Позорище

      Я сидела в ванной и впервые за последний месяц не читала. Честно говоря, меня уже начинает слегка мутить от всей этой печатной похоти. Полезной, конечно. Теоретически даже образовательной. Но в какой-то момент стало ясно, что я слишком увлеклась именно теорией и как-то упустила исходную цель.       Впрочем, совсем уж бездействующей я не была. За мной числились две попытки соблазнения: одна, конечно, позорно провалилась, но зато вторая могла бы увенчаться успехом. Следовательно, ситуация не безнадёжна, просто требует не лобовой атаки, а более изобретательной тактики. Хотя, если совсем честно, Северус уже начал подозревать, что книги у меня появились не ради общего повышения эрудиции. Не то, чтобы это такой намёк… Но если он расценивает это именно так, то и пусть.       Да, книги подбросили мне лишних мыслей, терминов, образов, совершенно ненужных ожиданий, но смелости перед возможным отказом так и не прибавили. И в принципе… я вполне могу в последний момент капитулировать, сослаться на помешательство и запереться в спальне до Рождества, сгорая от стыда. В каком-то трусливом, но по-своему изящном смысле это отличный план.       Ладно. Хорошо. Я точно справлюсь. В крайнем случае всё можно свести к диалогу и позорно отступить первой, что мне, в самом деле, не впервой.       Я вылезла из ванны, быстро вытерлась, подсушила волосы магией и надела халат. В таком виде Северус меня уже видел и, что немаловажно, не умер. Более того — смотрел слишком внимательно, чтобы я могла списать это на рассеянность. Значит, данный уровень домашней распущенности в его картине мира считается допустимым.       В кармане халата лежал маленький флакон зелья, который Дора недавно вручила мне с таким невинным видом, будто делилась рецептом от кашля. Сказала только, что так первый раз… не будет ощущаться как нечто откровенно болезненное. Неловко, конечно. Однако, стыдно признать, я никогда не убирала его слишком далеко. Горьковатый вкус на языке не удивил — скорее придал происходящему неприятную, но полезную степень реальности.       Я потуже затянула пояс халата, поправила подсохшие распушённые волосы и, проходя через гостиную, прихватила с камина злосчастную линзу. Может, хотя бы в третий раз получится? Должна же быть от неё хоть какая-то польза, кроме диагностической!       На втором этаже я остановилась у его двери и глубоко вдохнула. Если рассуждать формально, это практически экзамен по всему тому материалу об отношениях мужчины и женщины, который я успела выцепить из романов Доры за этот месяц. Только вот на Ж.А.Б.А. было куда спокойнее, чем сейчас.       Я постучала, пока не успела передумать.       — Минуту!       За дверью сразу послышалось движение, и почти ровно в указанный срок Северус открыл. На нём были серые свободные спальные штаны и наспех затянутый махровый халат. Получилось так, что мы оба в домашнем виде, оба явно не готовы к серьёзному разговору и оба, судя по выражению его лица, предпочли бы сейчас внезапно стать кем-нибудь хладнокровнее.       — Что-то случилось? — спросил он, бросив на меня быстрый взгляд, и тут же увёл его в сторону.       — У меня… голова в ванной закружилась, — откровенно приврала я, не испытав должного стыда. — Посмотришь? Вдруг, это сердце?       Да, грязный приём. Но после месяца тренировок убийц и фанатиков моя моральная планка давно перестала быть прямой линией и скорее напоминает треснувшую полку. И всё равно ничего лучше я уже не придумаю.       Северус сначала посмотрел на линзу, потом на меня, нахмурившись. Видимо, уже подозревал, что здесь что-то не так не только с клинической картиной.       — Да, хорошо, — всё-таки сказал он.       Я едва сдержалась от совершенно неуместной улыбки и проскользнула в его спальню раньше, чем он решил бы спуститься на первый этаж за более правильным освещением, водой, тоном лектора и прочими вещами, способными убить момент.       В комнате царил полумрак. Лампа с тёплым светом выхватывала из темноты край заправленной кровати, суровые книжные полки и письменный стол. Значит, я не просто пришла к нему среди ночи, а ещё и вытащила из работы. Очень «деликатно» с моей стороны.       