маленький, чтобы Северус назвал его непрактичным, и достаточно удобный, чтобы потом сам же приносил туда чай. Возможно, я даже заведу привычку читать там по утрам, если не выяснится, что в это время в оранжерее слишком холодно для счастья и слишком сыро для книг.       Самым странным было даже не то, как быстро я привыкла ко всему этому, а то, как быстро начала бояться потерять. И не в том, глобальном смысле, где на кону стоят сердце, опухоль, Реддл, семья, война и прочие крупные, отвратительные категории взрослой жизни. К этому набору ужасов я, по всей видимости, уже выработала определённый иммунитет. Теперь казалось, что можно проснуться однажды утром и обнаружить, что всё это — светлая плитка, запах чая, сад, оранжерея, лаборатория в подвале, звук его шагов на лестнице, его присутствие за стеной или внизу, — было только временной передышкой, ошибкой мироздания, которую оно вот-вот опомнится и решит исправить.       Впрочем, вчера Шульте впервые за много лет официально разрешил мне не умирать. И, вероятно, после такого человеку всё-таки следует проявить хотя бы минимальную вежливость по отношению к счастью и не встречать его с выражением обречённого недоверия.       Поэтому утром я сидела на кухне, грея ладони о чашку, смотрела на голубой узор плитки и честно пыталась привыкнуть к новой мысли.       У меня, кажется, действительно есть будущее. И дом. И человек, который сейчас в подвале, вероятно, уже полчаса делает вид, будто просто сортирует ингредиенты, а вовсе не избегает встречи со мной после вчерашнего осмотра линзой с достойным восхищения самообладанием, которое я намереваюсь разрушить при первой же возможности.       Только вот… проблема заключается как раз в том, что я совершенно не понимаю, как именно следует разрушать это самое самообладание Северуса Снейпа.       Вчера, казалось бы, всё почти сложилось само. Северус, пусть и вынужденно, но всё-таки позволил себе больше обычного. Подошёл ближе. Коснулся ткани у меня на груди так осторожно, что стало только хуже. Смотрел не как всегда — точнее, как раз слишком как всегда, только без привычной возможности немедленно отступить в сухость, язвительность или деловитость. В другой ситуации этого бы хватило, даже более чем.       Но к своему стыду, я сама смутилась так беспомощно, что немного впала в ступор. Нет, я всё ещё могла дышать, застёгивать пуговицы и даже, кажется, произносить слова. Ничего особенно блистательного и ничего похожего на женщину, которая знает, что делает.       Хотя раньше с Северусом это получалось почти без усилий. Взгляд чуть дольше, чем прилично; голос чуть тише, чем нужно; неосторожно точная интонация; ещё одна секунда близости, будто случайная, но нет.       Но тогда между нами оставалось огромное, безопасное расстояние. Хогвартс, коридоры, взгляды, украденные минуты, роскошь не доходить до края. Тогда можно было играть в смелость, потому что мир ещё не требовал от неё последствий.       Теперь — требует. Теперь это не школьный флирт, не маленькая внутренняя победа от того, что у него на секунду сбилось дыхание. Теперь это человек, с которым я живу в одном доме. Только вот именно он выстраивает между нами дистанцию с такой тщательностью, будто речь идёт не о счастье, а о чрезвычайно опасном эксперименте.       Раздельные комнаты, естественно, были его инициативой. Я в тот момент даже не знала, как на это реагировать — обидеться, смутиться, сделать вид, будто тоже считаю это единственно разумным, или, наоборот, сказать что-нибудь такое, после чего вся его прекрасная внутренняя дисциплина немедленно пошла бы прахом.       В итоге я не сделала ничего. Что, конечно, тоже форма реакции — только вот самая бесполезная из возможных.       С тех пор он ведёт себя именно так, как умеет только Северус: безупречно бережно и невыносимо сдержанно. Целовал меня — да. Но именно мимоходом, будто позволял себе ровно ту дозу слабости, после которой ещё можно отступить. Касался — да. Но всегда с этим его мучительным самоконтролем, от которого любое прикосновение ощущается вдвое острее.       И вот это уже выбивало из равновесия. Потому что дело не в отсутствии желания — с ним у нас обоих, судя по всему, давно не наблюдается никаких концептуальных проблем. Дело в том, что Северус упорно обращается с этим желанием как с чем-то, что следует держать под замком до особого распоряжения. Но при всём этом я не хочу ломать то, что в нём и без того держится на пределе. Не хочу, чтобы он уступил мне с тем же выражением внутренней вины, с каким, вероятно, согласился бы на любое безумие, если бы решил, что мне это нужно — а он, к слову, уже согласился, и именно поэтому мы теперь живём в Фолстоне.       Проще говоря, соблазнять Северуса Снейпа в теории было легче, когда мы были в Хогвартсе. Теперь же, когда он действительно мой, я почему-то совершенно не понимаю, как вести себя правильно. Однако решать что-то с этим всё-таки надо.       Я поставила чашку на стол с той решимостью, с какой обычно принимают судьбоносные решения, и направилась к двери в подвал. Лестница вниз была не такой уютной, как наверх. Воздух стал прохладнее. Пахло известняком, сушёными травами и чем-то металлическим.       