Позорище

      Вода перестала быть тёплой ещё, кажется, вечность назад, но я всё равно сидела в ванне, вцепившись пальцами в виски, как если бы это могло ускорить работу мысли. От холода уже начинало ломить плечи, по коже шёл мелкий озноб, а в голове — с той же настойчивостью, с какой читают молитвы перед сном, — прокручивалось одно и то же.       Мне нужно придумать способ передать Тому Реддлу часть моей силы. Заклинание. Формулу. Механизм. Что-нибудь, что позволит вложить в него мой магический избыток так, чтобы он счёл это даром, а не поводом немедленно вскрыть мне череп легилименцией и посмотреть, не прячу ли я там ещё что-нибудь полезное.       Проблема заключается в том, что я пока не до конца понимаю, что именно должна ему «передать».       Только колдовство без палочки? Теоретически этому можно научиться, если магический потенциал достаточно высок и человек не паникует при малейшем отклонении от школьной нормы. Ничего особо уникального в этом, по факту, нет. Холодную дымку? Она скорее служит наглядным доказательством моей эмоциональной несдержанности, чем полезным даром. Сомневаюсь, что Реддл мечтает обзавестись декоративным чёрным туманом, который будет красиво виться у пальцев в особенно драматичные моменты. Хотя…       Ладно, не то. Ему нужно не просто усиление, ему нужен эффект. Ощущение собственной исключительности, оформленное в такую форму, чтобы даже его чудовищному самолюбию стало приятно. Визуально. Ощутимо. Желательно — впечатляюще.       Я медленно выдохнула и провела ладонями по лицу. У меня есть идея. Сырая, даже наглая, но уже достаточно живая, чтобы за неё уцепиться. Оставалось понять, как именно её проверить, не убив кого-нибудь по пути. Но как…       — Авелин?       Голос Северуса из коридора ударил по мыслям так резко — точно кто-то хлопнул дверью в абсолютной экзаменационной тишине.       Я замерла. Вот оно. Мысль вспыхнула так ярко, что я даже не стала тратить время на приличия. Выбралась из ванны, кое-как надела халат, затянула пояс узлом и вылетела в коридор босиком, оставляя за собой влажные следы.       Северус стоял между кухней и гостиной, ещё в мантии, но уже без перчаток. Вид у него был слишком домашний для человека, которого я собиралась немедленно превратить в подопытный материал, и это, разумеется, нисколько не помогало мне сохранять остатки здравого смысла. Он поднял на меня взгляд — и почти сразу отвёл его в сторону.       — Авелин? — медленно произнёс он. — Что ты творишь?..       Я подошла вплотную — настолько, что мне самой стало очевидно: нормальные женщины так на людей не надвигаются, если не собираются либо драться, либо целоваться. Но мне не до самоанализа.       — Сними мантию.       Северус быстро моргнул.       — Что?       — Мантию, — повторила я и, не дожидаясь, пока он начнёт задавать разумные вопросы, уже сама схватилась за застёжку. — Не спрашивай. Просто сними.       Северус, естественно, не сдвинулся с места, поэтому мне пришлось рывком стянуть мантию и бросить её на диван. Затем я так же торопливо, не особенно церемонясь, засучила ему рукава.       Тёмная Метка выступила на коже резче, чем мне хотелось бы. Вот. Оно. Не решение целиком — ещё рано для такой роскоши, — но хотя бы проводник. Узел. Готовый магический контур, через который сила проходит легче, чем просто через кожу.       Только вот… у Реддла Метки нет. Однако у него достаточно сил, чтобы клеймить сотни последователей.       Эта мысль ощутимо сдвинула что-то на подкорке. Я уже вижу схему — ещё не в деталях, но достаточно ясно, чтобы сердце неприятно дёрнулось от исследовательского возбуждения. Вероятно, именно так и сходят с ума.       — Может быть, — начал Северус очень медленно, неестественно ровным тоном, — ты всё же объяснишь, что именно делаешь? И что тебя так внезапно заинтересовало в моих руках в таком… виде?       Я подняла на него глаза — и только теперь в полной мере осознала ситуацию. На мне — один только халат, мокрый, липнущий к коленям. Волосы после ванны ещё не высохли и холодят спину. Я стою почти вплотную к Северусу, держу его за предплечья и рассматриваю его руки с такой сосредоточенностью, которая в любом ином контексте могла бы считаться весьма вульгарной. Он смотрит на меня — смущённо, настороженно и, что совсем некстати, внимательнее, чем мне сейчас было по силам выдержать.       Вот же… проклятье.       Я резко убрала руки и инстинктивно придержала ворот халата, как если бы эта жалкая предосторожность могла спасти остатки приличия, которых и так уже осталось очень мало. Северус тоже не шевельнулся — только моргнул. Ему явно требовалась лишняя секунда, чтобы перестать смотреть на меня так, словно происходящее уже вышло за пределы любой безопасной категории. Его взгляд на мгновение скользнул ниже — к мокрым прядям, к узлу пояса на халате, — и тут же вернулся к моему лицу. От этого стало только хуже.       — Я… прости, — пробормотала я наконец. — Я сидела в ванной и… задумалась над одним экспериментом.       Очень достойное объяснение, Авелин. Практически образец внятности.       Северус по-прежнему молчал, но теперь одна из его бровей вопросительно взмыла вверх. В нём было слишком много внимания и слишком явная готовность слушать, что тоже было весьма некстати. Именно поэтому я первой отвела взгляд и потёрла переносицу, словно надеясь таким образом привести в порядок не только мысли, но и всю эту безобразную сцену целиком.       Врать ему бесполезно — либо поймёт, либо почувствует, либо просто посмотрит этим своим взглядом, после которого у меня резко просыпается тяга к правде. Остается выбрать ту её часть, с которой можно жить нам обоим.       — Пока тебя не было, кое-что случилось.       — Что именно? — Он сразу подобрался. — Ты плохо себя чувствуешь? Или…       — Нет, — перебила я слишком быстро для чего-то несущественного. Лучше мне и правда стало хуже, чем вот это всё. — Нет, дело не в этом. Просто… Тёмный лорд поручил мне найти способ передать часть моей силы ему.       Формулировка, конечно, не вполне честная. Ничего он мне не «поручал» — я сама предложила сделку, стоя посреди сада и торгуясь с чудовищем, как последняя безумная Малфой в роду. Но для первого слоя правды этого вполне хватит. Если выложить всё как есть, придётся смотреть ему в глаза и признать вслух, на что именно я согласилась. А за этим потянется и всё остальное вместе с крестражами и реальной причиной моего бесславного побега. К такому уровню откровенности я всё ещё не готова.       Северус застыл так резко, что воздух в комнате будто стал чуть холоднее.       — Он был здесь? — его пальцы чуть напряглись в попытке скрыть поступившую тревогу.       — Да, — собственный голос показался мне неприятно ровным. — Пришёл, высказал своё пожелание и ушёл.       Это тоже звучало так, как если бы речь шла о визите неприятного дальнего родственника, а не о человеке, который способен одним взглядом превратить дом в место преступления.       Северус несколько раз моргнул, явно пытаясь уложить сказанное в хоть сколько-нибудь разумную конструкцию. Я видела, как он перебирает варианты, ищет самую логичную форму для того, что по существу логике не поддаётся.       — А это… вообще возможно? — осторожно спросил он, возвращаясь к самой относительно безопасной части нашего разговора. — Я не совсем понимаю саму концепцию.       — Я тоже понимаю её пока лишь теоретически, — призналась я и невольно посмотрела на его руки. — Но у меня есть некоторые мысли.       Он проследил за направлением моего взгляда.       — И тебя так взбудоражило именно это?       Я опустила глаза на пол. На мокрые следы босых ног. На халат, завязанный с тем видом, точно я соревновалась в скорости с собственными мыслительными процессами. На вопиющее отсутствие хоть какого-то нибудь у себя стыда.       — Ну… да, — от этого щёки начали пристыженно теплеть. — Ты же знаешь, я иногда… увлекаюсь.       Северус ничего не ответил, а я подняла взгляд — и тут же пожалела. Между нами вновь возникло то густое напряжение, от которого в доме, казалось бы, становилось тесно. Нужно сделать всего один шаг. Самую малость. Податься вперёд, вцепиться в ткань его воротника и поцеловать, пока он опять не вспомнил об известных только ему причинах того, почему всё между нами происходит именно так. Или о том, что в этом доме, по его инициативе, существуют две отдельные спальни. Или о любой другой мучительно разумной вещи, которая так хорошо помогает ему держать дистанцию и так плохо — мне.       Но я так и не сдвинулась с места. В голове стало слишком пусто и вместе с тем шумно от хаоса мыслей. Шаг, воротник, поцелуй — а дальше? Если он ответит, придётся перестать притворяться, что я всё контролирую. Если отстранится — я не забуду этого уже никогда. Уж слишком ясно я увидела обе возможности сразу и в итоге не выбрала ни одну. Так и застыла, злясь на собственную трусость и на него за то, что рядом с ним даже один-единственный шаг начинает казаться прыжком с башни.       И от необходимости делать этот выбор меня спас скрежет у двери. Северус моргнул первым — этот звук явно дал ему повод вернуться в более приемлемую реальность. Мне, собственно, тоже.       — Я… купил сову, — произнёс он, отворачиваясь к входу. Я успела заметить недвусмысленно покрасневший край его уха. — Но тебе, вероятно, лучше…       — Дай мне минуту.       В ванную я юркнула раньше, чем он успел закончить фразу. Закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной и несколько секунд просто дышала — тяжело и совершенно глупо.       Авелин, что ты творишь… И что именно хуже? То, что я не набросилась на него, когда хотелось? Или то, что хочу, но по-прежнему не понимаю, как перейти грань так, чтобы это не выглядело либо нападением, либо катастрофой?       