Позорище

      Глядя на её безмятежное лицо на соседней подушке, понимаю, что я слабый человек. Ведь вся моя тщательно выстроенная внутренняя система из приличий, правильных обстоятельств и благих намерений на деле держалась куда хуже, чем мне хотелось верить. Силы воли вообще хватило только на то, чтобы выдать ей несколько самых поверхностных доводов, почему нам не следует делать этого сейчас. Всё, что казалось важным минутой раньше — время, благословение, порядок, формальности, — рассыпалось с унизительной лёгкостью, стоило ей сказать, что она и так уже давно выбрала меня. Что ей не нужно ничего пересматривать и откладывать. В сущности, на этом моменте я и сдался.       Я лежал неподвижно, прислушиваясь к её дыханию и к собственным мыслям, которые были куда менее спокойны, чем следовало бы. Удовлетворение, от которого становилось одновременно тепло и стыдно. Тихое, почти нелепое счастье, слишком большое для этой комнаты. Волнение, которое никуда не делось с рассветом, а, напротив, устроилось где-то под рёбрами и теперь напоминало о себе каждым вдохом. И вина — разумеется, куда же без неё. Она вообще, кажется, обладает удивительной способностью находить меня даже в те минуты, когда, по всем законам здравого смысла, мне следовало бы просто молчать и быть благодарным судьбе.       Свет бил в незашторенные окна без всякой деликатности. Его было слишком много для утра, которое я предпочёл бы встретить в полумраке, где легче делать вид, будто мысли не обязаны немедленно выстраиваться в стройный ряд. Но, как назло, всё было видно слишком ясно: её волосы, разметавшиеся по подушке светлым беспорядком, чуть приоткрытые губы, расслабленное лицо.       Я убрал с её щеки светлую прядь и провёл по коже тыльной стороной пальцев — легко, чтобы не разбудить. Она не проснулась, только смешно сморщила нос, будто я помешал чему-то приятному, и сонно потянулась. Одеяло сползло, открывая ноги, и я машинально поправил его. Жест вышел таким естественным, словно это утро ничем не отличалось от десятка других таких же.       Воздух в комнате был тёплым, тяжёлым, и от него только сильнее вспоминалось всё, что происходило ночью. Я осторожно выбрался из постели, поднял с пола спальные штаны и натянул их, не тратя времени ни на рубашку, ни на халат, после чего осторожно зашторил окна. Мне требовалась прохлада. Простая, сырая, фолстонская, от которой хотя бы голова начинает работать без этого вязкого жара под кожей.       Внизу было заметно холоднее. Половицы откликнулись тихим скрипом, кухня встретила серым утренним светом и клеткой на подоконнике. Сепия, сплющившаяся на жердочки с глубоко оскорбленным видом, медленно разлепила жёлтые глаза и уставилась на меня так, как если бы заранее знала всё, что мне самому ещё только предстоит обдумать. В её взгляде было столько недовольного ехидства, что я невольно цокнул языком.       — Да, я тоже рад тебя видеть.       Она даже не шелохнулась, только повернула голову набок и выразительно посмотрела сначала на меня, потом на кормушку. Я достал корм, насыпал ей, открыл клетку и выпустил полетать. Сепия немного пожевала сухих сверчков и выбралась наружу с ленивым достоинством, взмахнула крыльями и устроилась на шкафу, откуда, как и следовало ожидать, продолжила наблюдать за мной с тем же осуждающим интересом.       Я подошёл к окну и упёрся ладонями в подоконник. За стеклом стоял мокрый сад, весь в сыром блеске, в грязноватой осенней серости, в тонких ветках, которые казались слишком хрупкими для местного ветра.       Если так подумать, будь у меня маховик времени и возможность отмотать время вспять, я бы… не стал что-либо менять. Не стал бы искать новый благородный предлог, не стал бы снова изображать из себя человека, для которого формальности важнее её рук, её голоса и того, как она смотрела на меня в полумраке спальни. Но я бы… меньше думал о том, чтобы не сделать лишнего, и больше — о ней.       Я до сих пор остро помню её напряжение, что чувствовал всем телом, поэтому не пошёл дальше в прикосновениях, где следовало бы быть смелее и внимательнее. Боялся спугнуть, сделать больно, взять резче, чем она была готова вынести в ту минуту. Тогда это казалось правильным, но на кухне, в холодном утреннем свете, правильность быстро утратила убедительность. Вместо неё остался вопрос, от которого не удается отмахнуться.       Было ли ей… хорошо?       