Северус стоял ко мне вполоборота у стола, на котором в идеальном порядке лежали разделённые по кучкам ингредиенты. Корни, сушёные листья, несколько банок с порошками, тонкий нож, весы. Рукава его рубашки были засучены до локтя, и от этого вся сцена почему-то сразу утратила часть своей лабораторной невинности — для меня уж точно.       — Я могу чем-нибудь помочь? — спросила я с той осторожной непринуждённостью, которая обычно выдаёт как раз полное отсутствие этой самой непринуждённости.       Он поднял голову.       — Я почти закончил.       Я подошла ближе, будто действительно собиралась оценить судьбоносность происходящего на столе.       — То есть я не смогу героически спасти тебя от страшной участи сортировать корни в одиночестве? — поинтересовалась я, останавливаясь рядом.       — Увы, — ответил он, не отрывая взгляда от ножа, которым как раз отделял волокнистую часть корня. — Боюсь, у меня хватит на это сил.       Я хмыкнула и наклонилась чуть ближе, делая вид, что рассматриваю сушёные стебли. На деле же мой взгляд почти сразу скользнул совершенно не туда. Узкие ладони. Длинные пальцы. Чёткие костяшки. Тонкие запястья, которые в такие моменты кажутся мне почти непристойно красивыми. Даже сейчас, когда на левом предплечье чуть выше края засученного рукава темнеет Метка, отвратительная уже одним фактом своего существования.       Мысль получилась странная — нежная и злая одновременно. Словно мне хотелось отвоевать у этой метки хотя бы такую малость — право видеть его не скованным, не обязанным постоянно помнить, что на теле у него клеймо, которое я ненавижу почти так же сильно, как и человека, поставившего его.       — Ты отвлеклась, — спокойно заметил Северус, вырвав меня из потока самокопания и созерцания его рук. Возможно, у меня на этой теме и правда нездоровый пунктик.       — Что? — я вскинула глаза так быстро, что едва не выдала себя целиком.       Он чуть склонил голову, разглядывая моё лицо с излишней для ситуации сосредоточенностью, и расстояние между нами вдруг стало смешным. Несколько дюймов воздуха, которых ещё секунду назад хватало для самой невинной бытовой сцены, под его взглядом перестали что-либо значить. Его глаза вблизи вообще действуют на меня хуже любой, даже самой неприкрытой пошлости: тёмные, до невозможного внимательные и слишком глубокие для безопасного разговора об организации его рабочего пространства.       И вчера он смотрел так же. Вчера под этим взглядом я чувствовала себя не осматриваемой, а обнажённой. Казалось, он видит не только грудь под сдвинутой тканью и опухоль под линзой, а намного глубже. Его взгляд проходил сквозь кожу, сквозь все мои привычные барьеры и добирался не до сердца даже — до меня самой. И в тот самый миг мне почти мучительно хотелось, чтобы этот взгляд сменился прикосновением.       — Я спросил, не хочешь ли ты убрать со стола сушёный тысячелистник, пока он окончательно не смешался с полынью, — его голос был ровным настолько, что это само по себе казалось насмешкой над тем, что происходило со мной в его присутствии. — Но, полагаю, твои мысли ушли куда-то значительно дальше тысячелистника.       Проклятье.       Я открыла рот, собираясь сказать что-нибудь достойное. Желательно — ироничное, не выдающее, что последние несколько секунд я с совершенно неподобающей сосредоточенностью сначала смотрела на его руки, а потом — думала о вчерашнем.       — Возможно, — выдавила я с интонацией, совершенно не пригодной для иронии.       К счастью, именно в этот момент сверху донёсся глухой, но отчётливый стук по стеклу, от чего мы оба замерли.       Северус выпрямился первым. Я — почти сразу следом. Второй удар прозвучал уже явственнее, настойчивее       — Окно, — сказала я, хотя это было очевидно и без меня.       Мы быстро поднялись наверх. На подоконнике кухни с раздражённым достоинством переминалась сипуха. Серая, ухоженная, с выправленным видом, что я узнала бы и в полной темноте.       — Это плохой знак, — я закатила глаза. — Он начал слать письма.       Северус, уже подходя к окну, бросил на меня короткий взгляд.       — Наверное, его беспокоит твоё самочувствие.       — У Люциуса бывает множество разновидностей беспокойства, — я невесело хмыкнула. — Далеко не все из них радуют.       Он открыл окно. Сова немедленно просунула лапу вперёд с такой оскорблённой деловитостью, будто вся эта сцена затянулась исключительно по нашей вине. Северус снял конверт, машинально провёл взглядом по надписи на лицевой стороне — и почти сразу нахмурился.       — Это не от него.       Я уже успела сделать шаг ближе.       — Что? А от кого?       Он повернул письмо так, чтобы я увидела.       Пандора и Ксенофилиус Лавгуды.       Я взяла конверт у него из рук и несколько секунд просто смотрела на имена, будто они могли от этого превратиться во что-нибудь менее неожиданное. Потом внутри всё сжалось от запоздалого понимания. Точно, они же собирались пожениться осенью. Но я не думала, что именно первого сентября.       — Открой, — сказал Северус, ведь я слишком долго смотрела на отправителей, будто увиденное выбило у меня почву из-под ног.       