Мы живём вместе всего неделю, а в голове у меня уже такая каша, что впору выдавать к ней деревянную ложку… Впрочем, личная жизнь может подождать. В отличие от Тома Реддла.       Я быстро оделась, высушила волосы магией и вернулась в коридор уже в более пристойном виде. Северус стоял у окна, а на его руке сидела небольшая сплюшка с ушками и круглыми жёлтыми глазами. Птица смотрела на мир с вежливым недоверием, явно сомневаясь в качестве нового жилища.       — Ого, — вырвалось у меня. — Северус, какой… неожиданный выбор.       Он обернулся.       — Почему?       — Я думала, ты возьмёшь филина или сипуху. Что-нибудь более… суровое. А сплюшка… она же неприлично милая.       — Мне показалось, тебе понравится именно она, — он слегка смутился — ровно настолько, насколько вообще в последнее время себе это позволял. — И торговец сказал, что у неё самый миролюбивый характер из всех.       Сердце у меня сжалось с той тихой, почти болезненной нежностью, которую я всё чаще ощущаю рядом с ним по совершенно бытовым причинам. Из-за купленной сплюшки. Из-за кружки, поставленной ближе к моей руке. Из-за того, как тихо он умеет быть внимательным — так, что снаружи ничего особенного не меняется, хотя внутри у меня происходит слишком многое.       — Она прелестна, Северус, — искренне сказала я, осторожно погладив птицу по шейке. — Как назовём?       — Откровенно говоря, с этой частью я зашёл в тупик.       Я посмотрела на сову. Потом на него. Снова на сову. Сплюшка быстро моргнула и, кажется, уже обзавелась смутным подозрением, что попасть в наш дом — значит обречь себя на сомнительные имена и затяжные разговоры о зельях и рунических формулах.       — Севи?       — У тебя тоже пубертатный период? — Северус резко вскинул брови.       — А что такого? — возмутилась я, хотя всё-таки чуть смутилась. — Очень даже мило.       — Несомненно, — произнёс он, не скрывая иронии. Очевидно, особо умилительным он это не считает. — Но мне кажется несколько странным держать в доме птицу, названную в свою же честь.       — Ну блин…       Я снова перевела взгляд на сплюшку. Тёплая коричневатая окраска, круглые глаза, мягкие тени на перьях. Нечто между старой фотографией, каплей чая и очень скромным, но убедительным обаянием.       — А Сепия?       Северус задумчиво посмотрел на птицу.       — Думаю… это неплохо.       — Отлично, — заключила я. — Теперь у нас есть своя почта. Нормальная и без посредничества моего брата. Надо будет написать Доре и Ксено… Хотя нет, уже поздно. Мы же идём к ним в гости в пятницу. У тебя получится?       — Ты уже договорилась? — он как раз ставил клетку на стол у стены, удивлённо обернувшись через плечо.       — Да. Нашла один способ.       Я невольно улыбнулась. Сплюшка тихо переступила лапками в клетке, Северус поправил крючок на дверце, и на секунду всё опять стало до смешного домашним. Клетка у стены. Тёплый свет на кухне. Он рядом.       Именно это, вероятно, и добило меня окончательно. В стекле смутно отражалась кухня, а за ним темнел сад — влажный после дождя, тихий и аккуратный. Несколько часов назад в нём стоял Том Реддл, и от этого знания весь вечер уже был надтреснут изнутри.       — А ещё… думаю, мне придётся иногда отлучаться.       Северус чуть выпрямился и посмотрел на меня уже без домашней неловкости, которая ещё минуту назад держалась между нами. Он сразу понял, что речь не о прогулках по Хогсмиду или Косой аллее.       — Зачем?       — Я должна… — я отвела взгляд всего на секунду — и уже успела возненавидеть собственный ответ, — вернуться к обязанностям Чёрной Розы.       Тишина между нами стала ощутимее. Даже Сепия, кажется, насторожилась, слегка повернув голову.       — Наверное, я не должен спрашивать, — проговорил Северус наконец, — но что это означает на практике? Чем… ты занималась летом?       Отвечать не хотелось, потому что правда даже в сокращённом виде звучала бы грязно. И ещё потому, что Северус имеет одно поистине скверное свойство — умеет смотреть на меня так, что даже обломки моей жизни в его глазах начинают казаться чем-то героическим. А я совершенно не хочу, чтобы он видел героизм там, где есть лишь серия унизительных компромиссов.       — Я присутствовала на собраниях старших Пожирателей. И… Тёмный лорд периодически устраивал мне тренировки.       — Тренировки? — переспросил он так, будто не поверил самому слову. — Ты дуэлировала с самим лордом Волан-де-Мортом?       Я отвела взгляд. Да, звучит и правда стояще. В некоторых кругах об этом и мечтать не смеют.       — Если сильно упростить, то да, — у меня внутри шевельнулось знакомое отвращение к самой себе. — Но чаще это были не полноценные дуэли. Скорее отработка щитов, реакции, удержания контроля. Теперь же он хочет, чтобы я тренировала приближённых к нему последователей.       