Я стиснул пальцами край подоконника. Вот с этого места и начинается настоящее унижение, потому что спросить о таком напрямую я, естественно, не могу. Даже мысленно сформулированный вопрос звучит так, что хочется немедленно сунуть голову под холодную воду. «Доброе утро, Авелин, я тут хотел уточнить, не был ли вчера бесполезным болваном?» Ну и… чушь.       Но чем дольше я это прокручиваю, тем отвратительнее себя чувствую.       Память вернула меня к тому мгновению с такой точностью, что я даже не сразу заметил, как перестал смотреть в окно. Она сидела на постели, затем откинулась назад, и ткань халата разошлась на ней с той беспощадной простотой, от которой у меня в буквальном смысле остановились все мысли.       Когда-то я уже сравнивал её с картиной. Мысль была красивой и, как выяснилось, совершенно неправдоподобной. На её теле нет ничего, за что можно уцепиться и успокоить себя пошлой мыслью, что передо мной просто женщина из плоти и крови. Слишком тонкие плечи. Слишком чистая линия талии. Светлая кожа без единого изъяна, без малейшей шероховатости, которую можно было бы назвать человеческой слабостью.       И на этом фоне я вспомнил собственное тело — бледное, угловатое, с тёмной Меткой на руке и полосами старых шрамов на спине, которые никуда не делись и вряд ли когда-нибудь денутся. Уже не трагедия, конечно. Но рядом с ней всё это воспринималось особенно остро. Словно мне по недоразумению позволили касаться чего-то драгоценного руками, которые больше подходят для котлов, кислот и разделки ядовитых корней.       И всё же я касался. В этом и заключается главная правда этого утра.       Сепия тихо щёлкнула клювом у меня за спиной, словно высказала по этому поводу своё короткое, нелицеприятное мнение.       — Не начинай, — пробормотал я, даже не оборачиваясь.       Она, разумеется, не вняла. Снялась со шкафа, пролетела над моей головой и села в клетку, всем своим видом показывая, что намерена и дальше участвовать в этом утре как минимум в роли морального надзора.       Тут меня вдруг осенило, что некоторые элементарные вещи я, как выяснилось, всё-таки не продумал. Из тех, о которых нормальный человек, собирающийся быть ответственным, вспоминает заранее, а не утром, стоя босиком на кухне после ночи, к которой был не готов даже в половину того объёма, что сам себе приписывал.       Я выругался себе под нос и пошёл в подвал. Там было прохладно, сухо и правильно. Полки, ящики, связки сушёных трав, коробки с порошками, ряды подписанных пузырьков — всё на своих местах. Я несколько секунд стоял перед стеллажом, перебирая флаконы с заказами, отложенными составами и собственными запасами, пока наконец не достал нужный. Маленький пузырёк из тёмного стекла, пользующийся неизменным спросом у той части магического населения, что предпочитает сначала действовать, а уже потом сталкиваться с последствиями.       Поднявшись наверх, поставил его на стол с выверенностью, которая обычно появляется у меня либо когда я работаю с чем-то опасным, либо когда старательно делаю вид, что ничего особенного не происходит.       Что, собственно, теперь полагается сказать? «Не спрашивай, просто выпей»? «Доброе утро, вот зелье, чтобы закрепить последствия нашей взаимной слабости в приемлемых рамках»? «Надеюсь, ты не решишь, будто я начал уклоняться от ответственности с утра пораньше»?…       На этом моменте я понял, что слишком много думаю о том, как именно начать первый диалог с Авелин за день, а это — уже тянет на диагноз.       Однако от последней мысли стало особенно мерзко. Разумеется, когда она увидит зелье, может подумать, что я из тех мужчин, которым хватает пыла на ночь, а утром они уже озабочены только тем, как бы не увязнуть в собственных поступках слишком глубоко.       Я смотрел на пузырёк с таким раздражением, будто лично он был виноват в том, что в голове не находилось ни одной человеческой формулировки.       Вдруг сверху послышались шаги. Я резко обернулся — и почти всерьёз испытал нечто близкое к ужасу. Авелин спускалась по лестнице в моей рубашке. Тёмная ткань доходила ей почти до середины бедра, ворот чуть разошёлся, открывая шею и ключицы, рукава пришлось подвернуть, и от этого зрелище стало только хуже.       Я тут же отвернулся к плите, но это не помогло. Вообще не помогло.       — Доброе утро, — протянула она с мягкой сонной хрипотцой. У меня внутри всё пришло в состоянии крайне сомнительной устойчивости.       Она села за стол, поджала под себя ногу и лениво потянулась, прикрывая зевок. Я поймал это движение в округлом боку медного чайника и возненавидел чайник за его чрезмерную отражающую честность.       — Доброе утро, — отвечаю, глядя куда угодно, только не прямо на неё. — Тебе… хорошо спалось?       Великолепный вопрос, Снейп. Просто блистательный.       — Очень, — я услышал в её голосе улыбку прежде, чем рискнул посмотреть в чайник ещё раз. — А это что?       Конечно, она сразу заметила пузырёк и поняла, что он тут не для поддержания энергетического баланса в доме. Я замешкался на долю секунды дольше, чем следовало, и сам это почувствовал.       — Это… противозачаточное зелье, — сказал я, стараясь не выдать внутреннего сбоя. — Обычно его пьют до… в более слабой концентрации. Но если после — просто состав крепче. На эффект это не влияет.       Она молчала. Я не поворачивался и делал вид, что занимаюсь чайником, хотя на самом деле наблюдал за ней в отражении, как последний трус. Серебристый стеклянный силуэт пузырька у её руки, прядь волос, упавшая на плечо, задумчивый наклон головы.       Отлично. Теперь она точно решит, что я не намерен воспринимать произошедшее всерьёз. Что это для меня всего лишь физиологический эпизод, который с утра полагается исправить техническими средствами.       Я уже приготовился услышать что-нибудь вежливое, холодное и абсолютно заслуженное, когда она вдруг спросила:       — Ты и такие зелья умеешь готовить?       Я обернулся слишком быстро, по инерции вскинув взгляд прямо на неё, и тут же отвёл его в сторону. Чёрт возьми. Она снова не надела белья. Если она в самом деле решит отказаться от него как от концепции, я не смогу спокойно дышать в этом доме и недели. И минуты.       — Это самый популярный продукт, — ответил я сухо.       Авелин хмыкнула и открыла пузырёк.       — Ну конечно. Могла и не спрашивать.       Она выпила зелье залпом и тут же скривилась. Да, вкус у него отвратительный, и это ещё мягко сказано. Секунда — и меня уже посещает мысль, что мужскую версию я в следующий раз просто приготовлю сам и выпью без лишних разговоров. Потом я мысленно споткнулся о выражение «в следующий раз», поэтому решил не развивать эту линию прямо сейчас, если мне дорога хотя бы видимость мнимого спокойствия.       — Ты голодна? — спрашиваю, снова отворачиваясь к плите. — Будешь чай?       — Буду.       Я отметил про себя, что сам бы сейчас предпочёл крепкий кофе. Однако в доме имеется семь видов чая, а за кофе следует идти в лавку. В нынешнем состоянии мысль о внешнем мире не вызывает никакого воодушевления.       Но при всём при том я чувствовал её взгляд спиной. Долгий, неторопливый. Кожа между лопатками отозвалась на него раньше, чем я успевал открыть шкафчик или сделать вид, что целиком занят чайником.       Стул тихо отодвинулся. Авелин подошла вплотную, и меня накрыло осознание, что я стою посреди кухни в одних штанах, босиком, с пустым чайником в руках и с жалкими остатками самообладания. Её дыхание скользнуло по спине. Она наклонилась и поцеловала меня под лопатку — туда, где старый шрам ломал гладкий рисунок кожи.       — Что? — я дёрнулся, сжав пальцы на ручке так, что побелели костяшки.       Голос сразу сел ниже. Я не обернулся в ту же секунду. Просто не рискнул.       — У тебя красивая спина, Северус, — произнесла она спокойно, почти лениво, как замечание о погоде. — Ходи так… чаще.       Я на секунду перестал понимать, куда девать руки. И не только руки. В памяти сразу вспыхнуло, что на моей спине сейчас не одни детские шрамы. Там ещё оставались следы её ногтей — тонкие, свежие, вполне различимые. По телу прошла короткая жаркая дрожь. Мысль до неприличия приятная для такого часа.       — Это крайне сомнительная рекомендация, — я наконец-то выпустил из рук горемычный чайник и повернулся к ней, заранее собирая лицо во что-то пригодное для разговора. — Учитывая, какое влияние ты уже оказываешь на мою работоспособность.       Она медленно улыбнулась, уже зная, что делает со мной, и не испытывая по этому поводу ни капли раскаяния. Её взгляд без спешки скользнул вниз от моих ключиц. Я стиснул челюсть. Воздух на кухне внезапно стал тесным.       — Знаешь, — протянула она, касаясь кончиком пальца моей груди, — мне кажется, мы ещё не всё… зафиксировали.       Я сглотнул так, что сам это услышал. Рука поднялась к её бедру раньше, чем разум успел вмешаться хотя бы ради приличия. Пальцы скользнули под рубашку, приподняли ткань. Её кожа была тёплой, гладкой, до боли знакомой. Я никогда не был особенно верующим человеком, но в ту секунду вполне понял, как люди изобретают религии. Её бёдрам можно посвятить культ и не ждать спасения.       — У меня… сегодня ещё встреча, — напомнил я, медленно проводя большим пальцем по выступающей тазовой кости.       Только договорив, сам вспомнил, с кем именно. Регулус решил, что мой статус без пяти минут должника делает меня идеальным человеком для передачи ему всех конспектов по Ж.А.Б.А. Люциус поддержал эту идею с тем энтузиазмом, с каким обычно поддерживает любое неудобство, случившееся не с ним.       — Что-то срочное? — Авелин намотала на палец завязку моих штанов и чуть потянула её на себя.       Она явно знала ответ и всё равно смотрела на меня снизу вверх с живым интересом, проверяя, на каком именно слове я окончательно перестану справляться. И моя способность поддерживать разговор действительно качнулась.       — Регулус и Люциус хотят… увидеться.       Она ехидно хмыкнула.       — Соскучились по тебе?       Похоже, телу уже безразлично, какие жалкие остатки порядка пытается изобразить голова, потому что моя левая рука уже расстёгивала пуговицы рубашки. Я опустил взгляд. В разошедшейся тёмной ткани показалась белая полоска кожи, и этого хватило с избытком. Да, я всё-таки слабый человек…       — Не думаю, — выдохнул я, задержав пальцы на последней пуговице. — Но, может быть… стоит начать с душа?       Душ требовался прежде всего мне. Холодный. Лучше ледяной. Хоть какое-то средство напомнить крови, что ей вообще-то полагается двигаться по сосудам, а не бросаться к поверхности от каждого её вдоха.       Но Авелин тут же оживилась и серые глаза вспыхнули энтузиазмом.       — Отлично, — пролепетала она, беря меня за руку. — Так и сделаем.       И повела за собой в ванную.

***

      День потерялся удивительно быстро. Вместе с ним — и время на часах, за которым я по какой-то причине перестал следить уже после ванной и поспешного завтрака. Или после того, как Авелин, прижавшись лбом к моему виску, хрипло выдохнула мне в шею не одно только многозначное «Ещё, Северус», а прямое «Хорошо». Позднее я поймал себя на постыдном открытии — кажется, я уже начал различать это по одной её интонации. По тому, как менялся голос. По короткой дрожи в конце фразы. По тому, как она на вдохе цепляется пальцами за моё плечо или затылок, собирая рукой волосы.       Авелин, закутанная в одеяло на моей постели с выражением сытого, ленивого довольства, подняла на меня взгляд. Щёка у неё ещё хранила след от складки подушки, волосы после душа растрепались и вились у висков, а в глазах жила тихая, сытая нега, которая делает меня на редкость уязвимым существом.       — Ты как будто внезапно вспомнил о существовании цивилизации, — заметила она, поправив взъерошенные, чуть мокрые волосы.       — Ты как всегда зришь в корень, — пробормотал я, одновременно пытаясь найти рубашку, галстук и остатки достоинства.       Она едва заметно шевельнула бровью, явно оценив порядок расставленных мною приоритетов.       — Ты уже опаздываешь?       Я дёрнул ворот рубашки на себя, попал пуговицей не в ту петлю, тихо выругался про себя и расстегнул всё обратно.       — Уже да.       Она улыбнулась — не виновато и не особенно сочувственно. Очевидно, происходящее доставляет ей тихое, законное удовольствие.       — Как жаль, — по одному только тону ясно, что никакой жалостью там и не пахнет.       Я смерил её взглядом, уже застёгивая манжету — без особой надежды, но из чувства внутреннего долга. Никакого устрашающего эффекта это, разумеется, не произвело. Авелин только уютнее завернулась в одеяло, как хозяйка, давно и окончательно освоившая территорию.       В Беллроу я вошёл на двадцать минут позже назначенного. Клуб встретил привычной смесью тишины, тёмного дерева, дорогого табака и выверенной роскоши. Освещение ложилось на панели стен мягким янтарём, в глубине зала тихо звякал лёд в бокалах, а камин давал ровно столько тепла, чтобы мужчины в хороших костюмах могли рассуждать о политике и деньгах с выражением утомлённой интеллектуальной доблести.       Люциус и Регулус уже сидели за столом у окна. Первый, как и следовало ожидать, выглядел так, будто моё опоздание стало ещё одним доказательством всеобщего нравственного распада. Второй развалился в кресле с ленивой свободой младшего аристократа, которому позволено многое исключительно потому, что окружающим рано или поздно надоедает с ним спорить.       — И что же подорвало твою пунктуальность? — Люциус окинул меня медленным, выразительным взглядом с головы до ног.       — Дела, — я снял перчатки, аккуратно положил их на край стола и сел, не торопясь давать ему лишнюю пищу для интерпретаций.       — Какие? — Регулус лениво качнул бокал в пальцах и приподнял бровь. — Разрабатывал новую порчу и тестировал на соседских котах?       — Вроде того.       По всем законам жанра следовало уколоть его в ответ. Желательно коротко, ядовито и с намёком на его врождённую склонность путать остроумие с назойливостью. Но я пребывал в таком непозволительно ровном расположении духа, что даже это казалось излишним усилием. И, судя по лицам напротив, именно оно насторожило их сильнее самого опоздания.       Люциус и Регулус многозначительно переглянулись, а я достал из внутреннего кармана небольшую коробку и подвинул её Малфою.       — Это твоё. Три флакона. Формула скорректирована, осадка не будет.       Потом передал Блэку увесистую стопку тетрадей, блокнотов и пергаментов, туго перевязанных лентой. Пальцы на мгновение задержались на этой груде академического человеколюбия. Можно сказать, от сердца отрываю, но политическая состоятельность мне сейчас дороже.       — А это — твои Ж.А.Б.А. Можно утонуть в них с пользой.       Регулус взял связку с таким видом, словно принимал на себя не учебные материалы, а военное бремя.       — Ты бесчеловечен.       Я сдвинул коробку с флаконами к Люциусу ещё на дюйм и откинулся на спинку кресла.       — Утешайся тем, что это хотя бы не маггловская нумерология.       — Да-да, — мрачно протянул он и отложил всё на соседний столик.       Нам принесли огневиски. Разговор почти сразу свернул в то русло, ради которого подобные заведения и существуют: расстановка сил, имена, браки, слухи. Люциус говорил о Ноттах и какой-то неприятной возне вокруг попечительского совета, где один из дальних родственников Розье внезапно решил изобразить самостоятельную фигуру. Регулус с ленивым раздражением вставлял замечания о том, что половина взрослых магов тратит жизнь на многоходовые комбинации только ради того, чтобы в итоге оказаться на соседних местах за одним и тем же столом и пить один и тот же бренди.       — Мне уже надоела школа, — сказал он в какой-то момент, крутя бокал в руке. — Если бы не возможность выбраться на выходные в Лондон, я бы начал всерьёз рассматривать побег как политический жест.       Люциус, не поднимая глаз от янтаря у себя в стакане, чуть шевельнул губой.       — Тебе семнадцать, — сухо напомнил он. — Ты ещё не способен на внушительные политические жесты. Только на шумные.       Блэк качнул головой и вскинул взгляд с живым интересом.       — Звучит как вызов.       — Вот уж избавь, — Малфой устало прикрыл веки, словно уже видел возможные последствия в деталях. — Мне хватило прошлого раза.       Они продолжали обмениваться репликами, и формально мне следовало бы слушать внимательнее. В другом состоянии я бы именно так и сделал, тем более что часть произнесённого вполне может пригодиться уже в ближайшие месяцы. Но сегодня всё это проходило мимо, оставляя только общий фон. Я сидел с бокалом в руке, наблюдал, как свет переливается в огневиски, и думал совсем не о Ноттах.       Теперь понимаю, почему Авелин так упрямо настаивала на большой ванной. Если вдуматься, её настойчивость в этом вопросе с самого начала выглядела слегка подозрительной. Я тогда списал всё на любовь к воде, пене, комфорту и склонность Малфоев превращать даже гигиену в небольшую светскую роскошь. Теперь данная версия заметно поблекла.       Она планировала это заранее? Не сам день, разумеется. Но саму возможность — вполне. Я невольно вспомнил, как с мокрых ресниц сорвалась капля, как она, всё ещё сидя между моих ног, обернулась через плечо и задела концами волос мой подбородок. Вспомнил её руку у меня на шее, пальцы, тут же скользнувшие в волосы, и упрямую уверенность, с которой она притянула меня к себе. Тёплая вода качнулась, плеснула о край ванны. Её спина прижалась к моей груди, колени чуть разошлись, давая ей устроиться теснее, удобнее, как если бы это место давно принадлежало ей по праву. А потом она снова потянулась ко мне, уже не дразня. И если она вычитала что-то подобное из своих книжек про развратных аристократов, то я готов перестать считать их бульварным мусором.       Отпивая огневиски, почувствовал, что уголок рта предательски дрогнул. И чем дольше я прокручивал это в голове, тем нелепее становилось собственное выражение лица.       — Святой Мерлин, — сказал вдруг Регулус.       Я вынырнул из мыслей и поднял на него взгляд. Люциус смотрел на меня не менее шокированно.       — Что? — спросил я, не скрывая раздражения.       