Почерк Доры был всё таким же узнаваемым — строки слегка плясали, местами теснились, как это бывало всякий раз, когда ей хотелось рассказать сразу всё.       Я пробежала глазами первые абзацы, потом следующие, и тяжесть в груди стала донельзя тоскливой.       — И что там? — поинтересовался Северус.       — Дора и Ксено рассказывают, как прошла их свадьба, — ответила я, всё ещё глядя в письмо. — И что им ужасно грустно, что нас не было.       Северус ничего не сказал. Только подошёл ближе, и я почувствовала это не столько по шагу, сколько по тому, как изменился воздух рядом.       — Возможно, они отправляли приглашение, — продолжила я тише. — Но в поместье я не получала почту. Мне вообще… не разрешали покидать дом.       Последнюю фразу я произнесла так, что самой стало противно от своей новой способности рассказывать о домашнем заключении тоном человека, обсуждающего нехватку сахара.       Северус наклонился чуть ближе и через мою руку посмотрел в письмо. Совсем рядом мелькнула прядь чёрных волос. В ноздрях защекотало мятой и морской солью — шампунем, который Люциус когда-то подарил ему, а Северус, кажется, так и не сменил. Или просто не захотел.       Дора расписывала всё с тем счастливым, чуть рассеянным воодушевлением, которое у неё всегда появляется, когда она считает мир в целом существом удивительным и, вопреки фактам, доброжелательным. Как сияли фонарики в саду. Как Ксено, по её словам, умудрился выглядеть одновременно страшно гордым и совершенно потерянным. Как её мама плакала, а потом пыталась делать вид, что это исключительно от ветра. Как они оба сожалеют, что нас не было.       Сипуха на подоконнике негромко щёлкнула клювом. Я оторвалась от письма и отвязала маленький мешочек с угощением, который Люциус приложил к письму.       Птица немедленно смягчилась, а я вновь опустила взгляд. Дальше шли подробности — про странные цветы в венке, которые, как выяснилось позже, слегка меняли цвет в зависимости от погоды; про дядюшку Ксено, перепутавшего тосты; про медовик, который почему-то накренился, но от этого стал только симпатичнее. Всё до боли живое. Простое. Нормальное. Такое, что не надо вырывать у судьбы зубами.       — Мне жаль, — Северус приподнял руку и аккуратно погладил меня по плечу.       — Мне тоже, — я подавила тяжелый вздох, пытаясь впитать тепло его прикосновения даже через ткань платья.       На секунду в кухне стало очень тихо. Было слышно только, как сова возится с угощением на подоконнике и как за окном снова начинает моросить дождь.       Северус ещё несколько секунд не убирал руку с моего плеча, и я не шевелилась, боясь спугнуть этот жест. Когда он наконец убрал ладонь, на том месте ещё долго оставалось ощущение тепла, будто он и не отстранялся вовсе.       — Мне сегодня нужно в Лондон, — сказал он, и мне захотелось вздохнуть во второй раз. — Нужно отвезти несколько зелий в лабораторию. Успокоительное для Святого Мунго и партию снотворного для частной лечебницы в Кенте.       Я подняла на него взгляд, пытаясь не выдать негодования.       — Вот как.       — И я могу зайти на Косую аллею, — продолжил он. — Купить нам сову.       Секунду я просто смотрела на него.       — Нам? — переспросила я, и голос почему-то вышел тише, чем следовало.       — Нам, — подтвердил он так, будто ничего особенного не сказал. — Это всё-таки удобнее, чем зависеть от почтовой добросовестности твоего брата.       — У Люциуса, — заметила я, глядя на серую птицу, — добросовестность всегда была очень избирательной.       — Именно поэтому, — невозмутимо согласился Северус.       Я опустила взгляд на письмо Доры, всё ещё лежавшее у меня в руках. Мысль о собственной сове оказалась почти болезненно приятной в своей простоте. Наша сова. Наша почта. И нормальная личная жизнь.       — Хорошо, давай купим, — я улыбнулась этим новым граням бытового счастья и подняла взгляд на серую сипуху. — Как думаешь, Нарцисс не улетит, пока не получит ответ о моём здоровье?       — Нарцисс? — Северус перевёл взгляд на нашего гостя и сразу всё понял. Он даже прикрыл рот, чтобы сдержать смешок. — Да уж…       — Да, да, — я хмыкнула, наколдовав на столе перо и кусок пергамента. — Его, видимо, купили в самый романтичный период жизни Люциуса.       — Скорее в пубертатный, — поправил меня Северус.       — Тоже верно.       Я взяла перо и вывела на бумаге:       «Шульте сказал, что я в порядке. Жить буду. Долго».       Лаконично, по делу, жизнеутверждающе. Больше дорогому брату знать не обязательно, хотя его беспокойство, честно говоря, всё же меня трогает.       — Пойдёт? — спросила я, сворачивая пергамент. — Или ограничиться коротким «не умираю»?       — Сжалься над ним, — уронил Северус с тенью усмешки.       Я фыркнула, привязала записку к лапе Нарцисса и протянула ему ещё немного угощения. Сипуха посмотрела на меня уже заметно теплее.       Северус открыл окно шире. Сова взмахнула крыльями, легко сорвалась с подоконника и исчезла в сыром, светлом после дождя воздухе. На мгновение я проследила за серым силуэтом, пока тот не растворился между низкими облаками, а потом обернулась. Северус уже тянулся за мантией.       — Только выбери нам кого-нибудь не с таким скверным характером, как у Нарцисса, — предупредила я.       — Ты просишь слишком многого от почтовой птицы, — он поднял на меня взгляд, поправляя манжету.       — Я всего лишь хочу сову, которая не будет смотреть на меня так, будто я лично оскорбила весь её птичий род.       — Боюсь, в таком случае придётся покупать голубя.       Я улыбнулась, а он подошёл ближе — ровно настолько, чтобы на короткий миг в кухне снова стало теснее, чем было минуту назад. Я уже почти решила, что он поцелует меня в лоб или, в худшем случае, скажет что-нибудь разумное и невыносимо сдержанное, но Северус вместо этого просто коснулся двумя пальцами моего плеча.       — Я вернусь до вечера, — сказал он.       — Это звучит так, словно ты уходишь на войну, а не в аптекарскую лабораторию.       — С учётом количества людей, с которыми мне придётся сегодня разговаривать, разница не принципиальна.       Не удержавшись, я накрыла его руку на своём плече ладонью — всего на секунду, просто чтобы это прикосновение не закончилось слишком быстро.       — В таком случае я буду ждать тебя как героя.       Он провёл большим пальцем по ткани у моего плеча, будто всё ещё не был до конца уверен, что может позволить себе даже такую малость. И едва заметная усмешка всё-таки тронула угол его рта.       — Не засиживайся в саду, — произнёс он уже тише. — И не пытайся устраивать ремонт в оранжерее без меня.       — Как жаль, — вздохнула я с притворным сожалением. — А я как раз собиралась снести одну стену и радикально пересмотреть планировку.       Северус покачал головой и через секунду исчез у двери с характерным, коротким хлопком трансгрессии.       Кухня сразу стала тише. Я ещё несколько секунд стояла у окна, глядя на мокрый сад. На дорожку, потемневшую после дождя. На яблони и кусты ежевики. Потом медленно выдохнула и вернулась к столу, где всё ещё лежало письмо Доры.       Они поженились, а я даже не поздравила их. Нет, если быть совсем честной, мы и раньше не были образцом летней переписки. В детстве меня постоянно наказывали за эксперименты, позднее — за сами их результаты, а ещё позднее меня и вовсе запирали с таким рвением, будто семья всерьёз надеялась однажды воспитать из меня приличную девушку методом ограничения пространства и свободы воли. Но всё-таки это свадьба — то событие, которое нельзя пропускать без веской причины.       Я взяла письмо, потом снова положила. Прошлась пальцами по краю стола. Подумала о том, что, когда Северус купит сову, я, конечно, напишу Доре очень длинное письмо и всё объясню. Но ждать до вечера вдруг показалось невыносимым занятием.       И тут мне в голову пришла идея — из тех, которые вначале кажутся почти кощунственными, потом — блестящими, а ещё через минуту выясняется, что ты уже бежишь воплощать их в жизнь и поздно притворяться благоразумной.       Мой дневник. Точнее, один из дневников, что мы между собой, чтобы спасти записи от плохого настроения Люциуса. Использовать его для почти истерического: «прости, что пропустила твою свадьбу, но я жива, здорова и живу с Северусом» — было, безусловно, формой надругательства над научным подходом. С другой стороны, если наука не способна служить человеческому счастью, зачем она вообще нужна?       Я поднялась в свою комнату, достала из сумки дневник и села на край кровати. Несколько секунд просто держала его в руках, разглядывая потёртую обложку. За последние суматошные дни я забросила не только этот блокнот, но и многое другое: свои записи, схемы, обрывки идей, даже планы по убийству Тома Реддла — как будто побег, переезд и внезапно подаренное мне право долго жить отменяли всё остальное.       Я открыла дневник. Чернила появились на кончике пера без палочки, по привычке. Я поставила его на страницу и замерла. Следовало, наверное, начать с объяснений. С извинений. С чего-то последовательного и внятного. Но всё это внезапно показалось мне слишком тяжёлым и похожим на признание вины, которое я и так ощущала слишком остро.       В итоге я написала первое, что пришло в голову:       «Каково теперь быть замужней девушкой, Дора?»       Я откинулась чуть назад и посмотрела на строчку. Возможно, это легкомысленно. Возможно, Дора сочтёт, что я окончательно сошла с ума, раз начинаю разговор после пропущенной свадьбы именно так. Но, с другой стороны, если кто и способен понять, что за шуткой я пытаюсь спрятать смущение, чувство вины и некоторое количество паники, то именно Пандора Маквэй-Лавгуд.       Но ответ не появлялся. Я посидела ещё немного. Потом положила дневник рядом с собой. Снова взяла. Прошлась пальцем по краю страницы. За окном что-то тихо скрипнуло на ветру. Я уже почти убедила себя, что либо связь давно оборвалась, либо Дора сейчас занята, либо писать ей вот так наугад и правда было сомнительной идеей, когда на странице наконец проступили буквы.       «Мало что изменилось. Но я счастлива!»       Я уставилась на строку так, будто от этого она могла стать менее чудесной.       Она правда ответила! На лице у меня сама собой расплылась совершенно неприличная в своей глупости улыбка. Я даже почувствовала нелепый, почти детский прилив радости от одного факта, что Дора там, в Оттери-Сент-Кэчпоул, счастлива, пишет мне и, по всей видимости, всё ещё способна воспринимать меня без должной порции осуждения.       