Позорище

      В доме начало происходить нечто странное, но я не сразу это понял. Сначала просто появились книги. Одна лежала на подоконнике в гостиной — пухлая, с тёмно-синей обложкой и серебряной луной, под которой какой-то полуголый субъект в распахнутой рубашке смотрел так, будто страдал либо от любви, либо от слабого воспитания. Другая обнаружилась на кухонном столе рядом с сахарницей и банкой сушёной мяты. Третья — в ванной, раскрытая страницами вниз, словно уже успела заявить права на территорию. Ещё одну я нашёл в коридоре на подоконнике между горшком с чахлым плющом и стопкой старых газет. Потом — на кресле. Потом — на диване. Потом — почему-то даже на крышке сундука в кладовке, где, казалось бы, человеку с литературными наклонностями делать абсолютно нечего.       Названия у них были одно другого тревожнее.       «Невеста лунного виконта»       «Полночь в объятиях герцога»       «Пленница чёрного маркиза»       «Грехи в тумане Равенхолла»       «Мой опасный лорд»       Я какое-то время делал вид, будто это меня не касается. У Авелин — свои книги, у меня — свои. Мы, в конце концов, всё ещё сохраняем хотя бы видимость интеллектуальной субординации, пусть в последнее время эта конструкция и начала подозрительно поскрипывать.       Но сама проблема была в том, что книги продолжали множиться. Авелин читала их за завтраком, за обедом, за ужином и, что совсем уже выходило за рамки разумного, во время вечернего чаепития. Сидела в своём кресле, поджав под себя ноги, и листала страницы с таким сосредоточенным жаром, будто изучала не развратный мусор в цветастой обложке, а секретную работу по теории магических структур. Её лицо при этом то розовело, то становилось неожиданно серьёзным, а серые глаза блестели так, что читать рядом с ней что-нибудь вроде «Компенсаторных свойств желчекорня в многослойных составах» как-то неприлично.       Любопытство, как известно, редко приводит к чему-то достойному. Однажды утром на столе в гостиной остался том под названием «Тайна графа Севера». Я взял его исключительно в исследовательских целях. Хотел убедиться, что не преувеличиваю. Что внутри окажется обычная сентиментальная чушь — неумная, но хотя бы безобидная. Поэтому открыл книгу наугад и сразу наткнулся на следующее:       «Он толкнул её на диван и, не дожидаясь ответа, раздвинул ей колени своим. Его ладонь скользнула под юбку, сминая кружево на бедре, а она только судорожно втянула воздух. Он прошептал, что порядочная девушка не должна так быстро забывать о приличиях…»       Несколько секунд я просто смотрел в страницу. Потом перевёл взгляд на обложку. Потом снова в текст, словно надеялся, что за это время он сам устыдится и изменится. Не изменился. Ни одна буква, судя по всему, не испытала даже намёка на раскаяние.       Я перелистнул дальше — разумеется, исключительно затем, чтобы исключить вероятность случайного попадания на единственный непристойный фрагмент, — и обнаружил, что книга с поразительным упорством держит заданный уровень нравственного падения. Герцог продолжал вести себя так, будто воспитанием его занимались конокрады и театральные декораторы; девушка сопротивлялась исключительно в тех пределах, которые не мешали ей немедленно обниматься с ним в следующем абзаце; диваны, шторы, лестницы и, кажется, какая-то библиотека использовались не по назначению с поразительной методичностью.       Я захлопнул книгу. Постоял с ней в руках. Потом ещё раз посмотрел на название. И с некоторым внутренним холодом осознал, что это читает Авелин.       Авелин, чёрт возьми. Та, что за несколько дней придумала, как влить часть своей непомерной силы в Тёмного лорда по методике южноамериканских целителей. И вот теперь эта же девушка, судя по всему, добровольно проводит досуг в обществе герцога, который, не дожидаясь ответа, лез под юбку на диване.       С этого момента я уже не мог смотреть на книги как на безобидную странность. Они были повсюду. «Грехи в тумане Равенхолла» лежали на кухне. «Мой опасный лорд» — в ванной. «Пленница чёрного маркиза» — на подоконнике у лестницы. А вечером я заметил, что Авелин читает нечто под названием «Тайный соблазн виконта Блэквуда», и в этот момент мне пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не поинтересоваться, сколько именно проклятых мужчин с титулами и отвратительными манерами ей требуется для полноценного досуга.       Вскоре стало очевидно, что дело не ограничивается только герцогами и виконтом. Одна из книг — кажется, «Ночь в башне Лайонсгейт» — содержала оборотня. Другая — «Поцелуй бессмертного графа» — судя по обложке, вампира. Видимо, обычных морально сомнительных аристократов жанру уже не хватало, и теперь в дело пошли клыки, когти и, вероятно, иные формы литературного разврата. Авелин всё это, похоже, нисколько не смущало. А вот меня — более чем.       — Что читаешь? — всё-таки спросил я однажды как бы между делом, когда она сидела в своём кресле, закутав ноги в плед.       Она не сразу подняла голову. Лицо у неё было слегка красным, но глаза блестели с тем же непристойным вдохновением исследователя, который только что обнаружил в тексте особенно интересный фрагмент.       — Роман, — ответила она совершенно невинно.       — Это я уже понял, — сухо отвесил я. — Какой именно?       Она перевернула книгу обложкой ко мне с такой естественностью, будто показывала учебник по лечебным чарам.       — «Поцелуй бессмертного графа».       Я молча посмотрел на название. Значит, и он здесь не только для визуального шума. Удручает.       — И о чём там?       — Ну… — протянула она, всё ещё глядя в книгу. — Граф вроде бы мёртв уже лет двести, живёт в поместье, всех пугает, героиня сначала хочет сбежать, потом почему-то остаётся, потом выясняется, что он на самом деле очень одинокий и опасный, а она единственная, кто его понимает.       Я смотрел на неё, пытаясь не выразить лицом всё, что думаю о людях, добровольно сочиняющих подобное.       — Вот как, — произнёс я через силу. — Так… интересно?       — Очень, — пробормотала Авелин без тени смущения. Потом всё-таки подняла на меня взгляд и, заметив, видимо, выражение лица, добавила: — Не смотри так. У него вообще-то тяжёлая судьба.       — У графа или у автора?       — У графа, конечно, — спокойно сказала она и перевернула страницу.       Тут я понял, что разговор окончен. И, что хуже всего, понял, что мне, возможно, следует начать воспринимать происходящее серьёзнее. Потому что книг становится всё больше, Авелин читает их со всё более подозрительным увлечением, а единственным местом, где от этого литературного нашествия пока ещё можно укрыться — подвал. Хотя, если судить по скорости распространения цветастых обложек по дому, я не исключаю, что скоро доберутся и туда.       Единственным, что ещё могло отвлечь Авелин от этого литературного разврата, оставались её обязанности Чёрной Розы. О них я знал немного — и, если уж быть честным, предпочитал, чтобы так и оставалось. Во-первых, потому что возвращаясь оттуда, она не испытывает ни малейшего желания что-либо обсуждать. Во-вторых, потому что мне в принципе не положено знать подробности.       Но на собраниях о ней говорили постоянно. Что Тёмный лорд тренировал её лично. Что теперь далеко не каждый может рассчитывать на её внимание, а только «избранные». Что она видит слабости с первого взгляда и что умеет ломать противника ещё до дуэли — одной интонацией, взглядом, движением руки.       И всякий раз, когда я это слышал, мне становилось не по себе от одного простого несоответствия. Потому что та самая Чёрная Роза, о которой с такой смесью страха и восторга шепчутся взрослые маги в масках, сидит на кресле в белых тапочках, закутав ноги в плед, пьёт чай с мёдом и читает, как бессмертный граф прижимает очередную героиню к портьере или роялю. Контраст настолько нелеп, что временами кажется чем-то вроде издевательства над всеми Пожирателями смерти вместе взятыми.       Уходила она обычно в весьма скверном настроении, словно заранее готовилась к разновидности каторги, а возвращалась с таким облегчением, будто только что отбыла принудительный срок и чудом не прибила никого по дороге. Какое-то время её ещё занимал сад — она упрямо пыталась возиться с последними живыми остатками лета, — но осень довольно быстро навела свои порядки. Дни стали короче, сырее, и в доме окончательно воцарились пледы, чайники, дождь за окнами и литературные мужчины с сомнительными моральными ориентирами.       Один раз я чуть не сгорел от стыда, когда во время очередного визита к Лавгудам Авелин и Пандора начали обсуждать эти самые книги — да ещё и с таким упоением, с таким серьёзным, почти исследовательским азартом, что мы с Ксенофилиусом очень быстро почувствовали себя предметами интерьера. Не собеседниками даже — мебелью. Полезной, но необязательной.       — Этот всё-таки лучше, чем виконт Блэкторн, — сказала Пандора, подливая Авелин чай. — У него хотя бы есть душевная эволюция.       — Да, — согласилась Авелин с неожиданной серьёзностью. — Виконт полкниги ведёт себя как самовлюблённый идиот, а потом автор внезапно вспоминает, что его надо сделать пригодным для любви.       Я уставился в кружку. Ксенофилиус — в окно. Ни один из нас, насколько я мог судить, не чувствовал себя готовым участвовать в этом разговоре.       Потом они обе ушли наверх за «ещё парочкой особенно достойных экземпляров», и я, воспользовавшись редкой тишиной, повернулся к Лавгуду.       — Это когда-нибудь закончится?       Ксенофилиус посмотрел на лестницу с тем смирением, с каким, вероятно, древние мученики смотрели на инструменты казни.       — Боюсь, нет, — ответил он с глубоким вздохом. — Это секта бульварных романов. Затягивает молодых девушек и больше не отпускает.       — Ясно, — сказал я после короткой паузы.       — Ты привыкнешь, — попытался подбодрить меня он. Не вышло. — И Авелин быстро читает. Может, к концу года осилит всю коллекцию Доры.       Я медленно повернул к нему голову.       — Там очень много?       — Отдельная комната.       Мне захотелось взвыть.       Нет, не то чтобы с этим тяжело жить. В конце концов, книги не кусаются, не шипят и не пытаются отравить, что уже выгодно отличает их от части привычного окружения. Однако со временем у меня начало складываться всё более настойчивое ощущение, что Авелин читает их не просто так.       И вскоре это подозрение стало находить подтверждения. Сначала Авелин сама предложила проверить её сердце линзой. То есть провести процедуру, которую я в последние недели старательно откладывал, ограничиваясь куда более безопасными вопросами о её самочувствии.       — Это же профилактика, — сказала она с совершенно невозмутимым видом и начала расстёгивать пуговицы на домашнем платье.       Четыре, а не три. Всевышний ко мне не благосклонен. И если бы не румянец на её щеках, я бы, пожалуй, усомнился в реальности происходящего и решил, что это очередной особенно изощрённый способ мироздания наказать меня за недостаточно чистые мысли.       — И ты сам говорил, что будешь проверять ещё полгода, — напомнила она, не поднимая взгляда.       — Да, но… — я нервно сглотнул и отвернулся к окну, как будто внезапно обнаружил в саду нечто чрезвычайно важное. — Это был приблизительный срок. Он зависел от твоего самочувствия и общей динамики, а не от формального соблюдения… графика.       — Ты не хочешь? — резко спросила она.       Вопрос прозвучал якобы невинно, но я не сразу понял, к чему именно он относится: к самой процедуре, к ней или ко всей ситуации в целом.       — Я не говорил этого, — отрезал я быстрее, чем следовало.       Авелин подняла на меня взгляд — слишком спокойный, но при всём при этом требовательный.       — Тогда проверяй.       Я согласился исключительно потому, что дальнейший отказ выглядел бы не профессиональной осторожностью, а откровенной трусостью. И, что самое неприятное, весьма справедливой.       