Я подошла к лампе и вложила линзу ему в руку. Он чуть замедлился — то ли из-за самой просьбы, то ли из-за близости, но я сама отодвинула ткань халата, открывая область сердца ровно настолько, чтобы это ещё можно было списать на необходимость осмотра, а не на откровенный саботаж целомудрия.       Северус сразу собрался. Осмотр провёл быстро, точно, без суеты и без единого лишнего движения. Именно этим он и невыносим, ведь даже когда я почти сама приношу себя ему в руки, он умудряется оставаться собранным и донельзя порядочным.       — Всё вроде бы в порядке, — говорит он наконец, поднимая взгляд. — Скорее всего это из-за горячей воды. Тебе следует лучше следить за её температурой, ведь это тоже влияет на сердечные ритмы.       Только вот проблема заключается в том, что на «сердечные ритмы» в этом доме влияет не только горячая вода, но и треугольный вырез его халата.       — Наверное, ты прав… — я неловко отвела взгляд. — Спасибо.       Чёрт, книжные мужчины соблазнялись и меньшим. У меня же образцовый экземпляр заботы, сдержанности и, кажется, синдрома спасателя. Приятно. Удручающе. И крайне неудобно для текущих целей.       Воздух между нами сгустился. За окном шелестели ветки яблонь, и на этом фоне я начала слишком отчётливо слышать всё остальное: своё сердце, его дыхание, тихий звук, с которым он сглотнул, собираясь что-то сказать. Скорее всего, что уже поздно, мне надо отдыхать, а ему — вернуть себе душевное равновесие.       И ровно поэтому я не дала ему начать, взяв его свободную ладонь и приложив её к своей груди под халатом — туда, где минуту назад он держал линзу. Северус застыл, а я почувствовала, как щеки немедленно налились жаром.       — Авелин…       — Так, — перебила я, и тон предательски сорвался на октаву выше положенного, — тоже можешь проверить. Оно… очень быстро бьётся.       Его ладонь обожгла кожу так, как если бы до этого я вообще не знала тепла другого человека. Смелость в этот момент уже мало походила на смелость и всё больше — на отчаяние, доведённое до точки своего кипения.       — Я… заметил, — сипло выдавил Северус, но руку не одёрнул.       Не особо осознавая своё положение, я протянула ладонь и скользнула пальцами под махровую ткань его халата. Его сердце билось так же сильно, как и моё собственное, и от этой простой, почти научной симметрии у меня чуть не сорвало последние внутренние предохранители. Но дело даже не в самом пульсе, а в том, как он на меня смотрел. Так, будто я одновременно катастрофа, откровение и зона риска, на которую он подписывается каждой клеткой тела.       — У тебя… тоже, — в повисшей тишине комнаты мой голос прозвучал слишком громко.       Северус медленно опустил взгляд на мою руку, затем перевёл его обратно на моё лицо и глубоко вздохнул. О нет. Кажется сейчас последует лекция о приличиях, сдержанности, добродетели и, возможно, вреде поздних визитов в мужские спальни. Однако последнее всё ещё не доказано.       — Это… закономерная тенденция, — говорит Северус нарочито ровно, однако его грудь под моими пальцами вздымается так, словно он отсчитывает вдохи и выдохи. — Учитывая обстоятельства.       — Да… — я шумно сглотнула. — Видимо… так и есть.       Молчание повисло вновь — но теперь оно было не пустым, а тягучим, как мёд на самом дне чашки. Однако никто так и не убрал руки. Моя — под тканью его халата, у самого сердца, которое вот-вот выпрыгнет. Его — на мне, тяжёлая, горячая, невозможная. И вдруг у Северуса едва заметно дёрнулся мизинец — один короткий спазм, но я ощутила его, кажется, не кожей даже, а всей грудной клеткой. Под моими пальцами его сердце пропустило удар. Замерло на мгновение — такое долгое, что я успела испугаться, — а потом забилось снова. И от этого у моего же сердца, кажется, открылось второе дыхание — оно уже стучало в ушах.       — Авелин, я… всё понимаю, — Северус нарушил тишину первым, и мне захотелось провалиться под пол. Нет, ни черта он не понимает. — И тоже этого хочу…       — Но? — угадываю я его следующее слово. Конечно. Всегда есть «но».       Он глубоко вздыхает, словно ответ требует от него силы воли.       — Мы не женаты.       Я несколько раз выразительно моргнула, пока немного расплавленные мыслительные процессы пытались остыть. Нет, я и до этого подозревала, что проблема в формальностях, но не думала, что в настолько конкретных. В моменте меня даже посетила мысль, что если проблема только в этом, то мы можем сходить в местную церковь прямо сейчас, и я отдам все деньги, выданные Люциусом, чтобы какой-нибудь священник разрешил наш затянувшийся конфуз. Хотя вряд ли Северуса волнует именно это.       — Тебя… беспокоит юридическая сторона вопроса?       — Нет, — выдыхает он, отводя взгляд куда-то к столу. — То есть… мы должны соблюсти хоть какие-то формальности. Наша помолвка и так… очень сумбурная. Я не хочу усугублять и делать только хуже. Не хочу пользоваться ситуацией и…       Пауза странно затянулась.       — И? — уточняю я.       Северус в очередной раз выдыхает. Если так пойдёт и дальше, то до конца разговора успеет отфильтровать через лёгкие весь воздух в спальне.       — И порочить твою честь.       И я опять несколько раз глупо моргнула. Порочить. Честь. Он. Если подумать, я предпринимаю попытки соблазнить его уже год, а в последний месяц, по меркам высшего света, вообще слетела с катушек. Так, о какой конкретно чести идёт речь? Морально я вручила её ему уже давно, только вот на практике «посылка» так и не дошла до адресата. Однако эта его консервативность удручает настолько же, насколько и… трогает. Ну что за мужчина…       — Но ведь… — я не могу подобрать слов, — я хочу, чтобы все мои первые разы были с тобой, Северус. И… не только поцелуй. Так, какая разница, когда ты возьмёшь то, что и так давно принадлежит тебе?       Теперь откровенно теряется уже он. Его рука на моей груди едва ощутимо дрогнула, кадык дёрнулся, а губы сжались в тонкую, почти белую линию.       — Я боюсь, что потом ты будешь… сожалеть, — последнее слово даётся ему с усилием, словно он вырывает его из собственной души и всё-таки выносит наружу, под тёплый свет лампы.       — Нет, — отвечаю я твёрдо, ведя ладонью от его груди к ключице, белой и резкой, как мраморный срез. — Я ни о чём не сожалею, Северус. И не буду.       Он посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на свою руку у меня на груди. Я замерла, когда он наконец сдвинул её и медленно повёл выше, к шее, едва касаясь кожи одними только пальцами. По позвоночнику прошла дрожь, и я перестала дышать, ведь каждый его палец оставлял на мне след — не на коже, а где-то намного глубже.       — И я… — начинает Северус, не глядя мне в глаза. Его щеки едва заметно розовеют, что заметно даже при таком тусклом освещении, — я переживаю, что… сделаю что-то не так и тебе будет… неприятно. Как и тогда с поцелуем, у меня… нет соответствующего опыта.       Наверное, где-то здесь кроется причина того, что жизнь без него была бы бренностью. Потому что даже сейчас он думает больше о том, не причинит ли мне боли или дискомфорта. И иногда я не понимаю, откуда в нём столько трепета и заботы, которые он так старательно скрывал все эти годы под мрачностью и язвительностью. Иногда мне кажется, что я всего этого совсем не заслужила, однако быстро отдёргиваю себя от этой мысли. Ведь если он когда-нибудь посмотрит на кого-то так, как смотрит на меня, я этого просто не переживу.       Я провела рукой вниз от его ключицы по груди, чувствуя под пальцами плотные мышцы, напряжённые так, словно он из последних сил удерживает себя в человеческой форме, а не превращается в одну сплошную натянутую струну. Ниже — плоский живот, ещё ниже — узел халата. Конструкция, прямо скажем, жалкая. Я поддела его пальцем, и она сдалась без боя.       — Северус, — голос сам собой сбивается в шёпот, — у меня бы скорее вызвало тревогу… наличие этого опыта. А так… я ни за что не поверю, что ты не осведомлён о физиологической стороне вопроса.       