Я быстро написала:       «Ох, не вынуждай меня завидовать тебе. Родители ещё не признали Северуса моим женихом».       Это была самая малая правда из тех, что я могла ей дать. Правда — в том, что Абраксас никогда не благословит ни помолвку, ни тем более брак, и, если говорить откровенно, меня это совсем не волнует. Ложь — в том, что этим всё не исчерпывается даже близко.       Ответ Доры возник быстрее.       «Они же не выгнали тебя из дома?»       Я замерла, медлив с ответом. Перо висело над страницей, чернила почти касались бумаги. Вариантов было много, но ни один не годился. В конце концов я написала:       «Выгнали».       Очередная полуправда и, возможно, именно поэтому самая удобная. Выгнали — в каком-то смысле да. Не удержали — тоже да. Но какая уже разница?       Я посмотрела на одно-единственное слово и тут же добавила, прежде чем успеть передумать:       «Но зато мы живём вместе. Так что я тоже почти замужем».       На последней фразе я невольно хмыкнула. Звучало до безобразия легкомысленно, будто всё происходящее — просто слегка эксцентричная история любви с ноткой семейного неодобрения. Но, честно говоря, именно эта нелепая лёгкость внезапно стала мне так необходима.       Ответ снова задержался. Я ждала дольше, чем следовало бы для внутреннего спокойствия. Успела подумать, что, возможно, Дора теперь подбирает слова поосторожнее. Хочет утешить. Или, наоборот, не знает, допустимо ли поздравлять меня с чем-то, что звучит настолько неоднозначно. А может, Ксено как раз что-то говорит ей через плечо, и они вдвоём решают, насколько драматично всё это выглядит со стороны.       Я уже почти собралась закрыть дневник и действительно дождаться вечера, когда можно будет написать нормальное письмо, как на странице появились новые строки.       «Приходите в пятницу на чай. Я почти докрасила стены кухни».       Я улыбнулась так резко, что это почти больно отдалось под рёбрами. Они пригласили нас на чай. К ним домой. На кухню, которую Дора красит сама. Я быстро написала:       «Тогда вам придётся потерпеть ворчание Северуса».       Не камень в его огород, конечно. Скорее дежурная нежная шутка на тему того, как театрально он закатывает глаза на любую теорию Ксено о нарглах, а потом отвешивает скупое «Я подумаю об этом на досуге». Чего он, естественно, никогда не делает.       Ответ Доры появился почти сразу:       «Это не страшно».       Я рассмеялась — тихо, но совершенно искренне. Ну разумеется, не страшно.       На таком подъёме всё вдруг стало казаться удивительно возможным. В пятницу мы действительно сможем прийти. Поздравить их со свадьбой как следует. Принести что-нибудь к чаю. Рассказать про дом, про сад, про лабораторию. Северус, конечно, умрёт от неловкости уже где-то на пороге, особенно если Дора начнёт сиять, Ксено говорить что-нибудь очаровательное и странное. Но именно поэтому оно того и стоило.       Я ещё немного посидела с дневником, перечитывая последние строки. Затем аккуратно закрыла тетрадь и убрала в ящик своего стола.       За окном уже совсем распогодилось. Я спустилась вниз, прошла через кухню и вышла во двор. Сад после дождя выглядел тише и чище, чем утром. Листья на яблонях блестели. Камни дорожки потемнели. От земли поднимался прохладный запах сырости и зелени. Я на секунду задержалась на крыльце, вдыхая этот воздух, потом сошла по ступеням и направилась к оранжерее. Проверила ящики, машинально провела пальцами по краю одного из горшков, остановилась у белладонны. Листья выглядели нормально, почва тоже. Я осторожно убрала сухой сор, поправила землю, мысленно отметила, что один из ящиков надо бы позже переставить чуть левее, чтобы свет ложился ровнее.       В оранжерее задержалась дольше, чем собиралась. Затем вышла обратно в сад и ещё какое-то время занималась цветами снаружи — убрала сломанный дождём стебель, стряхнула воду с края листьев, привычно прикинула, что и куда лучше будет пересадить весной.       И только потом почувствовала, как воздух стал другим, и я замерла, не оборачиваясь. Сердце пропустило удар — мерзкий, сосущий, после которого всегда хочется проверить, на месте ли еремеевит, хотя это уже можно отнести к старым, ненужным привычкам.       Он стоял за низким каменным забором, отделяющим наш сад от дороги. Я узнала бы этот силуэт из тысячи: прямая спина, чуть наклонённая голова, руки, сцепленные на трости. Тёмная мантия на фоне серого неба выглядела почти неуместно — слишком правильно для места, где даже камни лежали как попало.       Я медленно выпрямилась, разгибая спину, и только тогда повернулась. Он смотрел на дом и улыбался. Лениво, почти благодушно. Только взгляд у него был хищный. Я уже знаю этот взгляд. Он всегда так смотрит, когда уже всё решил и когда выбор предложен исключительно как форма издевательства.       — Здравствуй, Авелин.       Я не ответила сразу. Горло сжалось, и потребовалась секунда, чтобы заставить его разжаться. Ещё секунда — чтобы голос не выдал того, насколько сильно мне хочется не просто сделать шаг назад, а исчезнуть целиком.       — Милорд.       Реддл снова перевёл взгляд на дом.       — Милое жилище, — протянул он. — Уже хорошо устроились за неделю?       Неделя. Он дал мне ровно неделю. Не потому, что не мог найти раньше или искал вообще. Ему не составило бы труда узнать, где я, в первый же час от любого, кто не посмел бы не ответить. Или он знал это с самого начала. Всегда знал. И просто ждал, когда я успокоюсь, привыкну, начну думать, что это место может быть моим.       Я поставила окклюменцию. Барьеры легли тяжело, с той неприятной вибрацией, что бывает, когда ставишь защиту слишком поздно. К горлу подкатил ком, но я не могла его сглотнуть. Магия внутри отозвалась на него тоже — тревожной, глубокой дрожью, от которой захотелось стиснуть зубы.       — Должно быть, непривычно, — продолжил Реддл, и в голосе его не было и тени сочувствия, — жить в таком месте после Малфой-мэнора.       Надо ответить хоть что-то. Если он ударит первым — а он может, он всегда может, — я даже не знаю, смогу ли нормально удержать щит. Но я никогда не нападала на него сама, только защищалась и отбивалась. И этой партизанской тактики хватит ровно до того момента, пока ему не надоест играть. А ему, судя по выражению лица, как раз начинало надоедать.       Я выдохнула. Медленно. Через силу.       — Чем… чем мы обязаны вашему личному визиту, милорд?       Он перевёл на меня взгляд. Цепкий. Спокойный. Взгляд, от которого внутри всё переворачивается, но внешне нужно оставаться неподвижной, потому что любое движение он использует против тебя. Даже дыхание в его присутствии иногда ощущается как излишняя откровенность.       — Думаю, ты знаешь причину, Авелин.       Молчание в ответ было единственным, что я могла себе позволить, не проваливаясь сразу в бездну, где нет ни выбора, ни воли, ни даже иллюзии, что я всё ещё хозяйка собственного тела.       Реддл толкнул калитку — она заскрипела, и этот звук показался мне оглушительным, — и вошёл в сад, не торопясь. Гравий тихо хрустнул под подошвами. Трость едва заметно коснулась земли. Ни одного резкого движения. Ни намёка на угрозу. От этого угрозы становилось только больше.       — Мне всегда было интересно, — произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах от меня, и взгляд его снова скользнул к дому, — что же такое ты прячешь в своих мыслях с таким усердием.       Он помолчал. Улыбнулся чему-то своему. Будто в его голове складывается приятная, удобная картина мира, в которой всё оказывается проще, чем он предполагал.       — Ответ, к несчастью, оказался донельзя банальным.       Он не понял. Решил, что всё это время я скрывала от него Северуса. Отношения, которые могли стать рычагом давления. И это было так… плоско, так предсказуемо, что я едва не усмехнулась. Пусть. Пусть так. Лучше пусть думает, что я защищала тайный роман, а не что-то ещё. Лучше выглядеть сентиментальной дурой, чем потенциальной угрозой.       — Вы правы, — я смиренно кивнула, признавая «поражение».       Он повернулся ко мне. Внимательный, выжидающий. Видимо, пока не решил, похвалить меня или наказать за смелость.       — Видимо, в этом и есть причина твоего категоричного отказа, Авелин? — Его голос был мягок, почти сочувственен, но я слишком хорошо знала эту мягкость. — Может, Абраксас был слишком резок, преподнося тебе моё предложение?       Реддл ждал. Я медлила. Каждое слово сейчас ляжет либо на весы, либо в пропасть. И страшнее всего то, что он это понимает и наслаждается каждым лишним ударом моего сердца.       — Да, милорд, — я опустила взгляд, делая вид, что разглядываю свои руки, хотя на самом деле просто не могла смотреть на него. — У меня есть возлюбленный, и…       — Ох, Авелин.       Реддл театрально прижал пальцы к переносице, словно я сказала нечто настолько глупое, что у него разболелась голова. Жест был слишком отточенным, чтобы быть искренним.       — Мне абсолютно нет дела до твоей любви, — произнёс он, опуская руку. — Мне нужна твоя сила. Понимаешь?       Я понимала лучше, чем он мог предположить. И, возможно, именно поэтому не могла позволить себе ни истерики, ни надежды, ни прямого отказа, сказанного тоном свободного человека.       — Я понимаю, милорд, — слова давались с трудом, каждое приходилось выталкивать из себя. — Но выполнить вашу просьбу не могу.       Наступила тишина, после которой хищник перестаёт притворяться, что он здесь просто поговорить. Его карие глаза стали холоднее, хищнее. Лицо — неподвижнее. Он сделал ещё полшага вперёд. Совсем немного, но этого хватило, чтобы я инстинктивно захотела отступить и так же инстинктивно запретила себе это.       — А если это не просьба?       Вот оно — угол, в который он меня загонял с первой минуты. Да даже задолго до этой минуты — с того самого дня, как впервые понял, что я могу быть ему полезна.       Я посмотрела на него прямо, не отводя глаз.       — Это… не меняет моего решения.       Он смотрел на меня так долго, что я успела ощутить, как по спине стекает холодный пот, как колотится сердце, как пальцы впиваются в ткань рукавов, чтобы не дрожать. Я ждала вспышки заклинания — короткой, небрежной, как пощёчина. Боли в голове, если он решит проломить окклюменцию прямо сейчас. Или просто шага вперёд — и этого было бы уже достаточно, чтобы я сорвалась.       