Позорище

      Я трансгрессировал к воротам Малфой-мэнора ровно в назначенный час. По дороге мелькнула мысль купить вино — что-нибудь выдержанное, с претензией на вкус и уважение к хозяину дома. Так поступают в приличном обществе. Так выглядят мужчины, пришедшие вести серьёзный разговор. Но уже через минуту эта идея вызвала у меня глухое раздражение. В нашем с Абраксасом Малфоем случае бутылка дорогого вина выглядела бы не знаком почтения, а декоративной ложью. Я пришёл не на ужин и не на примирение. И он тоже не из тех, кого можно расположить правильным сортом алкоголя.       Дверь открыл хмурый домовой эльф.       — Ларк проводит мистера Снейпа к хозяину, — он произнёс это с такой скорбной важностью, словно провожал меня не в кабинет, а на вскрытие.       Мы прошли через холл. Под ногами глухо пружинил тёмный ковёр. Свет от настенных бра ложился на мрамор узкими золотистыми полосами и тут же гас в высоких тенях под потолком. Серебро на консолях, тёмное дерево, холодный блеск рам, белые прожилки камня — всё выверено до последней линии, отполировано до немого упрёка любому живому существу. Воздух пах воском, старой древесиной и чем-то сухим, дорогим, даже аптекарским.       Ларк распахнул передо мной дверь кабинета и исчез. Абраксас стоял у окна. Сцепленные за спиной руки, прямой разворот плеч, седина в светлых волосах, холодный профиль на фоне серого сада. Услышав шаги, он обернулся и окинул меня взглядом — от воротника до сапог, без спешки, с ровным презрением старого аристократа, давно избавившегося от необходимости притворяться любезным.       — Добрый вечер, мистер Малфой.       — Кому как, — он едва заметно усмехнулся.       Мне захотелось закатить глаза, но я удержал этот порыв. Ну, конечно. Даже приветствие следует воспринимать как одолжение.       Абраксас указал не на кресло у стола, а на низкое кресло подле окна, у небольшого шахматного столика.       — Присядь, Северус.       Я кивнул, повесил мантию на вешалку из тёмного дерева в виде химеры со множеством голов и сел. Кресло оказалось ниже, чем выглядело со стороны; очень удобно для того, кто любит задавать высоту разговора ещё до первого вопроса. Абраксас занял диван напротив и откинулся на спинку так, словно уже заранее знал исход вечера и теперь готов был лишь проследить, насколько изящно он оформится.       Несколько секунд он рассматривал меня молча. Я выдержал этот взгляд, хотя в груди уже начинало натягиваться знакомое, неприятное напряжение — как перед дуэлью, где правила объявят только после первого удара. Затем он шевельнул бровью.       — И какой это по счёту визит?       — Пятый, сэр.       Его губы тронула сухая усмешка.       — Кажется, я где-то пропустил четвёртый.       Я не стал торопиться с ответом.       — Это был визит… в другом качестве.       Серые глаза скользнули к моему предплечью.       — Хах, — Абраксас выдержал оценочную паузу. — Хитро.       Я едва заметно сжал пальцы на подлокотнике. Не хитро. Не красиво. Просто полезно. Но объяснять ему разницу не имеет смысла.       Тишина вернулась и неприятно затянулась. За окном медленно шевелились тёмные ветви. В камине потрескивали поленья; огонь отражался в лакированной поверхности столика тусклыми рыжими вспышками.       Я вдохнул, собираясь наконец перевести разговор туда, ради чего пришёл.       — Сэр, я хотел бы просить…       Он перебил меня без малейшей вежливой паузы, точно заранее знал, на каком слове лучше оборвать.       — Играешь в шахматы?       Я вскинул на него взгляд.       — Простите?       Он уже призвал с полки лакированную коробку. Крышка сама раскрылась, и дорогие магические фигуры одна за другой заняли клетки с тем высокомерием, на которое способна только вещь, знающая свою цену.       — В шахматы, — он легко повёл пальцами над доской. — Если выиграешь, так и быть, дам своё благословение на брак.       Я перевёл взгляд с доски на него. Невиданная щедрость для человека, что пару месяцев назад хотел откупиться от меня чеком с круглой суммой. Жаль, что я ещё не настолько отчаялся. И всё ещё не дурак.       — При всём уважении, сэр… вы лжёте.       Абраксас коротко усмехнулся. Звук вышел неожиданным — сухим, даже довольным.       — Хотел дать тебе достойную мотивацию. Без неё ты ещё, чего доброго, начал бы поддаваться мне из деликатности. А это скучно, — он указал на доску ладонью с увесистым перстнем. Рубин блеснул в свете люстры. — Тебе белые.       Я посмотрел на фигуры. В детстве мать учила меня шахматам. Тогда это был едва ли не единственный досуг, при котором её лицо не выглядело пустым. Потом отец пропил магические шахматы вместе со всем, что ещё напоминало о прежней жизни, и с тех пор в ней начало умирать что-то важное — медленно, день за днём, без лишнего шума.       Королевская пешка на два поля. Пальцы легли на фигуру спокойно, хотя внутри уже появилось знакомое, почти злое удовольствие от самой мысли обыграть его на его же территории. Абраксас бросил взгляд на доску.       — Ожидаемо.       Он ответил симметрично, без колебаний. Я вывел коня. Он — слона. Ещё несколько ходов прошли в полном молчании; фигуры щёлкали по клеткам, камин потрескивал, а напряжение в комнате становилось плотнее с каждым движением руки.       Абраксас перехватил ладонью чёрную ладью и, не глядя на доску, произнёс:       — Надеюсь, вы не живёте в трущобах? Или в каком-нибудь ином отвратительном месте?       Я передвинул слона, не поднимая головы. Вопрос был подан лениво, почти мимоходом. Значит, он действительно считал подобное естественным.       — Нет, сэр. Мы живём в доме. И Авелин там комфортно.       — Ну конечно. — Яд в его тоне не нуждался в усилении. — Сколько у вас этажей?       — Два. И подвал.       Он взял пешку, покрутил между пальцами, поставил на новую клетку.       — А есть ли…       Я перебил его раньше, чем он успел договорить. Достаточно было и первых двух вопросов, чтобы понять ход его мыслей.       — Большая ванная, две спальни, кладовка, светлая кухня, гостиная с камином, прихожая и сад с оранжереей. Ещё есть чердак, но потолки там низкие.       На миг в кабинете воцарилась особенно приятная тишина. Он моргнул раз, другой.       — Что ж, — медленно проговорил Абраксас. — Всё равно… скромно.       Я двинул ладью.       — Авелин довольна.       Вот это и было главным. Не его мерки, не их фамильное представление о приличии, не количество комнат, одобренное поколениями людей, которым привычнее жить среди золота, чем рядом друг с другом. Авелин довольна. Всё остальное меня интересует куда меньше.       Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем прежде. Потом вернулся к доске. Мы сделали ещё несколько ходов. Он жертвовал пешку ради давления по диагонали; я разменял коня на слона и вывел ферзя в центр, не давая ему захватить темп. Абраксас играл холодно, собранно, без рисовки. Всё ровно так, как и следовало ожидать. Даже в шахматах он не пытался впечатлить. Он задавал ритм и проверял, прогнусь ли я под него. Мне же с каждой минутой всё сильнее хотелось доказать обратное — уже не только ради Авелин, а из почти профессионального раздражения к человеку, который привык принимать чужую выдержку за покорность.       Когда на доске образовалась первая устойчивая связка, он откинулся на спинку дивана.       — Впрочем, жилищные условия — не основная причина, по которой я хотел тебя видеть.       