Блэк подался вперёд, уставившись так, как если бы у меня внезапно выросли рога.       — Ты чего так откровенно лыбишься?       Я застыл на долю секунды, потом медленно поставил стакан на стол.       — Я не лыбился.       — Ещё как лыбился, — с отвращением подтвердил Малфой. — Причём с таким выражением лица, которое я предпочёл бы никогда больше не видеть в приличном заведении.       Регулус лениво закинул руку на подлокотник.       — Возможно, — добавил Блэк с той же ленцой в голосе, — мы как раз стали свидетелями того редкого явления, когда Снейп выглядит не так, словно собирается кого-то отравить, а так, будто уже успел побывать в раю и теперь отказывается делиться маршрутом.       Я посмотрел на него в упор. Какая же он всё-таки заноза в одном месте.       — Твоя фантазия требует медикаментозного вмешательства.       — А твоя физиономия — объяснений, — заметил Малфой. — Немедленно.       Люциус посмотрел на меня слишком внимательно для человека, который ещё минуту назад брезгливо морщился от одного моего выражения лица.       — А… — В его взгляде что-то сдвинулось, и на губах появилась короткая усмешка. Проклятье. — Понятно.       Регулус тут же повернул голову к нему.       — Понятно что? — в его голосе зазвенело раздражённое любопытство. — Вы опять что-то скрываете от меня? Я вообще-то соучастник вашего политического шабаша.       — Никто ничего не скрывает…       Голос вышел ниже и тише, чем мне хотелось бы. Люциус, к моему глубокому раздражению, уловил это сразу.       — Да это мы так, — отозвался он, глядя в стакан. — О своём.       Блэк прищурился и перевёл взгляд с него на меня.       — Терпеть не могу, когда при мне начинают разговаривать так, словно получили доступ к дополнительной версии реальности.       — Это только твоя проблема, — я сделал глоток и поставил стакан обратно, аккуратно, без единого лишнего движения       К счастью, Люциус не стал развивать тему. Он поставил бокал на стол и заметно подобрался.       — Слушай, Северус, — его тон сразу стал деловым, без привычного светского ехидства. — Отец на днях… выразил желание встретиться с тобой.       Я вскинул брови.       — То есть чтобы я официально просил руки?       Люциус едва заметно поморщился, словно оценил прямоту формулировки, но не нашёл в себе сил её одобрить.       — Этого сказать не могу.       Ну, конечно.       — Цитировать не буду, — продолжил он. Значит, в высказывании точно звучали такие слова, как «полукровка» и «нищий», и скорее всего шли они подряд. — Но зайди к нам в пятницу. Может, получится разрешить всю эту ситуацию.       Я ответил сразу, не давая себе даже паузы на то, чтобы облечь это в более осторожную форму.       — Хорошо.       Уговаривать меня не требовалось. Если Абраксас Малфой сам озвучил желание встретиться, упускать такой шанс было бы уже не осторожностью, а идиотизмом.       Регулус покрутил стакан в пальцах и усмехнулся:       — Что ж… если одним тостом удалось сдвинуть Абраксаса Малфоя с места, значит, британской аристократией всё-таки можно управлять. Просто не через принципы, а через достаточно эффектный скандал.       — В твоём случае, — я чуть склонил голову, разглядывая его поверх края бокала, — скандал всегда выходит убедительнее принципов.       — Потому что с принципы у нас наследственные проблемы, а со скандалы — нет, — невозмутимо ответил он, разведя руками. Янтарная жидкость имела возможность вылиться ему на рукав, но удержалась в стакане.       Люциус коротко выдохнул носом — ближайший доступный ему эквивалент смеха — и снова посмотрел на меня.       — В пятницу к пяти. Постарайся в этот раз не открывать новые горизонты человеческой ненадёжности.       Я чуть повёл плечом, вспоминая сегодняшний день во всей его откровенно компрометирующей полноте.       — Одного исторического сбоя на сегодня вполне достаточно.       — Вот это уже похоже на тебя, — Люциус кивнул с мрачным удовлетворением.       Регулус откинулся в кресле и бросил взгляд то на него, то на меня.       — Вы оба временами звучите как пара супругов с тяжёлым, но устойчивым браком.       — Замолчи, — ответ вышел, к несчастью, синхронным.       Регулус замер на секунду, потом поднял бокал с таким видом, словно услышал редкую музыку сфер.       — Ой, ну что вы так. Вам ещё детей крестить.       