Но Реддл только ядовито хмыкнул. Наконец-то ему надоело притворяться добреньким.       — Неужели у тебя нет никаких переживаний, Авелин? — спросил он почти ласково. — О твоей семье? О брате?       Он прищурился и сделал паузу, точно давая мне время прочувствовать каждое слово.       — О женихе?       Внутри всё оборвалось. Я почувствовала, как защита даёт трещину — совсем крошечную, на грани ощутимого, — и с усилием собрала её обратно. На мгновение мне показалось, что он это заметил. По тому, как едва-едва дрогнул угол его рта. По этой нечеловеческой внимательности к слабым местам.       Он наклонил голову, делая вид, что пытается что-то вспомнить.       — Северус, да? Кажется, он присягнул мне на верность совсем недавно. Проявил рвение. Талант. — Реддл расплылся в улыбке, что никогда не касалась глаз. — Тебя абсолютно не беспокоит их судьба?       Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогла ровно настолько, чтобы не дать лицу выдать больше, чем нужно. Он не спрашивает — он диктует. И если я сейчас не найду способа переломить этот разговор, он выйдет из него с тем, зачем пришёл, а я останусь смотреть, как рушится всё, что я пыталась построить. Не когда-то потом. Сегодня. Сейчас.       — Беспокоит, — ответила я твёрже, хотя внутри всё трещало по швам. — Однако… целитель сказал, что приживаемость моей силы весьма спорна. Даже если…       — Твой отец уведомил меня об этом, Авелин, — перебил Реддл без капли сомнения. — Однако результат оправдывает риски.       Конечно, он не оставляет выбора. Ни мне, никому из тех, кого я люблю. Я могу бежать — но от него не скрыться. И в этой безвыходной ситуации мне не остаётся ничего, кроме одного.       Начать торг с чудовищем.       Мысль была такой безумной, что на секунду даже страх отступил, уступив место адреналину. Но этого всё равно не хватало, чтобы перестать чувствовать, как дрожит где-то глубоко под рёбрами воздух, как тело пытается убедить: замолчи, отступи. Но ум уже уцепился за идею с той отчаянной жадностью, с какой хватаются за край обрыва.       Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Впервые за этот разговор не потому, что должна, а потому, что иначе уже нельзя.       — В таком случае… я предлагаю вам сделку.       Реддл замер. Всего на секунду, но я успела это заметить по тому, как пальцы на рукояти его трости сжались крепче. Потом медленно поднял бровь — жест, который у него всегда означал одновременно насмешку и интерес.       — Сделку? — переспросил он. — Мне?       — Вам, милорд.       Реддл смотрел на меня. Секунду. Другую. Третью. Настолько долго, что я физически ощущала, как озвученая дерзость проступает на мне, как клеймо. А потом рассмеялся, прикрыв рот рукой, словно я сказала нечто настолько забавное, что он не смог сдержаться.       — Ты уморительна, Авелин. — В его голосе всё ещё звучал смешок, но глаза оставались холодными. — От тебя и правда можно ждать всё, что угодно. Ладно. — Он опустил руку, и лицо его снова стало спокойным, почти благодушным. — Я выслушаю тебя хотя бы из-за того, что ты меня развлекаешь.       У меня не было права на ошибку. Ни на одно лишнее слово. Ни на интонацию, которая покажется ему слабой. Ни на паузу, в которой он успеет почуять страх. А страх был. Такой сильный, что у меня слегка онемели кончики пальцев.       — Вы не тронете моих родных и жениха, — сказала я, чеканя каждое слово, — а я… отдам вам свою силу.       Он перестал насмехаться. Улыбка ещё на миг задержалась на его губах, а потом исчезла и она. И я вдруг совершенно отчётливо поняла, что сейчас стою в саду и вслух формулирую условия существу, перед которым в Британии склоняют головы министры, аристократы, убийцы и трусы всех разновидностей. И что если он сочтёт это оскорблением, то никто даже не узнает, чем закончился этот разговор.       — То есть ты согласна на…       — Нет.       Слово сорвалось быстрее, чем я успела испугаться собственной дерзости, и мир на долю секунды застыл. Тишина после этого «нет» была такой, будто сам воздух не понимал, как смеет существовать дальше после подобного. Я услышала собственный пульс. Как где-то в дальнем углу сада вода скапливается на листе и срывается вниз. Как пальцы Реддла перестали стучать по трости.       На эту же долю секунды мне показалось, что это и есть та самая ошибка, после которой всё закончится. Но он молчал, а я продолжила, уже не имея права остановиться:       — Не согласна. Но я найду способ… отдать свою силу именно вам.       Он всё ещё молчал. Его пальцы вновь начали задумчиво постукивать по рукояти — ритмично, размеренно, будто он отсчитывал такт чужой судьбы. Взгляд карих глаз стал совсем иным — острым, сосредоточенным, почти хирургическим.       Я продолжила, пока он вообще ещё слушал как собеседницу, а не как подлежащий принуждению объект:       — У меня так много магии, что я могу поделиться ею с вами. Также я могу… научить вас колдовать без палочки. — Я сделала паузу, подбирая слова, которые должны были сработать точнее любого заклинания. — Это намного продуктивнее, чем рассчитывать на перспективного наследника, который, скорее всего, умрёт.       