Она сама удерживала ткань платья, открывая ровно столько, сколько требовалось для осмотра, — и при этом смотрела на меня в упор с той странной выжидательной сосредоточенностью, от которой у меня начинали путаться даже самые простые движения. Линза в пальцах ощущалась ненадёжно лёгкой. Я заставил себя сосредоточиться на деле: на знакомом тёмном плетении под кожей, на ритме, на едва заметных изменениях магического рисунка. Всё в пределах нормы. Даже лучше, чем раньше. Это должно было бы успокоить, но нет.       Потому что ткань платья в её пальцах чуть дрогнула, дыхание стало медленнее, а я слишком остро осознал расстояние между нами — ничтожное, даже издевательское.       — Северус… — начала она на выдохе.       — Забыл, — выпалил я так резко, что сам себе показался душевнобольным, и поднялся с места рывком. — Совсем забыл, что оставил настаиваться болиголов. Нужно снять его сейчас, иначе настой не подойдёт для обезболивающего состава.       С этими словами я практически капитулировал в подвал. Да, недостойно. Да, нелепо. Да, вряд ли болиголов когда-либо прежде использовался как средство спасения мужской добродетели. Но только так я мог ещё хоть как-то сохранить остатки благочестия в этих стенах.       После этого я начал замечать и другие вещи — постепенно, по одной, так что сперва их ещё можно было списать на совпадение или на моё расстроенное воображение, окончательно отравленное герцогами, графами и оборотнями.       Её домашние платья, ещё недавно доходившие до щиколоток, теперь заканчивались на уровне колен или чуть выше. Она стала смотреть на меня дольше обычного — не смущённо, а как будто собираясь что-то сказать и в последний момент передумывая. Иногда подходила слишком близко под совершенно невинным предлогом. И вся эта новая, почти неуловимая тактика действовала на меня куда разрушительнее любой прямоты.       В один особенно мучительный вечер я сидел на диване с «Практическими основами стабилизации многослойных зелий» и делал вид, будто ещё способен воспринимать текст. Авелин подошла сзади так тихо, что я заметил её только тогда, когда тёплые пальцы легли мне на плечи.       — Северус, у тебя очень напряжённая спина, — говорит она у самого уха, и по коже немедленно пробегают мурашки.       Честно говоря, у меня было ощущение, что напряжённой в тот момент являлась не только спина.       — Это от… работы, — отвечаю я, и собственный голос кажется подозрительно сухим.       — Хм, — протянула Авелин с такой многозначительностью, что следовало бы немедленно заподозрить беду. — Может, тогда мне делать тебе массаж каждый день? После работы.       — В этом нет нужды, — к моему негодованию, голос предал меня мгновенно. Как, впрочем, и уши.       — Вот как, — протягивает она, но рук не убирает. Напротив — чуть сильнее сжимает плечи, медленно проводит большими пальцами вдоль напряжённых мышц, и я с почти научным ужасом осознаю, насколько быстро человеческий организм способен утратить способность к связному мышлению.       — Что ты… — начал я и тут же замолчал, потому что её руки скользнули ниже, а сама она наклонилась вперёд, обнимая меня со спины.       Её дыхание коснулось уха, от чего волоски на моём затылке встали дыбом.       — Я думаю, — продолжает Авелин почти деловито, — нам нужно возобновить тренировки.       Несколько секунд я вообще не понимал, о чём она и что мы «тренировали» до этого.       — Какие?       — Перемещения в обскурной форме, — поясняет она тем же ровным тоном, словно не стоит сейчас у меня за спиной и не сводит на нет остатки моей выдержки одним только голосом и тёплым дыханием. — Она стала несколько больше, поэтому было бы неплохо…       — Сильно больше? — перебил я и резко повернулся к ней, абсолютно забыв, в каком именно положении нахожусь.       От этого неловкого движения наши лица оказались на таком расстоянии, на котором уже почти невозможно лгать — ни себе, ни друг другу.       — То есть… ты обращалась? — Взгляд сам метнулся к её губам. Проклятье. — Тебя это беспокоит?       — Пришлось немного припугнуть особо недисциплинированных подопечных, — отвечает она, симметрично повторяя движение моих глаз. — Не то чтобы беспокоит. Просто я хочу лучше чувствовать… контроль.       — Хорошо, — выдохнул я.       После этого не поцеловать её было бы уже не сдержанностью, а откровенной ложью. И я, признаться, слишком устал от собственных благородных отступлений, чтобы прибегать к ней ещё раз.       Она пахнет так, как и всегда: лавандовым мылом, теплом кожи и едва уловимой горчинкой зелий, въевшейся в пальцы. Я знаю этот запах наизусть и всё равно каждый раз ощущаю себя так, словно меня застали врасплох.       Её губы мягкие и одновременно настойчивые. Она ответила без той осторожности, которая окончательно свела бы меня с ума. Мир замыкается до границы наших ртов, до её дыхания, до того, как она скользнула языком по моей нижней губе, от чего мой внутренний метроном сначала сбился, а потом пошёл с такой лихорадочной частотой, что это уже не имело никакого отношения ни к ритму, ни к контролю.       Я целовал её уже не для того, чтобы успокоиться или что-то себе доказать, а понимая, что вся предыдущая выдержка была лишь отсрочкой.       Её пальцы скользнули в прорези между пуговицами моей рубашки и коснулись кожи под тканью. Случайно — если верить в сказки. Нежные подушечки медленно прошлись по груди, и меня накрыло такой острой, почти невыносимой волной, что я на мгновение действительно перестал понимать, куда деть собственные руки. Одна легла ей на затылок, в светлые волосы. Другой я удержал её за предплечье — слишком близко, чтобы сохранить хоть какую-то иллюзию разумности.       Она тихо втянула воздух мне в губы, и я углубил поцелуй сам, уже забыв, зачем вообще пытался сопротивляться все эти недели. Её пальцы сжались на ткани моей рубашки, натягивая её, ноготь случайно царапнул кожу, и я услышал собственный сдавленный выдох — слишком откровенный, чтобы потом делать вид, будто ничего особенного не произошло.       