Я закатил глаза, а Люциус только поморщился и перевёл разговор обратно в практическую плоскость — в каком расположении духа сейчас пребывает Абраксас и насколько разумно входить к нему с заранее заготовленной речью. Из сказанного я вынес, что быть там вовремя и рассчитывать лучше не на удачу, а на выдержку. Всё остальное уже зависит от того, в каком именно настроении старший Малфой решит смотреть на полукровку, который имел наглость не просто влюбиться в его дочь, но ещё и не исчезнуть из её жизни после первого же пристального взгляда со стороны её семьи.       С Авелин эту встречу я решил пока что не обсуждать — не вижу смысла заранее нести в дом ещё одну тревогу. Она слишком дорого заплатила за право вырваться из-под власти своего рода, чтобы теперь я собственноручно возвращал его в наши вечера раньше времени. Идти к её отцу, не зная, выйду ли оттуда с внятным разрешением, с новой отсрочкой или с изящно оформленным отказом, было занятием малоприятным.       Домой вернулся, когда за окнами уже начинало сереть. Дверь распахнулась почти сразу, как если бы Авелин и правда вслушивалась в шаги у калитки. Она стояла на пороге с таким оживлённым лицом, что я машинально насторожился, перебирая в уме самые вероятные бедствия: сгоревшую кухню, новую агрессивную флору в саду, зелье, сваренное по вдохновению. Но вместо этого она поднялась на носки и поцеловала меня в щёку.       — Наконец-то, — она тут же принялась снимать с меня тёплую мантию, словно без её участия я вполне мог запутаться в собственных плечах. — Я уже думала, что мой брат и Регулус решили оставить тебя себе.       Я послушно высвободил руку из рукава и только хмыкнул.       — Им, к счастью, хватает других способов портить мне вечер.       Авелин аккуратно повесила мантию на крючок, пригладила складку на плече и, явно довольная собой, сообщила:       — Я постирала твоё постельное бельё. И постелила новое.       Я замер прямо посреди прихожей.       — Моё что?       — Постельное бельё, Северус, — повторила она уже с меньшей уверенностью. — То есть оно же, очевидно… испачкалось. И я его не уничтожила, если тебя это беспокоит.       Я несколько секунд смотрел на неё, чувствуя, как жар медленно и крайне унизительно поднимается к лицу.       — Меня беспокоит не это, — проговорил, всё ещё не вполне придя в себя. — Просто… ты не обязана была этим заниматься.       — Ну… — Авелин поджала губы и отвела взгляд куда-то мне в воротник. — Мне показалось, что сухой чистки магией будет недостаточно, учитывая сколько мы…       — Я понял, — я перебил её быстрее, чем требовала вежливость. Картины, вспыхнувшие в памяти, и без того делали моё положение достаточно шатким. — И… масштаб проблемы примерно представляю, можешь не уточнять.       Она всё-таки фыркнула. Смущение никуда не делось, но в глазах уже блеснуло знакомое веселье.       — В общем, я просто хотела привести всё в порядок.       Я выдохнул, провёл ладонью по затылку и только тогда обнаружил, что улыбаюсь.       — Спасибо. Это… очень заботливо с твоей стороны.       Авелин сразу уловила, что я могу сейчас окончательно уйти в ненужную серьёзность, и ловко сменила тему.       — И я ещё сходила на Косую аллею. Купила кое-что.       Я поднял бровь.       — Кое-что?       — И… вот! — с торжеством объявила она, доставая из-за спины толстую книгу в светлой обложке и протягивая мне так, будто вручала редчайший фолиант по прикладной магии. — Кулинарная. С чарами, между прочим.       Я взял книгу. Бумага приятно шуршала, закладка торчала уже где-то в середине, значит, она успела её пролистать не один раз. Наугад открыл страницу и наткнулся на подозрительно подробные инструкции: как не испортить тесто при помощи магии, как держать нужную температуру в духовке, как не допустить, чтобы крем начал жить собственной жизнью. В целом — вполне разумный подход.       — И что именно побудило тебя к такому… решению? — поинтересовался я, переворачивая страницу большим пальцем.       Авелин вскинула подбородок с важностью министра, зачитывающего программу реформ.       — То, что я тоже хочу помогать на кухне.       Я посмотрел на неё поверх книги. Она выдержала взгляд стойко, даже с некоторым вызовом.       — Ты можешь не заставлять себя это делать, Авелин…       Она закатила глаза без малейшего промедления.       — Не говори ерунды. Я не заставляю себя. Просто хочу… тебя радовать. И, желательно, перестать чувствовать себя полной неумёхой каждый раз, когда ты режешь овощи так, словно это ритуал высшей магической значимости.       — Ты и без этого…       — Нет, — она мягко, но очень решительно отрезала мне путь к благородной чепухе. — Не начинай сейчас говорить мне что-нибудь благородное и утешительное. Я правда хочу уметь делать такие вещи нормально. И если уж мы живём в одном доме, то будет странно, если единственный человек, способный прокормить нас обоих, — это ты.       