Собственный голос показался мне чужим — слишком хладнокровным для слов, которыми я только что вслух отвергла его план и предложила вместо него другой. Мне даже захотелось обернуться и проверить, не стоит ли за моим плечом другая я — та, что говорит это вместо меня. Но нет, такого подарка судьба мне не подкинула.       Реддл же смотрел на меня, не отводя взгляда. Ни одобрения, ни раздражения, ни насмешки — и это ещё хуже. Чудовище, которое думает, всегда страшнее того, что злится.       — Если же вы принудите меня силой или примените Империо, — добавила я, чувствуя, как каждая следующая фраза даётся всё тяжелее, потому что назад уже не вернуться, — я могу потерять рассудок. От этого будет больше вреда, чем пользы. Если я сорвусь окончательно, вы не получите ни силы, ни результата. Только безумного обскури, что невозможно контролировать.       Последнюю фразу я произнесла чуть тише, но не из слабости — из расчёта. Шёпот иногда действует лучше убеждения. Особенно на людей, которые привыкли, что мир подчиняется угрозе и выгоде.       — Интересно, — произнёс Реддл наконец. Голос его звучал ровно, но в нём появилось то, чего я ждала с первой минуты — расчёт. — Видимо, сделки у Малфоев в крови. Однако… какова гарантия, что у тебя получится?       Хороший вопрос. Точный. Своевременный. Ибо гарантий нет.       Я выдохнула, чтобы он не услышал, как дрожит воздух в лёгких. Не думаю, что это действительно можно было скрыть. Но жалкая попытка всё равно лучше признания поражения.       — Да, это всё пока что в теоретической плоскости. Но я не занимаюсь своими экспериментами, не имея идей или представления о том, как именно сделать их удачными. И вы это знаете. Иначе вас бы здесь не было.       А это уже была откровенная дерзость. Меньше предыдущих, но всё же. На его лице появился намёк на признание того, что со мной можно говорить не только в повелительном наклонении. От этой мысли меня одновременно и затошнило, и захотелось стоять ровнее.       Реддл даже улыбнулся. Похоже, я наконец перестала его забавлять и начала интересовать.       — Ну хорошо, — произнёс он, словно речь шла о незначительной уступке. — Допустим, я принимаю твоё предложение, Авелин. Однако в него нужно добавить ещё пункт.       Я ждала. Что бы он ни назвал, это всё равно будет грязнее, чем я готова услышать.       — Ты вернёшься к своей роли Чёрной Розы и будешь тренировать приближённых ко мне Пожирателей смерти.       Внутри всё сжалось вновь. Он перекраивает сделку на ходу, подминает под себя, превращает мою единственную карту в козырь в своей колоде.       Ладно. Допустим. Реддл не идёт на торги, если не может извлечь из них наибольшую пользу для себя любимого. Я знала это ещё до того, как он открыл рот. И если уж вошла в этот разговор как равная хотя бы на уровне интонации, отступать до конца нельзя. Он почувствует. Съест. Использует.       — Хорошо, милорд.       Следующей фразой я решила идти ва-банк.       — Но я буду делать это без Чёрной метки.       Он чуть склонил голову. Медленно, по-змеиному. На лице у него снова появилось это редкое выражение — не улыбка даже, а тень удовольствия от неожиданного поворота.       — И почему же?       — Потому что вы сами говорили, что Чёрная Роза — это особый статус. — Я позволила себе то, что в любой другой ситуации назвала бы безумием: лёгкую усмешку. — И я хочу оставить его себе в полной мере.       Теперь я не просто торгуюсь, а позволяю себе использовать эту мнимую власть, что он сам пытался мне когда-то навязать. И меня мутило от собственной смелости. Но одновременно с этим именно она не дала мне рухнуть на мокрую траву.       Он снова рассмеялся — на этот раз тише, почти задумчиво. Будто услышал в моих словах не наглость, а что-то вроде фамильного почерка.       — Тебе палец в рот не клади, да? — покачал он головой. — Ну хорошо. Малфои всегда предпочитали расчёт… давлению, не так ли?       — Да, милорд, — я кивнула. — Малфои верят в выгодные сделки. Особенно те, что оставляют всем участникам больше, чем они имели до её заключения.       Слова прозвучали почти светски, словно мы и правда вели переговоры, а не стояли посреди сырого сада, где я пыталась выторговать жизнь для тех, кого люблю, у человека, который уже уничтожил половину нравственного порядка магической Британии просто фактом своего существования.       — Тогда по рукам, — Реддл улыбнулся чуть шире, — Чёрная Роза.       Он протянул мне руку. Я смотрела на неё секунду — слишком долгую, чтобы быть вежливой, слишком короткую, чтобы успеть найти выход. Затем вложила свою ладонь в его. Она была такой холодной, что даже сквозь кожу пробирал озноб. Реддл сжал мою руку не сильно, но твёрдо, словно помечал собственность.       Пришлось заставить себя не вздрогнуть, не выдернуть пальцы и не вытереть ладонь о платье в ту же секунду, как он отпустит. Это ледяное прикосновение длилось всего мгновение, но этого хватило, чтобы осознать главное: я только что заключила сделку с дьяволом. И, кажется, это была лучшая и одновременно самая чудовищная сделка из всех, на какие когда-либо решались Малфои.