Он шумно втягивает воздух и проводит пальцем от моей шеи по линии декольте до узла халата, задевая махровую ткань. И тут я особенно остро понимаю, что мы не совсем в равных условиях. Его ещё как-то спасают свободные спальные штаны — хотя «спасают» слово громкое, я просто не позволяю себе пристально смотреть ниже пупка, — а у меня под халатом — абсолютно ничего нет.       — Осведомлён, — прямо отвечает Северус. И почему-то именно когда он переходит на этот свой серьёзный тон, у меня всегда что-то ёкает в груди. — Более чем.       У меня в горле становится странно сухо. Хотя тут скорее виновато слишком частое дыхание.       Северус отложил линзу на стол, и я проследила за каждым его движением так, будто от них теперь зависит вся моя дальнейшая судьба. Он приподнял свободную руку и провёл пальцем по моей щеке, заправляя за ухо выбившуюся прядь. Самый обычный жест. Он делает так постоянно. Но от этой привычной нежности у меня внутри всё коротко и мучительно сжалось.       Северус подошёл ближе, склоняясь над моими губами.       — Но я… — его дыхание обжигает нижнюю губу, и я инстинктивно облизываю её. — Не буду томно бросать тебя на кровать и говорить грязные словечки, как герои твоих книжек.       Я невольно усмехнулась.       — Так ты всё-таки открыл одну? — мой взгляд мечется между его губами и глазами. Мерлин, как же он красив…       — Имел неосторожность, — отвечает Северус абсолютно серьёзно. Я чувствую, как его рука преодолевает расстояние от моего лица до талии.       — Что ж… я вполне могу это пережить.       Я сказала это почти бравадой, но голос всё равно дрогнул. Под жадным вниманием тёмных глаз я начинаю забывать все прочитанные мною за этот месяц сюжеты, хотя, готова поклясться, ещё на лестнице могла по памяти рассказать любую книжку и назвать имена главных героев.       Северус не ответил — вместо этого наклонился и медленно поцеловал. Его рука на моей талии сжалась, притягивая ближе, и я ощутила твёрдость его тела через ткань халата. Пальцы сами собой вцепились в его плечи, потому что ноги внезапно стали ватными и абсолютно ненадежными.       Он углубил поцелуй, и я ответила, уже не думая. Мой язык встретился с его, и на какой-то короткий, безумный момент мне приходит в голову нелепая мысль, что все мои расчёты, теории и моральная подготовка бесславно рассыпаются, потому что вживую Северус действует на меня куда разрушительнее любой фантазии.       Когда он оторвался от моих губ, чтобы перевести дыхание, его лицо так и осталось на расстоянии одного сбившегося вдоха. В полумраке глаза у него кажутся почти чёрными, а расширенные зрачки делают взгляд таким тяжёлым, что у меня внутри всё снова начинает путаться.       Я медленно провела ладонями по его груди, распахивая халат окончательно. Махровая ткань сползла с плеч и держалась только на сгибе локтя. Северус помог мне сам — резким, почти нетерпеливым движением сбросил её на пол. Теперь на нём остались только свободные серые штаны, и я невольно задержала взгляд.       Воображение оказалось вещью убогой. До этого я, конечно, много раз представляла его без всей его привычной чёрной брони — без мантий, костюмов, застёгнутых под горло рубашек, без этой вечной собранности, которая сидит на нём почти так же плотно, как одежда. Но реальность всё равно ударила сильнее.       Его кожа действительно похожа на белый мрамор — холодновато-светлая на вид, резкая в полумраке, и от этого каждая линия проступает ещё отчётливее. Острые ключицы, тени мышц, тёмная дорожка волос на груди и ниже, напряжение тела под этой почти аристократической бледностью — всё это выглядит так, что у меня на секунду просто перестают работать мысли. Остаётся только какое-то глупое, оглушённое восхищение, будто я добралась до чего-то слишком красивого и настоящего, чтобы смотреть на это и дышать спокойно.       — Ты… — начинаю я, но не заканчиваю.       