Авелин чуть отстранилась, только чтобы вдохнуть, но тут же снова нашла мой рот — мягче, медленнее, и от этого только хуже. Её рука двинулась выше, к ключице, и я поймал себя на том, что жду, куда она пойдёт дальше, боюсь этого и хочу с одинаковой силой.       В следующую секунду воздух разорвал оглушительный грохот. Сепия — проклятая сова, не отличающаяся ни тактом, ни уважением к человеческим драмам, — ударила крылом по прутьям клетки так, что та заходила ходуном на подоконнике. Железная дверца задребезжала, и сова издала требовательное, оскорблённое уханье, полное праведного негодования существа, которое, по-видимому, считает себя в этом доме единственным законным объектом внимания.       Это было похоже на ледяную воду, вылитую прямо на затылок. Я отстранился так резко, что спина вжалась в спинку дивана, а руки на секунду повисли в воздухе прежде, чем я заставил себя их опустить.       Авелин замерла. Губы у неё были чуть приоткрыты, зрачки расширены, и она смотрела на меня так, будто тоже только что вернулась откуда-то, где нас было всего двое и куда теперь уже не получится мгновенно провалиться обратно.       — Кажется, — произнёс я хрипло и прочистил горло, — её величество соизволила напомнить о своём существовании.       Я сам не понимал, зачем говорю это именно так — сухо и даже ехидно. Но это соломинка, за которую я вцепился обеими руками, потому что если бы в ту секунду не сделал вид, словно ничего особенного не произошло, то, боюсь, сделал бы что-то, после чего отступать было бы уже некуда.       — Да, — отвечает Авелин, несколько раз моргнув, словно ей нужно сфокусировать на мне зрение. — Сепия… не терпит, когда её игнорируют.       Я стремительно поднялся с места, сбросив с колен книгу. Рубашку перекосило, одна из пуговиц, кажется, съехала с петли, и я с ожесточением ухватился за первое же механическое действие, которое попалось под руку — сову, клетку, корм. За что угодно, лишь бы перестать ощущать тепло её пальцев у себя под рубашкой.        Ноги были ватными. Дыхание всё ещё сбивалось. Я чувствовал её взгляд спиной, и это жгло сильнее, чем следовало бы. Открыл дверцу клетки пальцами, которые, к моему глубочайшему унижению, слегка дрожали, и насыпал корм в кормушку, старательно концентрируясь на самом простом и бытовом действии из возможных.       Но уши всё равно горели. Рубашка липла к спине. И где-то под всем этим — под облегчением от того, что удалось остановиться, под раздражением на сову, под механическим унижением от собственного бегства — пульсировал острый укол сожаления о том, что нас прервали именно сейчас. И что ещё хуже — вместе с ним там всё ещё горело то желание близости, которое мне не удаётся никак в себе задавить.       Нет, поднять эту тему, разумеется, следует, однако я понятия не имею, с чего следует начать разговор. В конечном итоге, дело незаметно дотянулось аж до середины октября.       В один из особенно пасмурных дней Авелин сидела на кухне с книгой и чаем, а я — напротив, с кружкой давно остывшего настоя и ощущением, что, кажется, наконец-то сумел привести собственные мысли в подобие порядка.       Следует начать просто. Авелин, тебя что-то беспокоит? Дальше, в зависимости от ответа — и степени её честности, — можно будет решать по ситуации. Главное донести до неё то, что проблема не в ней. Просто нужно время.       Время, чтобы мы смогли пожениться и зажить как нормальная семейная пара, а не как люди с сомнительным, полулегальным статусом, существование которого пока держится на интриганстве Блэка, светских слухах и моей способности не думать слишком часто о том, как нелепо всё это выглядит со стороны.       Я хочу встроить нашу жизнь в ту форму, которую мир хотя бы делает вид, что уважает. Хочу, чтобы всё происходило как положено. Чтобы потом ей не пришлось расплачиваться за мою поспешность. Чтобы однажды мне не пришлось услышать в её голосе горечь от того, что я не сумел дать ей даже той элементарной определённости, в которой она выросла и которую, как ни крути, привыкла считать частью нормального порядка вещей.       Кроме того, мне всё равно придётся хотя бы формально, хотя бы ради протокола, поговорить с Абраксасом. А тот, судя по словам Люциуса, с августа пребывает в настроении, при котором не принимает посетителей, если только от этого не зависит чья-то жизнь. Что ж, в некотором смысле зависит. Моя. Только вот ему от этого, ожидаемо, ни горячо, ни холодно.       Да, именно так. Спокойно. Внятно. Без лишней драмы. Авелин поймёт. Она всегда всё понимает. И если я всё сформулирую правильно, то не обижу её.       Я уже было открыл рот, когда в дверь постучали.       — Мы кого-то ждём? — Авелин подняла взгляд от книги.       — Не думаю, — ответил я, машинально расправляя рукав на левом предплечье, скрывая Метку.       Жест давно стал рефлексом. Настолько, что я порой ловлю себя на нём даже дома, где никто не должен смотреть на мои руки с болезненной пристальностью… Кроме одноного индивида, у которого к ним со школы весьма нездоровая любовь.       Я подошёл к двери без особых ожиданий — максимум с мыслью, что кому-то из соседей настолько нужна соль, что они решили дойти до дома на самом отшибе Фолстона. Но на крыльце стояла Эйлин. Мои брови, кажется, действительно поползли вверх.       — Ты чего тут? — спросил я вместо приветствия.       — И я тебя рада видеть, сын, — сухо отзывается она, изогнув бровь. — Вообще-то вы оставили мне адрес и сказали, что будете рады моему визиту. Или ты забыл?       Всё я прекрасно помню. Особенно то, что эти слова произнёс не я, а Авелин. Сам я, между прочим, ограничился тем, что собрал вещи, коротко попрощался и пообещал присылать ей деньги. На мой взгляд, это и без того тянет на почти чрезмерное проявление благодарности за то, что она меня родила, вырастила и попыталась воспитать.       — Кто там, Северус? — донёсся из кухни голос Авелин, а через секунду она уже показалась из-за угла, всё ещё с книгой в руке.       Лицо её тут же озарилось улыбкой. Да что ж такое…       — Эйлин! Здравствуйте! Вы решили нас навестить? Проходите скорее, там же дождь.       — Здравствуй, Авелин, — сказала мать заметно мягче и вошла в дом. — Как твои дела?       И вот в этот момент до меня дошло, что пришла она, кажется, не ко мне.       Авелин проводила её на кухню, по пути, разумеется, успев показать половину дома. Гостиную. Кухню. Сепию, сплющившуюся в клетке с видом существа, принципиально отвергающего реальность. Мою лабораторию, о которой Авелин сказала с такой гордостью, будто лично проектировала её по чертежам древних алхимиков.       Потом она предложила Эйлин чай и что-нибудь поесть. Мать, разумеется, выбрала только чай. И, конечно, её взгляд упал на лежавшую на столе книгу в яркой обложке.       — Я думала, вы оба увлечены только научной литературой, — заметила Эйлин.       — Недавно я открыла для себя новое хобби, — с неожиданным воодушевлением отвечает Авелин уже с заварочным чайником в руках. — Оказывается, это прекрасно скрашивает досуг. Особенно в такую скверную погоду. Хотите тоже что-нибудь почитать? Моя подруга Дора одолжила мне несколько, но она точно не будет против.       Я с ужасом понял, что секта бульварных романов имеет все шансы заполучить нового последователя.       — Звучит… занимательно, — сказала Эйлин чуть удивлённо. — У тебя их много?       — В последнее время накопилось немало, — Авелин пожимает плечами, параллельно насыпая чайные листья в заварочник и потянувшись за мёдом. Я же могу сказать, что их где-то больше двадцати. Точнее, двадцать семь. — Вам показать?       — Я не против, — от ответа собственной матери мне хочется взвыть. Только не это…       — Секунду! — Авелин уже направилась к лестнице. — Северус, завари чай, пожалуйста.       Я посмотрел ей вслед и потёр переносицу, прежде чем налить кипяток в чайник.       — Если девушка увлечена любовными романами больше, чем своим женихом, — медленно произносит Эйлин, поворачиваясь ко мне, — дело дрянь.       Начинается.       — Хочешь дать совет по отношениям? — спрашиваю, не скрывая едкой иронии.       — Нет, — она хмыкнула. — Глубоко пособолезновать.       И только этого мне ещё для полноты внутреннего разложения не хватало.       Авелин вернулась с тремя книгами, прижимая их к груди с видом человека, который несёт не литературный мусор в разноцветных обложках, а собрание редчайших трактатов по магической этике. Она разложила их перед матерью с пугающей серьёзностью.       — Этот более лёгкий, — сразу сказала она, пододвигая один том. — Хотя там герой сначала кажется загадочным, а потом выясняется, что он просто самовлюблённый болван с красивым профилем.       — Полезное уточнение, — сухо замечает Эйлин, глядя на полуголого мужика с белыми волосами на обложке.       — А вот этот уже лучше, — продолжает Авелин, беря в руки другой. — Он нелепый, конечно, но там хотя бы есть драматургия.       — У кого конкретно? — не удержался я. — У автора или у очередного проклятого аристократа?       — У обоих, — отозвалась она без тени смущения.       Мать взяла верхнюю книгу и вслух прочитала название:       — «Невеста лунного виконта».       Я закрыл глаза на секунду. Да, почему бы не начать именно с этого.       — Этот, между прочим, не худший, — немедленно встаёт на защиту книги Авелин. — Там виконт сначала ведёт себя как затяжная ошибка с хорошими скулами, а потом ближе к концу всё-таки начинает походить на человека, у которого просто очень трагичная судьба и тонкая душевная организация.       Эйлин перевела на неё взгляд.       — То есть ты читаешь литературу о затяжных ошибках с хорошими скулами?       — Иногда ещё с хорошими руками, — задумчиво уточняет Авелин, и я едва не поперхнулся воздухом.       Эйлин, к моему ужасу, даже не удивилась. Только слегка приподняла бровь и отложила виконта в сторону, взяв другой том.       — А здесь кто?       — Лорд полуночи, — с готовностью знатока отвечает Авелин.       — Уже звучит как человек, которому не следовало бы доверять имущество, деньги и собственную рубашку, — справедливо замечает мать.       Авелин звонко рассмеялась. Я же вдруг понял, что они, кажется, действительно нашли общий язык. Быстро. Подозрительно быстро. Видимо, у секты бульварных романов и впрямь крайне агрессивная вербовочная политика.       В конце концов Эйлин выбрала какой-то однотомник с относительно приличной обложкой — без клыков, кровавой луны и торса, выпирающего из рубашки так, будто пуговицы страдали не меньше самого героя. После этого разговор наконец-то, к моему облегчению, ушёл от книг к более безопасным вещам. Эйлин спросила, довольна ли Авелин ванной, о которой та так переживала.       — Абсолютно, — ответила Авелин. — Я до сих пор считаю её одним из величайших достижений местной цивилизации. И кухней тоже, — добавила она уже теплее. — И вообще домом. Здесь всё… настоящее. Не для впечатления, а для жизни.       Мать коротко кивнула и обвела взглядом кухню: стол, шкафы, медный чайник, баночки с травами.       — Это видно, — вынесла вердикт она. — А как вам этот регион?       — Здесь хорошо, — Авелин заметно смягчилась от её вопроса. — И спокойно. Когда дождь не льёт третий день подряд, конечно.       — В Нортумберленде это, боюсь, не климатическое отклонение, а стиль жизни, — сухо отмечает Эйлин, сделав глоток чая.       — Я уже начала это подозревать, — серьёзно соглашается Авелин. — Но здешняя сырость, по крайней мере, очень помогает правильно воспринимать страдания виконтов.       Я тяжело посмотрел в кружку. И вот опять. Раз уж мы выбрались из литературной ямы, почему бы не сползти в неё обратно.       — Полагаю, лорд полуночи тоже страдал в сырую погоду? — Мать, однако, восприняла это на редкость заинтересованно.       — Очень, — кивает она довольно. — Но его, к счастью, спасла любовь.       — И хорошее воспитание? — уточняю без особой надежды на удовлетворительный ответ.       — Нет, — ответила она после короткой паузы. — Это уже совсем фантастика.       