Я вновь посмотрела на Северуса — и поймала на себе совершенно странное выражение. Что-то настолько мягкое и тёмное одновременно, что мне стало как-то неловко стоять.       — Почему… почему ты так смотришь?       Он моргнул, и только теперь, кажется, понял, что выдаёт себя с головой, поэтому почти сразу отвёл взгляд. Пальцы скользнули к губам — неуверенный, запоздалый жест-попытка вернуть себе хотя бы видимость внутреннего порядка.       — Не знаю, — признался он после короткой паузы. Голос у него стал чуть ниже и тише. — Просто я подумал… насколько ты невероятна.       Я даже приоткрыла рот от неожиданности. Северус же, произнеся это вслух, смутился от своей же откровенности только сильнее: скулы заметно порозовели, и он на мгновение прикрыл глаза, словно мысленно проклял себя за неспособность удержать такую фразу при себе.       — Ты… гордишься мной?       Он помедлил, подбирая слова скорее не осторожно, а мучительно точно.       — Думаю, это слишком слабое слово, — ответил он, снова посмотрев на меня — уже короче, но не менее прямо. — Скорее… восхищаюсь.       От этого внутри у меня стало одновременно светло и мерзко. Потому что восхищаться тут, по-хорошему, нечем. Я продала чудовищу свою силу и теперь старательно ищу способ выполнить сделку так, чтобы не дать ему сожрать больше, чем уже пришлось отдать.       Но Северус видел только меня, способную выстоять там, где, по его мнению, любой другой давно бы сломался. И, вероятно, именно из-за этой его невыносимой способности замечать во мне лучшее там, где я сама вижу в основном последствия неправильных решений, мне вдруг захотелось либо обнять его, либо расплакаться, либо, что вероятнее, сделать обе эти вещи в любой другой последовательности.       — Спасибо, — я улыбнулась так искренне, как только могла, вместе с этим надеясь скрыть подступившую горечь.       Северус коротко кивнул и повернулся к кухне, спасаясь от своих же слов.       — Поужинаем? — его вопрос прозвучал нарочито буднично, чтобы в это поверить.       — Да, — ответила я чуть тише, чем собиралась. — Давай.       Я поднялась на цыпочки и быстро поцеловала его в щёку. Он едва заметно вздрогнул, но ничего не сказал — только застыл на полсекунды, будто и это прикосновение пришлось пережить с помощью молитвы и, возможно, небольшого личного героизма.       Глядя на его ухо, вновь чуть порозовевшее у края волос, я с абсолютно неуместной нежностью подумала, что если в этом доме и есть кто-то по-настоящему миролюбивый, то это, вероятно, не сплюшка Сепия. Это Северус, который до сих пор не сбежал от меня в свой подвал, хотя, видит Мерлин, имел на то все основания.       Следующие несколько дней я почти не выходила из своей комнаты, пытаясь придумать способ передать Тому Реддлу часть своей силы так, чтобы не отдать ему заодно всё остальное, включая здравый смысл и остатки свободы воли.       Стол очень быстро перестал напоминать место, за которым читают книги или пишут письма друзьям. Его завалило пергаментами и перьями. Я исписывала один лист за другим, вычерчивала схемы, перечёркивала их, возвращалась к уже отброшенным вариантам, выписывала латинские формулы, потом рвала их пополам и начинала заново. Иногда между пальцев сама собой проскальзывала дымка, и я пыталась схватить её не как явление, а как структуру. Разобрать. Разложить. Перевести на язык рун и формул.       Постепенно стало понятно, что обскурность, при всей своей кажущейся хаотичности, вовсе не хаос. У неё имеется каркас — не совсем заклинание в привычном смысле, не проклятие, но что-то пугающе родственное и тому, и другому. Как если бы тёмная магия и живая, неконтролируемая сила однажды решили обзавестись общим ребёнком с дурным характером.       Это открытие, разумеется, не принесло душевного комфорта, но оказалось весьма полезным.       К третьему дню я уже достаточно ясно понимала две вещи. Во-первых, Метка как проводник мне, скорее всего, не понадобится. У Северуса она сработала бы как готовый контур — тёмная магия вообще любит короткие пути, — но Реддл и сам достаточно силён, чтобы принять чужой магический избыток без дополнительных костылей. Значит, дело не в знаке, а в контакте. В правильном векторе. В том, чтобы сила не рассеялась и не была тут же вырвана у меня целиком.       Во-вторых, из осторожности формулу лучше сделать невербальной. Если Реддл вдруг почувствует механизм и попытается потянуть больше, обычное заклинание даст ему лишнюю опору. Невербальное хотя бы сохранит мне крошечное преимущество, на которое в подобных ситуациях обычно и приходится делать ставку, если не хочется закончить очень плохо.       Оставалась только одна мелочь — нужно это как-то опробовать.       Северус нашёл меня днём в гостиной — точнее, нашёл сначала гору пергаментов, а потом уже меня за ними. Я сидела на полу у низкого столика, поджав под себя ногу, и в очередной раз перепроверяла рунную развёртку.       — Ты хочешь сначала отдать часть своей силы мне? — неуверенно подытожил он после моего сумбурного объяснения.       Он стоял рядом, хмурый, собранный и, судя по выражению лица, уже успевший мысленно перебрать как минимум шесть причин, по которым эта идея ему не нравится. Возможно, семь.       — Да, — кивнула я. — Не волнуйся, это… безопасно. Ну, я уверена в этом на девяносто пять процентов.       Северус статистику по достоинству не оценил.       — Но если ты не хочешь, я не буду настаивать…       — Нет, дело не в этом, — ответил он слишком быстро, явно испугавшись, что я приму паузу за отказ. — Но не навредит ли это тебе самой?       Это, разумеется, и был самый очевидный вопрос из всех, что мог бы задать Северус в подобной ситуации.       — Не должно, — я опустила взгляд обратно к пергаменту, чтобы скрыть улыбку. — Некоторые целители Южной Америки делают магическое переливание. Если волшебник очень слаб, чужая магия может временно восстановить магический фон, и тогда лечение пойдёт быстрее.       — Да, но в этом и проблема, — Северус присел на корточки напротив, взял один из листов, пробежался по строкам и чуть заметнее нахмурился. — Они отдают часть собственной силы, на восполнение которой уходит столько же времени, сколько и на лечение пациента.       — Обычно да, — согласилась я. — Но Шульте сказал, что сейчас у меня наблюдается переизбыток магии. Соответственно, я могу передать тебе не основной резерв, а его излишки.       Он ещё немного помолчал. В нём, очевидно, боролись две очень устойчивые тенденции: не позволять мне проводить на себе опасные эксперименты и не мешать, если эксперимент, по моим словам, может оказаться действительно успешным. В конце концов Северус тяжело вздохнул, тем самым соглашаясь.       — Ладно, давай попробуем, — сказал он и протянул мне руки. — Но если ты почувствуешь себя плохо, то сразу…       — Хорошо, — перебила я мягко. Если он опять возьмётся регламентировать моё самочувствие, мы не сдвинемся с места. — Но и ты должен фиксировать своё состояние, хорошо? Мы остановимся, если тебе станет хуже.       Он кивнул.       — Договорились.       Я поднялась с пола, села ближе к нему на диван и положила ладони на его оголенные предплечья, но даже в такой ситуации это ощущалось слишком остро. Пришлось напомнить себе, что я вообще-то занимаюсь научной работой, а не тем, о чём последние дни думаю непозволительно часто и абсолютно не вовремя.       Сосредоточиться. Только формула. Я напрягла руки, направляя силу, и про себя произнесла:       Aperiatur magia tua superfluo meo; suscipiat illud sine inimicitia, sine scissione, sine damno, sed cum vestigio umbrae meae.       Сначала ничего не произошло. Затем дымка между пальцев дрогнула и густо, холодно потянулась вперёд. Чёрный туман не обволакивал кожу снаружи, а просачивался под неё — медленно, тонкими струями. На левом предплечье, там, где темнела Метка, движение сразу стало заметнее — сила нашла готовый вход и решила не тратить время на приличия.       — Что чувствуешь? — спросила я, не ослабляя контакта.       Северус нахмурился, прислушиваясь к себе.       — Холод. Сильно морозит кончики пальцев. И напряжение… — он чуть помедлил. — Будто что-то разливается по телу. А ты?       — Просто выпускаю часть обскурности наружу, — ответила я.       На самом деле ощущение было страннее — не больно, не тяжело, но до неприятного похоже на добровольное открытие внутреннего шлюза.       — Думаю, достаточно, — я чуть сильнее сжала его запястья, прерывая поток. — Чувствуешь какие-то ещё изменения?       — Похоже на прилив сил, — Северус несколько раз сжал и разжал кулаки под моими ладонями. Его кожа действительно стала чуть холоднее. — Но в целом ничего особенного.       Я провела указательными пальцами от сгиба его локтя до запястий, отмечая остаточную дрожь магии под кожей.       — Заклинания должны стать точнее и мощнее, — пробормотала я уже скорее себе, чем ему, и отпустила его руки, поворачиваясь к записям. — Попробуй пока что с палочкой.       Северус вытащил палочку и, не без некоторого подозрения к происходящему, направил её на кружку на кухонном столе.       — Accio.       И та резко дёрнулась — точно её не призвали, а выстрелили ею из пушки. Она пролетела мимо его плеча и с полным отсутствием уважения к нашему быту врезалась в камин.       — Неплохо, — хмыкнула я, делая пометку. — Как ощущения?       — Держать баланс труднее, — Северус обернулся на осколки. — Боюсь представить, что будет, если использовать Bombarda.       — Тогда мы, вероятно, останемся без гостиной, — хмыкнула я, откладывая перо. Да, такое лучше даже не представлять. — Попробуй теперь призвать дымку.       Северус взглянул на меня так, что впору было ждать упрёка в том, что я несу восхитительную ерунду. Хотя он, к его же сожалению, уже слишком глубоко в это вовлечён.       — Но… для этого не нужно заклинание.       — Да, — я приподняла ладонь, и меж пальцев сразу же задвигался чёрный дым. — Нужно выпустить немного силы.       Северус посмотрел на мою руку, потом на свою, явно пытаясь воспроизвести то же самое одной силой воли. Ничего не произошло. Он повторил попытку — уже с заметно большим внутренним раздражением, — но воздух над его пальцами остался совершенно чистым.       — Не понимаю концепции… — пробормотал он и с досадой тряхнул кистью. — Я помню, она часто тебя не слушалась, и всё получалось само по себе.       — Не совсем, — возразила я, снова выпуская дым, но на этот раз плотнее. Чёрные ленты мягко обвились вокруг пальцев и так же мягко распались. — Сила реагировала на эмоции и первое время сдерживать её было труднее.       — На какие именно? — Северус нахмурился. — Злость? Раздражение?       — Да, но чаще всего от смущения, — ответила я, следя за тем, как он снова пробует вызвать выброс. Есть в этом что-то… умилительное. — Волнения, радости, интереса или…       Я запнулась. Он поднял глаза.       — Или?..       Проклятье. Признать вслух, что в половине случаев моя дымка вырывалась наружу от вполне банального и очень телесного желания, было бы уже не экспериментом, а особенно изощрённой формой морального самоубийства.       Северус смотрел ещё секунду, пока в его выражении не мелькнуло понимание.       — А… ну да, — медленно начал он. — Кажется, после приёма Слизнорта…       — Да, — слишком быстро перебила я и отвела взгляд. — Тогда… было очень показательно.       Наступила неловкая и совершенно не пригодная для научной работы пауза. Как будто тогда в коридоре Когтеврана целовались не мы, а наши знакомые, из-за которых нас резко накрыло испанским стыдом.       Я посмотрела на его руки. На пустой воздух над ними. На собственные записи. И поняла, что в любом случае придётся довести опыт до конца. Поэтому подняла руку и коснулась его уха, от чего Северус едва заметно вздрогнул.       — Что…       — Мне нужно хотя бы немного смутить тебя, чтобы получить реакцию, — сказала я тоном, каким говорят о самой обычной лабораторной процедурой. — Не сопротивляйся.       И провела кончиком пальца по краю ушной раковины, заправив ему волосы за ухо. Кожа у него сразу стала горячее — или мне так только показалось.       — Получается? — спросила я тише. — Чувствуешь покалывание в пальцах?       — Не знаю… — он посмотрел на меня так, что мне самой стало трудно дышать. На скулах у него уже проступил лёгкий румянец. — Но ты же не будешь смущать Тёмного лорда…       — Упаси Мерлин, нет, — вырвалось у меня куда резче, чем следовало. Такую картину можно воспроизвести только в страшном сне или во время приступа драконьей оспы. — Думаю, ему хватит обычных объяснений.       Северус тихо хмыкнул, и этот звук почему-то только ухудшил ситуацию. Я снова провела пальцем по его уху — уже медленнее, чувствуя, как под моим прикосновением у него сбивается дыхание.       — Ну давай, Северус, — пробормотала я, опуская палец ниже, к шее. — Смущайся.       — Я смущаюсь…       — Нет, — возразила я, хотя голос у самой уже стал подозрительно тихим. — Ты сдерживаешься. Расслабься и просто выдохни.       Он шумно выдохнул и посмотрел на меня, что оказалось моей очередной ошибкой. Потому что от этого взгляда у меня исчезли все мысли, как будто кто-то смёл их со стола одним движением руки, оставив только его глаза, его шею под пальцами, его сбившееся дыхание и почти болезненное ощущение, что я опять подошла слишком близко и теперь уже не уверена, кто именно из нас двоих сорвётся первым.       Северус резко перехватил меня за запястье — за ту руку, которой я его касалась, — и дёрнул к себе. Я только успела вдохнуть, когда его губы врезались в мои быстро, почти требовательно. Поцелуй длился всего миг, но за него у меня успели сбиться дыхание и ощущение собственного тела. Затем, уже отстраняясь, он коротко провёл языком по моим губам — по нижней, влажно, откровенно, также нестерпимо быстро. От этого движения меня будто ударило током, и я застыла.       Северус тоже замер, всё ещё держа мою руку. Щёки у него были откровенно красными, дыхание — неровным, а голос, когда он всё-таки заговорил, прозвучал хрипло и слишком низко.       — Вот.       Он аккуратно, с явной неохотой, отпустил меня.       — Получилось.       Я моргнула раз. Ещё раз. Все мои мысли действительно разбежались, как трусливые крысы с корабля. Я перевела взгляд вниз, где из его рук валил чёрный дым.       Это была не тонкая, нервная дымка, как у меня в первые месяцы, а плотный, холодный выброс, струящийся между пальцев. Он обвивал костяшки, цеплялся за запястья, текуче поднимался выше, словно моя магия, побывав в нём, не испугалась, а, наоборот, слишком быстро освоилась.       Я уставилась на это, всё ещё не вполне доверяя собственному телу, пульсу и тому факту, что только что Северус прервал научный эксперимент самым возмутительно не-научным способом из всех возможных.       — Х-хорошо, — выговорила я на выдохе. Пришлось отвести взгляд, будто это могло вернуть мне хотя бы видимость профессиональной пригодности. — Попробуй… управлять им.       Северус медленно приподнял руку, и чёрный дым откликнулся сразу, послушно потёк вдоль пальцев — тонкими, холодными лентами. Он, хмурясь, повёл кистью чуть в сторону, и дым сдвинулся вместе с жестом. Затем ещё — уже увереннее. И вдруг, прежде чем я успела хоть что-то сказать, он направил руку ко мне.       Тонкая тёмная струя скользнула вверх и осторожно убрала с моего лица прядь волос.       — У тебя… — от этого вроде бы будничного жеста пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком, — хорошо получается.       Северус смотрел на свои пальцы с тем сосредоточенным недоверием, с каким обычно смотрит на зелье, сработавшее лучше расчётов. Дым ещё держался у его руки, цепляясь за костяшки и запястье, потом начал редеть, но не исчез окончательно — словно не хотел уходить.       — Да, — выговорил он наконец очень тихо. — Кажется.       Я не могла оторвать взгляда. У него моя магия выглядела иначе — не дикой, не рваной, а до странного ручной. Будто она узнала в нём что-то своё быстрее, чем я была способна это осознать.       Нужно было срочно занять руки, пока мозг не решил окончательно уйти с дежурства. Я потянулась к пергаменту, однако перо легло в пальцы не с той уверенностью, которую я хотела бы от себя видеть.       Первичное принятие — успешное.
      Передача через прямой контакт — возможна.
       Наиболее сильная проводимость — через Метку.
       Сопутствующие эффекты: похолодание конечностей, усиление магии, внешний теневой выброс.       Эффект нестабилен, но воспроизводим.       Точка получилась чуть жирнее, чем следовало.       Северус всё ещё сидел ближе, чем требовалось для спокойствия. Румянец на скулах ещё не сошёл до конца. Во взгляде читалось что-то сбивчивое — видимо, он и сам не успел решить, что именно сделал минуту назад: полезное наблюдение или большую глупость.       — Как себя чувствуешь? — спросила я и едва не поморщилась от того, насколько взволнованной вышла интонация. Давай, Авелин, соберись!       — Непривычно, — Северус сжал пальцы, наблюдая, как остатки дыма тают между ними. — Но не плохо. Как будто… внутри стало больше пространства.       — Хорошо, — я тут же записала и это — почти сердито, надеясь чернилами отменить впечатление от его слов. — Значит, организм принял силу без сопротивления.       — А ты? — поинтересовался он в ответ.       Теперь уже мне пришлось отвести взгляд первой. Я собиралась ответить что-нибудь разумное. Нейтральное. Про магический фон, контролируемый выброс и снижение внутреннего давления. Формулировку, после которой не придётся потом стыдливо краснеть. Но вместо этого вышло совершенно другое.       — Как будто выпустила из себя часть того, что давно уже тянулось к тебе.       Секунда. Вторая. Вот и всё. Блестящая научная карьера погибла, не успев толком начаться.       Северус молчал так долго, что я успела мысленно проклясть и себя, и собственный язык, и весь этот эксперимент, и, возможно, латынь для заклинаний как концепцию.       — Это звучит, — произнёс он наконец, и голос у него стал уже совсем неспокойный, — менее научно, чем, полагаю, ты планировала.       — Я заметила, — пробормотала я, не поднимая глаз.       — И более… — он осёкся, — личным.       От очевидности сказанного захотелось взвыть и бросить ему в ответ что-то колкое. Но я всё-таки подняла взгляд, хотя лучше бы не двигалась. В тёмных глазах не было ни сухости, ни обычной спасительной рациональности, которой он так ловко прикрывается, когда ситуация начинает касаться его слишком близко. Только честность — почти беззащитная и оттого абсолютно невыносимая.       — Я… не это имела в виду, — дышать после такого стало откровенно неудобно.       — Конечно, — ответил он чересчур быстро, тем самым сделав неловкость между нами только ощутимее.       Я сжала пальцы на краю пергамента так, что ногти почти проткнули бумагу. И что сейчас хуже: то, что он понял? То, что понял, кажется, слишком правильно? Или то, что мне и самой уже бессмысленно делать вид, будто речь действительно идёт только о магии?       Северус медленно выдохнул, по-прежнему не двигаясь. Одно лишнее движение могло обрушить ту хрупкую дистанцию, которую он сам между нами выстраивал и так мучительно удерживал.       — В любом случае, — произнёс он наконец. Его голос всё ещё оставался ниже обычного, — эксперимент, по-видимому, можно считать удачным.       Я едва ли не хмыкнула.       — Да, — сказала я, заставляя себя снова повернуться к столу. — Удачным.       Чернила на кончике пера дрогнули. Я быстро добавила ещё несколько строк, только бы занять руки и не чувствовать так остро, что Северус всё ещё находится рядом. 