Он подхватил меня за талию и сделал шаг назад, увлекая за собой. До кровати мы добрались почти нелепо — слишком сосредоточенные друг на друге, чтобы нормально смотреть под ноги. Я пятилась, пока не ударилась коленями о край матраса. Северус остановился вместе со мной, не убирая рук с моих бёдер. От этого по телу снова прошла короткая, предательская волна жара. Я села на край постели и отодвинулась чуть назад, упершись ладонями в покрывало. Ткань была прохладной; собственная кожа — наоборот.       Он навис надо мной, опираясь одной рукой о матрас, а пальцами другой нашёл узел моего халата. Я замерла и вдруг с почти абсурдной ясностью поняла, что сильнее всего меня сейчас смущает не то, что я вот-вот останусь перед ним голой, а то, насколько серьёзным он всё ещё выглядит — словно и это каким-то образом входит в сферу его профессиональной ответственности.       Пояс он распутывал медленно, и от этого становилось только хуже. Или лучше. В зависимости от того, считать ли потерю самообладания психическим недугом. Когда пояс наконец поддался, Северус потянул за край халата, и ткань разошлась, открывая меня — от ключиц до самых лодыжек. Я не успела ни неловко сжаться, ни прикрыться. Его взгляд упал ниже моего лица, и он замер так резко, будто у него на секунду отказала вся привычная внутренняя механика. Даже дышать он, кажется, стал реже.       Его пальцы ослабли, всё ещё придерживая ткань. Взгляд острожно скользнул ещё ниже так, будто он просто не мог сразу охватить всё целиком. В нём не было ни похоти, ни самодовольства, ни мужского торжество, а растерянное, тихое восхищение, словно я была для него чем-то слишком красивым. Или слишком доверенным. Или и тем, и другим сразу.       И это бьёт по моей самоуверенности сильного всего того, что вообще в эту минуту происходит между нами. Потому что я лежу перед ним совершенно раздетая, а он — просто смотрит. И, что ещё хуже, молчит.       — Что? — вырывается у меня, и голос получается до странного писклявым. — Что ты… так смотришь?       Я дёрнулась, притягивая края халата обратно, и прикрывалась руками — сначала грудь, потом живот, хотя вышло глупо и, очевидно, поздно. Северус моргнул и его рука накрыла мои запястья, не давая запахнуться.       — Не надо, — сказал он сипло. — Ты… не нужно.       — Ты сам завис, как… как банши над покойником, — уже тараторю я, не узнавая собственный голос. — Может, у меня там что-то не так, или ты увидел что-то, чего быть не должно, или…       — Ничего такого, — перебивает он. Пальцы на моих запястьях чуть сжимаются, но он не отводит их. — Я просто хочу… разглядеть тебя.       Я шумно выдыхаю, пытаясь унять дрожь. Чувствую себя нелепо — сейчас, когда всё зашло так далеко, когда я сама пришла к нему, сама положила его ладонь себе на грудь, сама развязала его халат. А теперь… теперь лежу, прикрываясь руками, как первокурсница, которую застали за чтением запрещённой книги. Да что со мной не так…       — Авелин.       — Что? — Я наконец подняла на него глаза. Он всё ещё нависал надо мной, лицо в тени, но блеск глаз был виден отчётливо.       — Всё равно спрошу, — проговаривает он очень серьёзно. — Ты хочешь остановиться сейчас?       В груди всё взрывается от вдруг вспыхнувшего протеста. Какой же он… А!       — Чтобы мы оба потом мучились бессонницей, думая о том, что могло бы произойти? Это же бессмысленно, Северус. Девственность — это социальная конструкция, привязанная к патриархальным представлениям о телесной собственности. У неё нет никакой биологической или практической функции, кроме как осложнять жизнь и создавать искусственные барьеры для…       Я откровенно несу какую-то чушь, но не могу остановиться, потому что если сейчас замолчу, то останется только смотреть ему в глаза и ждать.       — …для формирования здоровых отношений. В конце концов, если рассуждать рационально, то физическая близость — это просто ещё один уровень доверия, и с точки зрения эволюционной психологии…       — Авелин, — пытается перебить он.       — …нет никаких оснований откладывать её на потом…       — Успокойся.       — … и вообще, секс — это самая примитивная форма человеческого взаимодействия…       Северус целует меня, чтобы элементарно заткнуть. Мои руки наконец перестают прикрывать грудь и вцепляются в его плечи, притягивая вниз, на себя. Он накрывает меня своим телом, и я на мгновение теряю ориентацию в пространстве — остаются только его вес, его жар, его губы, которые снова находят мои. Поцелуй становится глубже, требовательнее, и я отвечаю уже не думая о правильности, только о том, как хорошо — наконец-то перестать контролировать каждое своё движение.       Его рука скользит от моего плеча вниз, вдоль бока, по рёбрам, по талии. Пальцы оставляют за собой горячие дорожки, и я выгибаюсь, когда он достигает бедра. Северус ведёт ладонью по внешней стороне моей ноги, потом — медленно, почти невесомо — по внутренней, от колена вверх.       Прикосновение к столь чувствительной коже оказывается настолько острым, что у меня перехватывает дыхание. Я зажала рот ладонью, чтобы не издать тот самый звук, который уже поднимается из груди, — сдавленный, почти жалобный стон. Он всё равно прорывается сквозь пальцы, глухой и вибрирующий. Мои бёдра непроизвольно дёргаются, зажимая его руку.       — Авелин, — его голос низкий, чуть хриплый. — Тебе нужно расслабиться.       — Я понимаю, но… — убираю ладонь ото рта, потому что дышать становится откровенно трудно, — ощущения странные. Я… я не знаю, куда себя деть.       Он приподнимается на локте, чтобы видеть моё лицо. Смотрит долго, слишком долго, и мои щёки, что и до этого, наверное, уже походили на два красных фонаря, нагреваются с новой силой.       — Авелин, — произносит он с той же обезоруживающей серьёзностью, — ты вообще когда-нибудь к себе прикасалась?       Вопрос звучит так прямо и буднично, что сначала до меня просто не доходит его смысл. А потом доходит, и мне хочется немедленно провалиться сквозь кровать, пол и, желательно, геологические слои Британии.       — Ну… нет? — голос срывается в бормотание. — Я просто… не совсем понимаю механику и… не знаю. Это… неловко.       Северус шумно выдыхает — длинно, дрожащe, очевидно принимая мой ответ за осложнение своего текущего положения, которое и так нельзя однозначно оценить. И, чтобы не молчать, не тонуть в этой напряжённой тишине, я всё-таки решаюсь:       — А ты?       Он поднимает взгляд, явно не ожидая именно такого продолжения и без того неловкого диалога.       — Очевидно, да, — отвечает он. В голосе проскальзывает его излюбленная сухая интонация, которая сейчас звучит мягче, даже с ноткой самоиронии. — Это… физиологическая необходимость.       — И о чём… — я закусываю губу, но отступать уже поздно, — ты думал?       Северус молчит. Его пальцы, всё ещё лежащие на внутренней стороне моего бедра, начинают медленное движение — вверх и тут же вниз, поглаживая, успокаивая. Я сглатываю, не в силах отвести взгляд, а он смотрит на меня — в самую душу, кажется. И когда открывает рот, голос у него едва слышен:       — О тебе, Авелин.       Слова падают в тишину комнаты как капли расплавленного воска: тяжёлые, обжигающие, оставляющие след.       В этой темноте в почти чёрных глазах заиграло то, от чего моё сердце пропустило удар, а потом начало биться вдвое быстрее. Привычное смущение и… искренность. Опьяняющая своей уязвимостью и тем фактом, что Северус в такие моменты представлял именно меня, а не что-то эфемерное. И теперь мне… так сильно хочется узнать, что он видел, что додумывал, до какой степени позволял своему воображению заходить дальше его консервативности.       В моей голове как будто бы зажглась лампочка такого же рассеянного света, как и освещение в его спальне. Я подняла ладонь к его лицу, запустила в чёрные волосы, что скользили между пальцев. В этом полумраке они напоминают мне мою собственную обскурную форму — текучую, тёмную, неотделимую, как и сам Северус.       Я чуть выгнулась ему навстречу и впилась в губы, совершенно бесцеремонно проводя своим языком по его. Поведение, абсолютно не подобающее девушке из приличной семьи, но я уже устала применять к себе эту категорию. Моя семья — это Северус. Он мой дом, моя крепость, моя опора и самый желанный в мире человек. До встречи с ним я даже не подозревала, что в жизни может быть что-то интереснее хорошо сработавшего заклинания или азарта от научного открытия.       