Эйлин хмыкнула в чай. После этого разговор снова пошёл по более земным маршрутам: сквозняки, окна, старая проводка чар, оранжерея, в которой, по словам Авелин, пока царила промежуточная стадия между «запущенным ужасом» и «многообещающим пространством». Я отметил про себя, что эта формулировка, к сожалению, возмутительно точная.       — А вам здесь не холодно? — спросила Эйлин.       — Сначала было, — призналась Авелин. — Но Северус проверил чары, укрепил окна и вообще отнёсся к дому так, будто тот смертельно болен и нуждается в срочном лечении.       — Дом и был смертельно болен, — заметил я.       — Да, — легко соглашается она, улыбнувшись. — Но ты его вылечил.       Меня неловко кольнуло из-за того, как естественно она произнесла это при моей матери. И ещё меня кольнуло то, что я совершенно не подготовлен к подобным бытовым нежностям при свидетелях.       Некоторое время на кухне стояла нормальная тишина: дождь за окном, тихое шуршание Сепии в клетке, тепло кружки в руках. И именно эту, казалось бы, безопасную паузу Эйлин решает нарушить.       — А моим сыном?       Я тут же пожалел, что вообще открыл ей дверь, а Авелин только удивлённо моргнула.       — Что?       — Ты им довольна? — уточняет мать с той прямотой, которая всегда заменяет ей все обходные манёвры. — Он же тебя ничем не расстраивает?       — Что?! — Авелин теряется так очаровательно, что я бы, возможно, даже залюбовался, если бы происходящее не направлено лично против меня. — Конечно, нет! Я же… ну, не умею ничего делать по дому. А он меня всему научил. Такой хозяйственный. И готовит очень вкусно. И чай мне заваривает. И за здоровьем моим следит. И вообще…       Тут она сбавила обороты и опустила глаза, немного покраснев.       — Мне с ним очень повезло, — голос её стал чуть тише, однако я всё равно услышал каждое слово чересчур отчетливо.       По какой-то нелепой причине это оказалось самым разрушительным для моего скверного от происходящего настроения. Я опустил взгляд и сделал вид, что меня внезапно чрезвычайно заинтересовало блюдце с голубыми цветами.       — Вот как, — хмыкнула Эйлин в кружку. — Ну хорошо. А то вдруг он целыми днями пропадает в подвале…       — Не пропадаю, — резко перебил я, процедив слова сквозь зубы. — И я вообще-то работаю.       — Точно, — мать повернулась ко мне. — Как работа?       На секунду я даже растерялся, ведь сам вопрос прозвучал несколько чужеродно. Эйлин никогда особенно не интересовалась моей жизнью — разве что дежурно спрашивала про экзамены, оценки и завёл ли я наконец полезные знакомства вместо сомнительных.       — Нормально, — отвечаю бесцветно, чтобы не дать ей повода задавать уточняющие вопросы. — Но сейчас я чаще беру работу на дом и сам доставляю частные заказы.       — Даже так, — протягивает она с приторным восхищением. — И много таких?       — Достаточно, — отозвался я суше, чем обычно отвечают на вполне будничный вопрос матери, — чтобы не сидеть без дела.       — И чтобы оплачивать счета, — добавляет Авелин, и тут же утыкается в кружку, будто сказала что-то лишнее, хотя, строго говоря, всего лишь озвучила факт.       И то — не совсем точный. Для сохранения моего мужского достоинства мы условились, что я буду оплачивать большую часть наших расходов и только иногда она будет добавлять что-то из того, что ей выдал Люциус. Однако в последнее время я начал замечать, что она просто подкладывает эти деньги в мой кошелёк или самостоятельно ходит на рынок в моё отсутствие, покупая продукты на неделю вперёд. На мой закономерный вопрос она лишь неловко пожала плечами и сказала, что если у нас общий быт, то и бюджет. Выглядела при этом так трогательно и жалобно, что я не стал лишний раз подчеркивать то, что мы вообще-то не женаты и даже помолвлены условно, чтобы уходить в такие крайности семейного положения.       — Вот как, — протянула мать уже более заинтересованно. — Значит, дело движется.       Сказано без особого одобрения и без скепсиса — скорее как констатация. И, возможно, именно поэтому я не стал развивать эту тему дальше.       Разговор после этого ещё немного покружил вокруг заказов, погоды и дома, но в воздухе уже витало то естественное затихание, которое предшествует уходу гостя. Эйлин допила чай, убрала выбранный роман в сумку и поднялась из-за стола.       — Что ж, мне пора.       — Уже? — Авелин встала следом. — Может, вы ещё немного посидите?       — Нет, — ответила мать, поправляя шаль. — Я и так вас отвлекла.       — А кексики с собой возьмёте? Северус покупает их в Хогсмиде.       Эйлин бросила на меня выразительный взгляд, обведя им с ног до самой макушки головы. Да, я трансгрессирую в Хогсмид за её любимыми черничными кексами. Спасибо, что уличила меня в излишней романтичности.       — Не откажусь, — отвечает она. Авелин тут же находит в ящике пустую банку, которой я пока что не придумал применения, и кладёт туда половину от того, что у нас есть. Малфоевская щедрость и тут не узнала своих границ.       Мать уже сделала шаг к выходу, когда вдруг снова посмотрела на меня.       — Северус, проводи меня.       Я поднялся из-за стола с мыслью, что моё моральное избиение на сегодня ещё не закончилось. Взял с вешалки её пальто, помог надеть, накинул мантию себе на плечи, наколдовал зонт и вышел следом на крыльцо.       Дождь почти выдохся — не лил, а висел в воздухе мелкой рябью. Дорожка к калитке блестела. Сад стоял тёмный, мокрый и до крайности осенний.       Мать остановилась у самой калитки, развернувшись ко мне.       — Дом вам подходит, — сказала она наконец.       — Это такая похвала? — я покосился на неё.       — Не обольщайся, — Эйлин повела плечом, глядя на мокрую черепицу на крыше. — Наблюдение.       — А. Уже легче.       Эйлин снова перевела взгляд на меня и с неестественной занятостью поправила ремешок сумки на плече.       — Но я не буду делать вид, будто с самого начала была в восторге от этой затеи, — выдала она свое очередное «наблюдение».       — Это я заметил.       — Надо же. Странно, что с такой внимательностью ты ещё не министр.       Я закатил глаза так, что чуть не увидел собственный мозг и, возможно, образ прадеда.       — Ты решила порадовать меня остротами под конец визита?       После этого её взгляд стал слишком прямым и серьезным для той, что последние несколько лет предпочитала смотреть куда-то сквозь меня. От этого я сразу почувствовал себя как-то неуютно.       — Никак не могу уложить в голове то, что она тебя добивалась, — говорит она наконец без иронии, а мои брови опять взмывают вверх. Такими темпами морщина у меня лбу выступит быстрее положенного ей срока. — Не ты гонялся за девочкой из древнего рода, надеясь, что однажды тебя пустят в красивую гостиную и не выставят оттуда по фамилии. Она сама тебя выбрала, и, судя по тому, что я сегодня видела, передумывать особо не собирается.       Мне почему-то стало неудобно отвешивать очередную колкость, которая сохранила бы наши подчеркнуто натянутые семейные отношения. Эйлин редко говорит мне что-либо комплементарное, но если всё-таки решается, оборачивает это в непонятного рода претензию. И теперь думай — я опять в чём-то виноват или в кое-то веки молодец.       — Видимо, — добавляет мать с усталой усмешкой, — у этой девочки опасная способность очаровывать Снейпов.       — Даже тебя?       — К сожалению, — спокойно согласилась она. — Меня тоже.       Прозвучало так сухо, что могло сойти за шутку. Однако, учитывая всё, что я успел лицезреть здесь и в Коукворте, это правда. И пока я решал, что ответить на такую откровенность, Эйлин запустила руку в сумку и достала небольшую тёмную коробочку.       — Поэтому держи.       Я машинально взял её и открыл. Внутри оказалось кольцо — из холодного серебра, с прозрачным дымчатым кварцем. Камень был вытянутым, изящно посаженным в тонкую оправу, а по ободу шла аккуратная гравировка, выверенная до последней линии.       — Откуда это? — В моменте у меня закралось подозрение, что она его украла. Да, некрасиво так думать о собственной матери, но я слишком хорошо осведомлён о нашем финансовом положении, чтобы верить в чудо.       — Это фамильное кольцо Принцев, — сказала она, взглянув в коробочку. — Знал бы ты, каких усилий мне стоило прятать его от твоего отца, чтобы он не проиграл и не пропил его вместе с остальными вещами.       В моей голове стало неожиданно пусто. Я ещё несколько секунд вглядывался в дымку серого кварца в свете одинокого уличного фонаря, пока не поднял взгляд на мать.       — Почему ты... изменила своё мнение? Ты же не хотела, чтобы я женился на... Малфой.       — Да, не хотела, — призналась она честно. — Но раз уж ты каким-то образом влюбил в себя Малфой, которая теперь сидит на кухне в скромном доме в сыром Нотумберленде и чувствует себя на своём месте, кто я такая, чтобы чинить козни? Сварливая свекровь? Вот уж избавь, мне в своё время хватило общения с Гертрудой Снейп.       Упоминание покойной бабки, что и правда особо не отличалась человеколюбием, вызвало у меня кривую усмешку.       — Понятно, — ответил я коротко, ведь ничего лучше у меня не нашлось.       Эйлин, впрочем, только кивнула — видимо, ей этого вполне хватило.       — Дальше смотри сам, — продолжила она. — Я не собираюсь решать за тебя, когда и что тебе делать.       Она достала из кармана пальто палочку.       — Но Авелин мы потерять не можем, — добавила мать уже жёстче. — Это понятно?       — Очевидно, — мне захотелось закатить глаза от её тона.       — Вот и хорошо. Потому что вряд ли судьба смилуется над тобой дважды.       Я задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем следовало. Возразить, строго говоря, нечего. В кои-то веки мать обошлась без лишних колких слов и попала прямо в суть.       — Я понял.       Эйлин занесла палочку, но вдруг остановилась.       — И ещё, Северус, — на её лице появилась неприятная ехидная ухмылка. — Не проиграй какому-нибудь книжному виконту.       — Прекрасно, — скорее выплюнул я, чем ответил. — Теперь и ты туда же.       — Увы. Мне тоже когда-то было восемнадцать, чтоб ты знал.       И с этими словами Эйлин наконец трансгрессировала. Воздух на секунду дёрнулся, сад снова стал просто мокрым садом, а не местом, где мне вручили фамильное кольцо и заодно напомнили, что моя личная жизнь, по-видимому, уже давно стала предметом чужих наблюдений, выводов и, что хуже всего, вполне обоснованных.       Я постоял ещё пару секунд под моросью, потом убрал коробочку в карман мантии. Теперь, когда я буду просить руки Авелин как положено, это хотя бы не будет выглядеть жалкой импровизацией полукровки, заявившегося с голыми руками и одними намерениями.       Уже что-то. Хотя бы звучит не так плачевно.       Я поднялся на крыльцо, стряхнул с рукавов влажные капли и вошёл в дом. Авелин встретила меня у самого порога — явно ждала под дверью, но из последних сил делала вид, что просто случайно оказалась в прихожей.       — Всё хорошо? — взволнованно поинтересовалась она. — Я же... не сказала ничего лишнего?       Я снял мокрую мантию и повесил её на крючок.       — Смотря что считать лишним, — ответил я, не глядя на неё. — Если мы о твоих графах и виконтах...       — Нет, не о них, — Авелин тут же поморщилась и выдохнула. — Хотя и за них тоже немного стыдно. Но я не об этом. Твоя мама... — тут её голос стал чуть тише. — Она же не подумала, что я полная неумёха?       Я повернулся к ней. И из всех возможных выводов, которые Авелин могла сделать после этого вечера, она выбрала именно этот? Поразительно. Впрочем, очень в её духе.       — Нет, — говорю после короткой паузы. — Не подумала. А это... принципиально?       — Конечно, Северус! — Она сразу оживилась, даже рукой всплеснула. — Я же, по сути, забрала у неё сына и при этом не могу приготовить ему ничего, кроме омлета и чая.       Я молча смотрел на неё и с некоторым усилием удерживал лицо в нейтральном состоянии. Во-первых, формулировка «забрала у неё сына» звучит так, словно я всё это время безвольно лежал в мешке на плече у прекрасной светловолосой похитительницы и не имею к происходящему никакого практического отношения. Во-вторых, если уж говорить откровенно, хозяйственность Эйлин в последние годы тоже не отличается пугающей образцовостью. Иначе мне не пришлось бы учиться готовить самому, постепенно приходя к печальному выводу, что суп, каша и жареный картофель вовсе не возникают в доме по воле добрых духов.       — Всё хорошо, Авелин, — я наконец-то нашёл подходящие слова. — Она так не подумала.       — Правда?       — Правда. Думаю, у вас даже... хорошие отношения.       Может, звучит осторожнее, чем мне хотелось бы, но сама мысль всё ещё кажется немного неправдоподобной. Однако Авелин этого хватило.       — Да? — переспросила она, и тревога на лице наконец начала отступать. — Ну хорошо.       Потом, будто только сейчас вспомнив, что мы вообще-то стоим в прихожей, она поправила рукав домашнего платья и сказала уже совсем обычным тоном:       — Тогда тебе первому в ванную.       — Мне?       — Да, — она кивнула. — Ты промок. И вообще после таких разговоров тебе, полагаю, полезно посидеть в горячей воде и перестать смотреть так, будто сейчас пойдёшь проверять у Сепии признаки сердечной недостаточности.       — У сов, к счастью, нет виконтов, — пробормотал я.       — Пока, — серьёзно поправила Авелин. — Но с такими темпами Дора и до орнитологии доберётся.       Я всё-таки усмехнулся.       — А ты?       — А я хочу потом посидеть подольше, — призналась она уже мягче. — С пеной. И книжкой. И без всяких неожиданных визитов в ближайший час.       — С каким именно литературным кошмаром на этот раз?       — Ещё не решила, — ответила Авелин с достоинством. — У меня богатый выбор мужчин с сомнительным характером.       — Я заметил.       Она улыбнулась, а я кивнул и направился к лестнице за халатом, но на середине пути остановился. Собственно, можно было и дальше молчать, анализировать, делать вид, будто ничего особенного не происходит, пока вокруг меня медленно, но неотвратимо не вырастет целая библиотека бумажных соперников с «прекрасными» скулами и сомнительными моральными ориентирами. Но, видимо, мать всё-таки успела заразить меня приступом прямоты.       — Авелин.       — Да? — Она всё ещё стояла внизу, вопросительно смотря на меня.       Я помолчал ровно секунду дольше, чем нужно.       — Скажи честно, — начал я, — я хотя бы не слишком проигрываю этим твоим... напечатанным идиотам?       И только произнеся это, понял, насколько убого звучит вопрос. Откровенно говоря, в голове эта формулировка выглядела куда менее глупо — как и многие мысли, если не произносить их вслух.       Сначала Авелин замерла, а потом прикрыла рот рукой. По её блестящим глазам я сразу понял, что моя жизнь свернула туда, где я всерьёз задаю такие вопросы девушке с книгами про развратных аристократов.       — Северус, — выговорила она сквозь смех, — ты сейчас правда ревнуешь к книжному виконту?       — Я не ревную, — отрезал я. — Я уточняю расстановку сил.       Она тихо рассмеялась, потом подошла ближе и уже мягче сказала:       — Ну хорошо. Честно?       — Честно.       — У книжных мужчин, конечно, есть свои преимущества. Они красиво страдают, красиво молчат и обычно очень вовремя хватают героиню за талию.       — Уже не в мою пользу.       — Да подожди ты, — Авелин махнула рукой. — Я не об этом. Во-первых, у тебя скулы красивее, чем у всех этих напечатанных страдальцев вместе взятых. А во-вторых, книжные мужчины хороши ровно до тех пор, пока их читаешь. А с тобой... я вообще-то уже почти два года в отношениях, Северус.       На секунду у меня в голове стало удивительно тихо. Почти два года. Я даже не задумывался о том, сколько времени прошло с того приёма Слизнорта, после которого всё окончательно перестало быть случайностью. При этом прозвучало так просто, будто речь шла о чём-то давно очевидном. Не об удачном эпизоде между одной бедой и другой, а об устоявшемся факте. Почти таком же естественном, как этот дом, её чашка на столе или книжка, забытая на подлокотнике кресла. И это ударило точнее, чем любые романические признания, которыми, по-видимому, завален весь дом.       Я медленно выдохнул, собирая в себе остатки гордости после такого нелепого вопроса. Точнее, после её ответа на мой уже абсолютно нелепый вопрос.       — Это... пугающе убедительный аргумент.       — Я старалась говорить на языке, который ты точно поймёшь, — Авелин усмехнулась, опуская взгляд.       — Унизительно, что ты так хорошо меня изучила, — заметил я.       — Неправда, — тут же отозвалась она. — Тебе польстило.       И она опять была права. Я хмыкнул и спустился на ступеньку ниже. Затем на ещё одну.       — Значит, скулы всё-таки на моей стороне? — Остановился подле неё и коснулся двумя пальцами её подбородка, приподнимая его так, чтобы встретиться с серыми глазами.       — Безоговорочно, — отвечает она с невыносимой для момента серьёзностью.       Я поцеловал её — коротко и мягко. Как-то неожиданно после всех виконтов, вампиров, оборотней и прочих напечатанных болванов мне вдруг захотелось обозначить своё присутствие в этой конкуренции хотя бы самым примитивным и доступным мне способом.       Когда отстранился, Авелин смотрела на меня уже без смеха — только с тёплым, чуть смущённым блеском в глазах.       — Северус Снейп — один, книжные мужики — ноль, — невозмутимо говорит она, и тут смеяться хочется уже мне.       — Замечательно, — ответил я. Потом, подумав, добавил: — Хотя я по-прежнему считаю эту литературу сомнительным инструментом формирования вкуса.       Она выразительно фыркнула.       — Это потому, что у них красивые скулы?       — Нет, — ответил я, разворачиваясь к лестнице. — Потому что они слишком много молчат и от этого создают у женщин ложное впечатление о мужском населении планеты.       — Северус!       — Что?       — Так, ты всё-таки ревновал?       — Нет, — я обернулся через плечо. — Я проводил профилактическую оценку рисков.       Авелин тихо рассмеялась, а я поднялся наверх с крайне неприятным ощущением, что полуголого виконта я, по всей видимости, всё же победил. И это оказалось глупо насколько же, насколько и приятно.