      Эффект зависит от объёма магического избытка и эмоционального фона.       Я поставила точку и лишь после этого рискнула заговорить снова.       — Если предположить, что это можно стабилизировать… теоретически, при повторяющемся воздействии организм действительно начнёт подстраиваться быстрее.       — Теоретически, — повторил Северус. В этом уместилось и то, что теория в нашем исполнении вообще редко остаётся теорией, и то, что он всё прекрасно понял про практическую сторону моего открытия.       — Да, — я коротко кивнула.       Повисла тишина. Сепия тихо переступила лапками в клетке и негромко щёлкнула клювом, явно сочтя нас обоих существами пугающе неэффективными. За окном с едва слышным шелестом начинался дождь.       Северус всё-таки подсел чуть ближе, и этого хватило, чтобы я снова ощутила знакомый запах: мята, чистое мыло и лёгкий остаток той самой травяной свежести от шампуня, который когда-то давно уже заставлял меня забыть, о чём я вообще собиралась говорить.       — Авелин, — тихо произнёс он, и я подняла голову. — Ты уверена, что с тобой всё в порядке?       Что-то внутри болезненно дёрнулось.       — Да, — соврала я почти по привычке. А потом раздражённо добавила честнее: — То есть… не до конца. Но это не из-за передачи. Просто я слишком долго думаю об одном и том же.       — Я заметил, — сухо отозвался он. Уголок его рта едва заметно дрогнул — не усмешка даже, а её слабый намёк. — Ты недавно встретила меня так, словно я был не человеком, вернувшимся домой, а особенно удачно подобранным лабораторным оборудованием.       Я всё-таки фыркнула, и воздух между нами хотя бы перестал быть совсем уж непригодным для жизни.       — Ты польщён?       — Глубоко травмирован, — ответил он тем же тоном, не отводя взгляда.       От этой непосредственности я вновь смутилась и опустила взгляд на его руки.       — Думаю, наблюдение за твоим состоянием нужно продолжить, — сказала я поспешным деловым тоном, за которым хотелось бы скрыть неотпускающее желание прекратить уже ходить вокруг да около.       — Разумеется, — ответил Северус. — Наблюдение.       Мерлин. Кажется, мы оба сейчас занимаемся одним и тем же — судорожно ищем опору в любой ерунде, лишь бы не признать, насколько мы неловкие.       — Я запишу ощущения позже, — сказал он после короткой паузы. — Через час тоже. И утром.       — Хорошо.       — И… — он помедлил, — вероятно, не стоит сегодня повторять опыты.       — Из научной осторожности? — Я почувствовала, как губы предательски дрогнули.       Северус медленно перевёл на меня взгляд.       — Да, — произнёс он с безупречной серьёзностью. — Исключительно из неё.       Это была такая очевидная и неуклюжая ложь, что мне на секунду захотелось коснуться губами его щеки, подбородка и с убийственной вежливостью уточнить, насколько именно научной осторожности он теперь намерен придерживаться.       — Очень благоразумно, — но, к своему же негодованию, я смогла только кивнуть.       — Тебе нужно отдохнуть, — Северус решил поспешно сменить тему, в чём мне было уже сложно его винить. — И поесть.       — Ты снова решил спасти меня едой? — уточнила я с лёгкой усмешкой. Кажется, теперь он будет кормить меня каждый раз, когда не сможет придумать внятного продолжения разговора.       — Это один из немногих методов, в эффективности которых я уверен без экспериментов, — отозвался Северус уже чуть ровнее и поднялся с дивана.       Он прошёл на кухню, к плите, где под крышкой сковороды сохранялось тепло жаркое — домашнее, сытное, совершенно не соответствующее той путанице, в которую мы умудрились себя загнать.       Я осталась на месте, глядя на исписанный лист, но уже не видя ни букв, ни рун, ни своей же аккуратной логики. 
      Высокий магический потенциал реципиента облегчает принятие.       Я замерла на последней строке. Да, для Реддла это сработает ещё лучше. Значит, уже завтра мне придётся вложить свою силу в руки чудовища. И хуже всего — теперь я знаю, как именно это сделать.