Я закрыл книгу и посмотрел на неё внимательнее. За шуткой, за этим деловым видом и за торжественным вручением «артефакта» пряталось ровно то, что и всегда: желание быть рядом по-настоящему, в самых простых вещах, из которых вообще складывается жизнь.       — Хорошо, — я кивнул и чуть смягчил голос. — Если тебе этого хочется, я не против.       Она просияла так открыто, что я на секунду забыл и про Беллроу, и про пятницу, и про всю остальную дрянь.       — А ещё смотри, — Авелин взяла книгу из моих рук и открыла страницу, где оставила закладку. — Тут есть рецепт пиццы. Давай вместе приготовим?       Слово «пицца» от аристократки из рода Малфоев до сих пор звучит как культурный эксперимент с неясными, но интригующими последствиями. Но она смотрела на меня с таким неподдельным оживлением, что отказать было бы уже не благоразумием, а явной формой душевной черствости.       — Да, давай, — согласился я, улыбнувшись. Мысль о том, что я, кажется, согласился бы и на торт посреди ночи, мелькнула в голове и там же осталась — к моему же благу.       На этом, как мне показалось, список вечерних новостей должен был закончиться, но я ошибся. Авелин вдруг отвела взгляд, провела пальцем по краю книги и заговорила почти небрежно. Почти.       — А ещё… раз мы решили нашу… ситуацию, я бы хотела спать в твоей комнате. Ну, если это не доставляет тебе дискомфорта.       Я несколько секунд просто смотрел на неё. Вопрос, строго говоря, был простым. Ответ — тоже. Но от самого тона, от этой её осторожной попытки сделать вид, будто ничего особенного она сейчас не предлагает, внутри у меня что-то мягко, тяжело сдвинулось.       — Это не доставит мне дискомфорта, — сказал я, уже понимая, что улыбаюсь. — Совсем наоборот.       Она подняла на меня взгляд — быстрый, внимательный, и я добавил, уже почти машинально:       — Если уж на то пошло, мы могли бы и вовсе объединить комнаты. Стена между ними не несущая. Это вполне решаемо.       Я и сам уловил, насколько по-домашнему это прозвучало. Словно речь шла не о чём-то важном, а о самой обыкновенной перестановке в доме, до которой у нас просто раньше не доходили руки.       — Думаю, пока… не надо, — но Авелин, на удивление, немного замешкалась. — Мне… мне достаточно просто засыпать и просыпаться рядом с тобой, а комнаты… Ну, думаю, нам нужно сохранить личное пространство, чтобы не… перегревать наши отношения. Вот так как-то…       Она подбирала слова осторожно, явно стараясь не задеть меня этой своей неловкой практичностью. Но я зацепился совсем не за это. Не за «личное пространство», а за её тихое, смущённое «засыпать и просыпаться рядом с тобой». Этого одного мне хватило с избытком.       — Хорошо, — отозвался я сразу, без всякой внутренней колкости. — Как тебе удобнее.       Авелин заметно расслабилась и тут же вернулась к рецепту, как к спасательному кругу.       — Отлично, — она снова ткнула пальцем в рецепт. — Значит, начнём с теста. Тут, кстати, всё выглядит на удивление… научно.       Я наклонился ближе, пробежал глазами список шагов и хмыкнул.       — Тогда точно справимся.       — Я тоже так считаю, — она довольно кивнула и снова вчиталась в ингредиенты. — Итак. Сыр у нас есть. Помидоры — кажется, тоже. Масло. Дрожжи… — она замолчала, потом подняла голову. — А мука?       Мысленно перебрал содержимое шкафов. Ответ пришёл сразу и был удручающе прост.       — Муки у нас отродясь не было. Как и дрожжей.       — Прекрасно, — Авелин со вздохом прикрыла глаза. — То есть мы подошли к кулинарному триумфу максимально близко и споткнулись о базовые продукты       — А это, к сожалению, уже в духе нашего дома, — я не удержался, тихо усмехнувшись.       Она покосилась на часы, висевшие у лестницы.       — Как думаешь, мы успеем в лавку до закрытия?       Я проследил за её взглядом. Для деревни поздновато, но до окончательного провала нашего гастрономического замысла ещё не дошло.       — Если мы выйдем сейчас, то успеем.       — Тогда я быстро оденусь, — объявила Авелин с боевым удовлетворением.       И прежде чем я успел что-либо добавить, уже скрылась на лестнице вместе с книгой.       Я посмотрел ей вслед, потом на мантию, висящую на крючке, и невольно усмехнулся. Похоже, сегодняшний день твёрдо решил проверить, насколько далеко может завести меня по совершенно бытовым маршрутам, прежде чем я окончательно перестану узнавать самого себя.