Как оказалось, есть. И даже очень много всего. Интересно обвить руками его шею, притягивая к себе так близко, что его грудь касается моей, и чувствовать, как она вздымается, как бьётся сердце и какая она, чёрт возьми, крепкая. Интересно приподнять ногу так, чтобы он провёл по бедру своей чуть влажной ладонью, пододвигая ближе к себе и меняя угол соприкосновения наших тел. Интересно ощущать его возбуждение через тонкую ткань спальных штанов и подаваться навстречу. И очень интересно раздеть его полностью.       Я провела коленом по его бедру, слегка приспуская спальные штаны. Северус тут же напрягся всем телом и немного отстранился от моих губ.       — Я хочу тебя раздеть, — уже без тени смущения говорю я. — Иначе это становится… нечестно.       Он коротко усмехнулся и спустился к моей шее, проводя по ней языком и обжигая жаром своего дыхания. Я тут же вцепилась в его плечи с новой силой и издала совершенно бесстыдный стон на грани с всхлипом. Почему-то сейчас всё ощущается в сотню раз острее, чем тогда на поляне в Запретном лесу.       — У нас соревнование на раздевание? — шепчет он где-то между ухом и ключицей.       — Да, — отвечаю на выдохе. — И ты пока что проигрываешь.       Он усмехается и теперь целует ещё ниже.       — Как жестоко.       До меня слишком быстро доходит, что он попросту заговаривает мне зубы и отвлекает от самого интересного.       — Мне тебе помочь? — спрашиваю уже без прежней дрожи в голосе. Даже как-то неожиданно требовательно.       Северус немного приподнимается на руках, смотрит то на меня, то на завязки своих штанов, болтающиеся между моих ног.       — Будь так добра.       Я немного удивилась тому, что он согласился без лишних уверток, и одним резким взмахом руки с коротким заклинанием отправила штаны на пол. Контраст картины оказывается таким резким, что я на секунду не знаю, куда деть глаза.       Нет, воображение и здесь снова оказалось жалким. Я ожидала чего угодно, но не того, что дыхание перехватит настолько сильно. Северус не двигается. И, наверное, это самое трудное — выдержать его взгляд, не отвести свой, не спрятать лицо в подушку и не начать бессвязно говорить о физиологии, чтобы хоть как-то сохранить остатки внешней вменяемости.       — Ну вот, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щёки. — Теперь мы… квиты.       Честно говоря, ничего умнее я просто не придумала. С книжками по анатомии волшебников, очевидно, иметь дело намного проще. И чем я только бравировала перед ним на седьмом курсе, не понимаю…       — Весьма… радикальный способ восстановить равноправие, — произносит он, и в голосе проскальзывает усмешка.       Я не успела ответить, потому что он снова накрыл мои губы поцелуем. На этот раз мягче, но не менее требовательно. Его правая скользнула вниз по моему бедру, левая — придерживала за рёбра под самой грудью.       Затем Северус оторвался от моих губ и упёрся своим лбом в мой. Дыхание у него сбилось окончательно — так, что уже не спасёт никакая серьёзность.       — Ты должна… фиксировать своё состояние, — говорит он, и я сначала не понимаю, о чём он вообще. — Для моего… душевного спокойствия.       Я озадачено моргнула. Сейчас? Пульс и температуру тела, как обычно? Простое «жарко» подойдёт?       — Ты будешь записывать? — голос выходит хриплым, с ноткой недоумения, которое утонуло в придыхании.       — Нет, — он проводит большим пальцем по моим рёбрам, задевая слишком чувствительную кожу в области груди. — Но я запомню это. Возможно, на всю жизнь.       Хочу сказать что-то ироничное, и, может, остроумное, но он смещается, прижимаясь ближе, и все слова теряются.       — Это… — выдыхаю я, ощущая его слишком отчётливо, — немного не те наблюдения, к которым я привыкла.       Северус склоняется надо мной, прямо к самым губам. Я чувствую, как тяжело он дышит, какое у него рваное дыхание, даже улавливаю запах зубного порошка. Его слова тоже ловлю, кажется, не сознанием, а одними губами.       — Я сам, вообще-то, в малоизведанной области, — шепчет он. — Поэтому, если что-то будет не так, ты сразу скажешь мне, хорошо?       Возражать бесполезно. Не когда его губы почти касаются моих. Не когда одна его рука у меня у самой обнаженной груди, а вторая — впивается пальцами в бедро. И не когда он так близко, что нас разделяет один наклон его корпуса.       — Хорошо.       Весь мой мир сужается до его бездонных карих глаз, где почти не видно радужку, до чёрных волос, щекочущих щёки, до его напряжённых плеч, в которые я впилась уже как-то слишком отчаянно. Следом появляется кое-что ещё. Одно его короткое, плавное движение — и у меня вырывается слишком громкий выдох вперемешку со стоном. Мне неожиданно становится очень жарко и странно. Я зарываюсь рукой в его волосы, просто чтобы не потерять реальность происходящего.       — Ты снова… напряжена, — выдавливает Северус мне в губы, и становится очевидно, что напряжена не только я. Он сам сейчас больше похож на натянутую струну, чем на человека, полностью владеющего ситуацией. — Тебе больно?       — Нет, — я хочу держать голос ровно, как и положено при фиксации ощущений в отчёте, но ничего не выходит. — Мне жарко и… как-то непонятно. Но точно не больно.       — Хорошо.       Он делает ещё одно мучительно медленное движение, и я сильнее сжимаю его бёдрами. Ногти сами собой впиваются в его спину, и теперь я наконец понимаю, почему в книжках подобные моменты описаны именно так. Я сильнее зарываюсь в его волосы, оттягиваю их немного назад, но Северус мне на это ничего не говорит. Он вообще почти ничего не говорит — только часто и рвано дышит, глядя на меня. И от его лица, от пристального, темнеющего взгляда я понимаю, что пропадаю окончательно.       В кончиках пальцев начинает покалывать чёрный дым. Он зарывается в такие же чёрные волосы, и со стороны может показаться, что у Северуса начала дымиться голова. Впрочем, скорее всего, это не так уж далеко от истины.       — Обскурность… — хриплю я, глядя на него, — опять не слушается.       — Не слушается, — повторяет он тем же сбивчивым тоном.       Следующие его движения я ощущаю уже яснее, и они больше не кажутся странными. Хотя от них всё равно тяжело дышать, мне начинает хотеться, чтобы их было больше. И чтобы Северус продолжал так же тихо шептать моё имя то в губы, то на ухо. Чтобы его руки не останавливали свои беспорядочные движения по моему телу, изучая его на ощупь. Я даже не помню, в какой именно момент снова поцеловала его. Хотя это было больше похоже на попытку съесть его живьём, чем на красивую сцену поцелуя в порыве страсти.       — Ты не… фиксируешь, — сипло говорит Северус, немного отстраняясь от моего лица.       — Ещё, — шепчу я. Руки вырисовывают у него на спине какие-то хаотичные узоры, и я уверена, что утром нам придётся заживлять всё это зельями.       — Что ещё? Поцелуй или…       — Или, — перебиваю я, касаясь языком мочки его уха. — И поцелуй, и… тебя, Северус.       — Ты… невозможна, — шепчет он мне в губы. На его лбу под тёмными прядями выступили капельки пота, блестящие в свете лампы.       — Я помню, — выдыхаю я в ответ, проводя рукой по его волосам и зачесывая их назад пальцами с чёрным дымом.       Его ритм ускоряется. Восприятие сужается до точки соприкосновения наших тел, до влажного жара между бёдер, до того, как его имя застревает у меня в горле и вырывается оттуда сдавленным, почти испуганным звуком. Оказывается, тело может само решать, когда ему стонать, когда выгибаться, когда бесцеремонно вцепляться ногтями в чужую спину. Но это наблюдение я фиксирую только про себя.       И где-то между его сбившимся дыханием, моим собственным именем на его губах и этим новым, сладко-мучительным жаром я с почти нежной обречённостью понимаю, что утром мир, конечно, останется на месте — дождливая осень Фолстона, вселенская несправедливость к странной магии, липовый чай с черничными кексами, — но у моего счастья появится ещё одна грань, которую я не позволю кому-либо у меня отнять.