С полки сорвалась книга в тёмном кожаном переплёте и легла ему в ладонь. Он протянул её мне. Жест вышел деловым, и оттого особенно странным после всего сказанного.       — Поскольку Тёмный лорд решил раскрыть личность Авелин перед последователями, начали ходить слухи. Ничего фатального. Пока. Но как только какому-нибудь жалкому существу придётся спасать шкуру, оно назовёт первое имя, которое сочтёт полезным. И вопрос времени, когда у вашего дома появится кто-то из Отдела мракоборцев.       Я принял книгу из его рук. Переплёт был тяжёлым, гладким, прохладным на ощупь. Значит, на бесполезную сентиментальность его всё же хватает, если дело касается безопасности дочери. В своей, конечно, характерной форме — без тепла, зато с инструкцией.       — Новый глава там, конечно, человек куда более смиренный, чем покойный Руфус Адерли, — продолжил он, двигая ферзя. — Однако это не повод оставлять дом без дополнительных чар. Наложи защиту так, чтобы войти мог только человек с Меткой и приглашением.       Совет был здравым. Более того — щедрым по его меркам. И, что особенно неприятно, своевременным.       — Хорошо, — я кивнул, кладя книгу на край стола. — Сделаю.       — Вот и славно.       Он произнёс это спокойно, словно речь шла о новой дренажной системе для теплицы. Я вернул взгляд к доске и сдвинул пешку. Теперь партия начала нравиться мне куда больше, чем ему.       — Но я всё равно хотел бы обсудить с вами наш брак.       Пальцы Абраксаса на мгновение застыли над подлокотником. Он медленно поднял на меня серые глаза. Значит, ждал. Просто предпочёл, чтобы именно я озвучил это первым.       — А вот этого делать… не советую, — из его голоса исчезали нотки светской бравады и проступила сталь. — Считай, что говорю это из крупицы симпатии к твоей наглости и упрямству, а не из отвращения к происхождению.       — Почему?       Короткий вопрос прозвучал сухо. Но тем лучше. Пространные формулировки сейчас сработали бы на него, а не на меня.       — Потому что любовь, страсть и даже сожительство — это одно, — Абраксас опустил пальцы на обивку дивана, легко постучал ими по ткани. — А брак — совсем другое, Северус.       Конь ушёл из-под удара. Ход дался легко; гораздо труднее оказалось удержать ровное выражение лица. Он говорил о браке так, как рассуждал о породистых лошадях или редких сортах дерева — с опытом, вкусом и полной уверенностью, что имеет право определять, что жизнеспособно, а что нет.       — Вы полагаете, я не готов взять на себя эту ответственность?       — Я полагаю, что ты как раз готов. — Он двинул ладью. — Но у меня нет уверенности, что ты готов к последствиям. Тебе, вероятно, сейчас рисуется очень привлекательное будущее. Дом. Работа. Любимая женщина рядом. Удобная версия счастья. Но практика показывает, что люди редко знают, кого на самом деле выбрали себе в спутники жизни.       Внутри неприятно дёрнулось. И не из-за того, что слова задели своей правдоподобностью, а потому, что он произносил их с усталой снисходительностью человека, уже пережившего разочарование и теперь считающего своим долгом заранее отравить им чужую жизнь. Как если бы всё хорошее по определению недолговечно, а значит разумнее испортить его заранее.       — Я знаю Авелин.       — Полагаю, нет. — Взгляд опустился на доску. — Во всяком случае, не полностью. И кто поручится, что ваша выстроенная картинка не даст трещину в первый же год?       Пальцы сжались на подлокотнике. Едва заметно, но достаточно, чтобы ощутить, как дерево упирается в ладонь. По сути, ничего нового: он не возражал прямо против меня, против неё или даже против самого брака. Он бил по самому удобному месту — по будущему. По тому, что нельзя доказать, предъявить, положить на стол. Очень старый и чистый способ заставить человека усомниться в собственном праве на счастье.       — Вы выдаёте желаемое за действительное, сэр.       Абраксас поднял ферзя и с холодной аккуратностью поставил его на новую клетку.       — Думаю, это случится быстрее, чем тебе хотелось бы. Ты ведь не сказал ей, что пришёл сюда.       Ответ застрял в горле и так там и остался. Пешка сдвинулась вперёд вместо слов. Этого оказалось достаточно.       — Вот именно, — его губы дрогнули. — Потому что Авелин не допустила бы этого. И ты это прекрасно знаешь.       По виску прошёл глухой жар. Он бил не вслепую. Видел рисунок целиком и выбирал точки нажима с тем же вкусом, с каким переставлял фигуры. Да, Авелин не одобрила бы этот визит. Да, разговор заранее вызвал бы у неё замученный вздох. Да, именно поэтому он происходил сейчас, без её ведома. Всё это было правдой. Но правда в чужих руках нередко превращается в инструмент, и Абраксас пользовался ею с завидной точностью.       — К тому же, — продолжил он, — учитывая, чем вы занимаетесь с моим сыном и младшим Блэком, трудно поверить, что тобой движет одна слепая влюблённость. В тебе есть и другое. Амбиции. Желание получить место повыше. Новую жизнь. Это не порок. Для мужчины твоего склада — даже похвально. Но такие люди редко удерживают любовь в центре надолго. Потом находится дело поважнее.       Вот теперь злость действительно поднялась — чистая, горячая, неудобная в этом идеально убранном кабинете. Если бы он оскорблял, было бы проще. Но он препарировал. Разбирал меня на удобные для себя мотивы и оставлял только то, что укладывалось в его картину мира. Полукровка не может просто любить его дочь. Полукровка обязан хотеть ещё и доступа, статуса, новой высоты. Иначе система начинает трещать.       — Вы заблуждаетесь.       — Посмотрим. — Плечо чуть заметно двинулось. — А пока военная обстановка не примет более благоприятный для всех нас оборот, о свадьбе лучше забыть.       Мой взгляд остался на доске, что было даже удобно — смотреть на фигуры легче, чем на него.       — Однако Люциус женится летом.       — У Люциуса другое положение.       Белый конь исчез с доски под его пальцами. Разумеется, другое. Наследник древнего рода, безупречно подходящий для правильного брака. Тут никто не станет рассуждать о последствиях, хрупкости чувств и непредсказуемости будущего. Для одних война служит препятствием, для других — просто фоном.       — И кто знает. Возможно, Авелин ещё передумает…       Белыы ферзь пошёл резко, почти с наслаждением.       — Шах. И мат.       Абраксас наклонился вперёд. Внимательно посмотрел на клетки, на связку ладьи и слона, на отрезанный путь королю, на ловушку, в которую вошёл сам, увлёкшись разговором. На лице ничего не дрогнуло, но пауза длилась на секунду дольше, чем следовало. Проигрыш он переживает молча — как и подобает человеку, слишком привыкшему к роли хозяина положения.       — Недурно.       Хотелось усмехнуться. Не вышло. Вместо этого кресло тихо скрипнуло, когда я поднялся.       — Благодарю за игру. И за книгу. А ваше мнение… представляется мне глубоко неверным. Я не отношусь к числу людей, для которых политические выгоды важнее счастья любимой женщины. И будь на то моя воля, я бы предпочёл не иметь с интригами высшего света ничего общего и вести обычную семейную жизнь.       Он поднялся следом. Встал напротив — высокий, собранный, неподвижный. На таком лице не читают эмоции; на таком лице читают приговоры.       — Обычная семейная жизнь вам обоим не доступна. И скоро… ты сам это поймёшь.       Мне удалось без труда устоять под его взглядом. После всей этой беседы он уже не казался всесильным — только очень уверенным в собственных схемах.       — Всего доброго, сэр.       — Удачи, Северус.       Мантия легла на предплечье, книга — под мышку. Дверь кабинета закрылась за спиной мягко. Лишь тогда из груди вышел длинный, сдерживаемый весь вечер выдох.       Исход был предсказуем. Не в деталях, но в общем направлении. Разрешения он не дал. Открыто не унизил. Не выставил за дверь. Даже не назвал меня ошибкой своей дочери — по крайней мере прямо. Для Малфоя это уже можно считать проявлением необычайной щедрости и человеколюбия.       До конца коридора оставалось всего несколько шагов, когда за спиной снова возник Ларк — бесшумно, как дурная мысль.       — Хозяйка Кейтлайн хотела бы видеть мистера. В саду. Ларк отведёт.       Только этого мне для полноты картины «удачного» вечера и не хватало. Впрочем, отказываться было бы глупо. Если уж сегодня семейство Малфой решило проверить меня на прочность всем составом, логичнее выдержать испытание до конца, чем изображать оскорблённую гордость на полпути. Тем более что приглашение от Кейтлайн Малфой вряд ли относится к числу вещей, которые безопасно игнорировать.       Я ответил коротким кивком, и эльф повёл меня не к парадным дверям, а вглубь дома. Галерея тянулась вдоль сада, и в высоких окнах уже густели ранние сумерки. Последний свет снаружи был холодным, стеклянным; внутри его давили тяжёлые портьеры, бронзовые лампы и вычищенный до немого блеска камень. Потом Ларк свернул вниз по трём узким ступеням, скользнул через незаметную дверь за плотной драпировкой, и мэнор остался за спиной — с его сухим теплом, отполированным деревом и выверенной неподвижностью.       Снаружи воздух оказался сырым и мягким. От влажной земли тянуло холодом, в листьях и тисах стоял сладковатый, густой запах осеннего сада, доживающего день. Дорожка под ногами блестела тёмным камнем. В дальнем углу, за ровными чёрными силуэтами подстриженных кустов, мерцала оранжерея — высокая, стеклянная, словно кусок тепла, запертый среди сырого английского вечера.       Ларк распахнул передо мной дверь. В лицо ударило влажное тепло — плотное, почти бархатное. Оно ложилось на кожу мягким слоем, и вместе с ним хлынули запахи: сырая зелень, тёплая земля, редкие цветы, пряная горечь смол, что-то белое, сладкое, даже дурманящее. Под высоким стеклянным сводом клубился лёгкий туман; в нём расплывались очертания листьев и чёрных металлических дуг. Вверху, под самой крышей, застыли лиловые сумерки, а ниже всё дышало влажным полумраком и приглушённым светом ламп. Широкие блестящие листья поднимались из кадок тяжёлыми веерами, белые трубчатые цветы сияли в тенях тусклым фарфором, тонкие лианы с тёмно-фиолетовыми колокольчиками оплетали решётки и стойки. Где-то в стороне поблёскивали влажные лепестки орхидей; в углу чернели огромные листья, похожие на лакированные лопасти.       В самом центре стоял круглый столик и два кресла. В одном уже сидела Кейтлайн Малфой. Прежде доводилось видеть её только издали — на балах, в проходах мэнора, в тех пространствах, где она не шла, а скользила, точно безупречно заточенное лезвие, обёрнутое шёлком. Теперь расстояния не осталось, и сходство с Авелин ударило в глаза с неожиданной силой. Те же серые глаза. Та же чистая линия скул. Та же аристократическая белизна на коже. Но в Авелин всё это жило, дышало, вспыхивало. В её матери красота застыла — стала формой без колебаний и тепла.       Кейтлайн сидела прямо, не касаясь спинки кресла, и держала в руке чёрный кружевной веер с той безупречной точностью, с какой другие держат палочку. Тёмное платье село на неё так безукоризненно, что на миг возникло абсурдное ощущение: ткань не облегает тело, а подчиняется ему. Свет скользил по гладко уложенным волосам, по тонким пальцам, по серебристому краю чашки. Даже здесь, среди влажной зелени и цветущего беспорядка, она выглядела не частью сада, а его хозяйкой — человеком, способным заставить расти по расписанию даже ядовитые лианы.       — Добрый вечер, миссис Малфой, — в двух шагах от стола пришлось остановиться и поклониться ровно настолько, насколько требовал этикет. — Вы хотели меня видеть?       — Мистер Снейп, — веер медленно лёг на ладонь. Взгляд поднялся поверх чёрного кружева — спокойный, внимательный, без малейшей спешки. — Уделите мне немного времени за чашкой чая.       Приглашение прозвучало как распоряжение, замаскированное под светскую любезность. Возражать не стоило. Место напротив оказалось уже отведено, и это тоже ощущалось сразу.       Кресло тихо шуршало обивкой, когда я сел. Ларк возник у стола так, будто поднялся из влажного воздуха самой оранжереи, разлил чай и исчез так же быстро. В фарфоровой чашке дымился чёрный напиток с тонкой янтарной каймой по краю. Пар поднимался тонкой струйкой, растворяясь в тепле под стеклянным сводом.       — Благодарю, миссис Малфой. Вы хотели что-то обсудить?       Серые глаза чуть сузились.       — Посмотреть, кого моя дочь выбрала в… возлюбленные, — последнее слово далось ей с явным усилием, словно она проглотила кусочек стекла и решила не показывать вида. — Как вам чай?       Чашка легла в пальцы осторожно. У края фарфора запах оказался сложным: терпкий цейлон, немного бергамота, сухой дымок… и под всем этим — глухая, серая нота, липкая, неуместная. Что-то сернистое, ловко замаскированное ароматом. Ещё глубже — резкая зелёная горечь, млечный сок, тропическое дерево со сладким ароматом.       Чашка вернулась на блюдце. Серебряная ложка опустилась в чай. Через пару секунд металл покрылся тусклой бледной плёнкой. Забавно. Такого я, право слово, даже не ожидал.       — Пожалуй, воздержусь. — я поднял взгляд на хозяйку дома. Улыбка получилась вежливой ровно настолько, чтобы не перейти в дерзость. — У меня редкая непереносимость некоторых… добавок.       Кейтлайн издала короткий смешок и сложила веер. Вблизи сходство с Авелин стало ещё мучительнее. Та же форма глаз, тот же изгиб губ. Природа явно работала по одному чертежу. Дальше всё испортили воспитание, привычки и выбор, что считать главным в жизни.       — Значит, талантливый не только на словах, — она подалась чуть вперёд в своём кресле. — Ну и? Что в чашке?       Пар над блюдцем уже истончался. Нос снова уловил ту же гремучую смесь.       — Две основы. Мышьяк с серной примесью. И растительный компонент. Манцинелла, полагаю.       Её губы разошлись в улыбке — первой за весь вечер, и от этого лицо стало не мягче, а опаснее. Так, наверное, выглядел бы лёд, если бы вдруг решил продемонстрировать хорошее настроение.       — Верно. Значит, слухи не льстят тебе, мистер… научный соискатель. — Она легко тронула веером воздух. — Или лучше «мистер Ворон»? Это ведь ты был на балу в июле?       Тон был лёгким, но газетное прозвище она выбрала намеренно. Проверка. Ещё одна. Сколько именно семейство Малфой способно уместить в один вечер, остается только догадываться.       — Я предпочитаю, когда ко мне обращаются без вымышленных имён, — интонация вышла нарочито спокойной, хотя она явно ожидала обратного. — Да. Я танцевал с вашей дочерью на том балу.       — Надеюсь, с тех пор твой вальс стал терпимее.       — Значительно лучше, — у меня дрогнул угол губ. — Авелин меня научила.       В её глазах мелькнуло что-то между раздражением, уколом памяти и брезгливым сожаление. Разбираться не было смысла. Доводить таких людей приятно первые три секунды, а потом они перестают злиться и начинают просчитывать ответ с использованием Непростительного заклинания.       — Вы хотели видеть меня ради этого? — мой взгляд скользнул к чашке с ядом. — Проверить, насколько легко меня отравить?       Тон вышел достаточно ровным для шутки или упрёка. Скорее вопрос, заданный человеку, для которого подобное, вероятно, входит в понятие светского знакомства.       — Это был бы приятный бонус, — Она вскинула светлую бровь. — Но нет. Мой муж уже имел несчастье вести с тобой несколько бесед. А я — ещё ни одной. Считай это проявлением женского любопытства.       Ларк снова возник из воздуха, поставил на стол другой чайник и налил хозяйке новую чашку. На этот раз Кейтлайн отпила без колебаний. Мне он тоже наполнил чашку, но касаться её уже не было ни малейшего желания. Фарфор, яд, улыбка хозяйки — всё слишком хорошо сочеталось между собой.       — Как я понимаю, раз ты однажды просил у Абраксаса разрешения ухаживать за нашей дочерью, то представляешь, как устроен наш мир. И своё положение в нём тоже.       — Представляю. Поэтому и прошу разрешения на брак. Официально.       Прозвучали слишком прямо — вероятно, оттого, что после партии с её мужем сил на осторожные обходы уже не осталось.       Кейтлайн чуть повернула чашку в пальцах, рассматривая тёмную поверхность чая.       — Странно, что Авелин со всей её тягой к бунту, разрушению и дурным импровизациям выбрала такого человека, как ты, — ледяной взгляд скользнул вверх, к стеклянному своду, к влажным теням лиан и ламп. — Кстати, это вторая оранжерея. Первую она уничтожила, когда ей было восемь.       У меня всё же вырвалась невольная усмешка. Картина вспыхнула перед глазами неожиданно красочно: светловолосый ребёнок, горящие глаза, битое стекло, ядовитые растения, восторг от собственного триумфа и полное отсутствие раскаяния. Да, это похоже на Авелин куда больше, чем любой вышитый девичий образ, который её мать наверняка рисовала себе в голове.       — И раз уж ты ценишь порядок и уважаешь формальности, — продолжила Кейтлайн, будто не заметила этой усмешки или решила пока не брать её в расчёт, — то должен понимать, что Авелин лучше вернуться домой.       Внутри всё сжалось так резко, что пальцы сами легли на подлокотник кресла.       — Простите?       — Вы уже пожили где-то в своей глуши, насладились обществом друг друга, обустроили маленький романтический угол, — перечисляла она с толикой пренебрежения в голосе, которую попыталась скрыть за безразличием. Увы, не вышло. — Этого достаточно. Дальше будет проще всё сделать правильно, если Авелин снова поселится здесь. Дома. Там, где ей и положено быть. Как приличной леди.       Скривив губы, она легко опустила чашку на блюдце.       — Хотя, полагаю, часть приличий вы уже отбросили. На это, при желании, можно закрыть глаза. Раз уж ты в любом случае собираешься отвечать за последствия.       Холодная волна прошла вдоль спины. Вот, значит, чего она хочет на самом деле. Не запретить и даже не разорвать. Встроить. Вернуть дочь под эту стеклянную крышу, под правильную форму, где и любовь, и брак, и даже постель допустимы лишь в той мере, в какой вписываются в интерьер мэнора.       — Вы правы, — Я положил ладонь на стол, чтобы голос оставался ровным. — Я намерен нести ответственность за всё, что касается Авелин.       — Прекрасно, — на её лице мелькнуло холодное удовлетворение. — Тогда…       — Но сюда она не вернётся.       Тишина под стеклянным сводом стала плотнее. Где-то наверху тихо звякнула капля о металл. Лицо Кейтлайн осталось неподвижным. Только пальцы на чашке чуть сильнее сжали фарфор.       — Прости?       — Во-первых, потому что не хочет. И я не стану её к этому принуждать. Во-вторых… — воздух в лёгких вдруг показался слишком тёплым, влажным, пропитанным цветами и ядом. Вдох пришлось взять медленнее. — Мне кажется, она уже не считает это место домом.       После этого её пальцы побелели по-настоящему.       — Не считает? — чашка дрогнула у неё в руке. — Место, где она родилась и выросла? Где ей обеспечили комфорт, защиту, положение, будущее? Не считает своим домом?       Вопросы сыпались один за другим, но в них слышалось не только возмущение. Было там ещё и оскорблённое неверие человека, привыкшего считать блага подменой родительской любви.       — Я говорю то, что вижу, миссис Малфой.       Фарфоровая чашка опустилась на блюдце резко, чай плеснул через край.       — Ты берёшь на себя очень многое для человека своего происхождения.       Наконец-то мы дошли до сути. Не дом, не счастье Авелин, не семейное устройство — происхождение. Оно всё равно всплывает в нужный момент, как ржавчина сквозь золочёный орнамент.       Пауза вышла короткой, но необходимой.       — Вероятно, — я не отвёл взгляд от серых глаз. — Но я вряд ли заблуждаюсь. Да, я ценю порядок. Да, мне важно, чтобы всё было правильно. Именно поэтому я и прошу благословения, а не ставлю вашу семью перед свершившимся фактом. Но счастье Авелин для меня важнее любой безукоризненной формы. Если одобрения мистера Малфоя придётся ждать, я подожду. А если нет и если Авелин надоест такое положение дел — мы просто поженимся тайно и…       Её лицо вспыхнуло мгновенно. На один короткий миг в чертах проступило пламя, которое бывает у Авелин в приступах ярости, — только здесь его давно перемешали со злостью, гордыней и убеждённостью в собственной непогрешимости.       — Тайно поженитесь?! — Голос ударил по стеклянному куполу оранжереи и вернулся ко мне уже искажённым. — Да тебе, как я погляжу, вовсе не дорога жизнь?! Ты должен благодарить Всевышнего и мою дочь за то, что ты вообще..!       — Кейтлайн.       Голос Абраксаса вошёл в пространство, как нож в воду. Он стоял в проходе между кадками с редкими орхидеями. Когда успел войти, я не заметил.       — Дорогая, не волнуйся, — Ладонь легла жене на плечо в успокаивающем жесте. — Тебе вредно сердиться… по пустякам.       Кейтлайн резко повернула к нему голову.       — Абраксас, но этот мальчишка…       — Нашему гостю уже пора домой. — его взгляд задержался на мне всего на секунду. — Его там ждут.       Вот это прозвучало точнее всего за весь вечер. Да, в отличие от этого места, там действительно ждут.       — Именно так, — кресло подо мной со скрипом отодвинулось назад. — Всего вам… доброго.       Короткий поклон — и мир рванулся в сторону. Камень оранжереи сменился каменным порогом Фолстона. Сырой ночной воздух ударил в лицо, за спиной скрипнула калитка, в саду качнулась ветка, задев что-то сухое. Я не сразу вошёл внутрь. Несколько секунд ушло на то, чтобы просто постоять в темноте, вспоминая серые глаза матери Авелин.       Странное семейство. Мои родители тоже не относятся к числу людей, о которых принято вспоминать с теплом. Но, по крайней мере, Эйлин ни разу не пришло в голову проверять мои достоинства при помощи фарфора, мышьяка и Древа смерти. На этом фоне её вклад в моё воспитание внезапно приобрёл новые, почти трогательные оттенки.       Пальцы сами потянулись к застёжке мантии. Ткань легла на крючок у двери; только после этого получилось войти в дом окончательно, стряхнув с себя остатки чужого вечера.       — Уже вернулся? — донёсся голос Авелин — живой, чуть рассеянный. — Закончил с заказами?       Из кухни падал тёплый свет. Он ложился на половицы, на лестницу и сразу делал весь дом теснее и проще.       Авелин стояла у стола с закатанными рукавами платья и что-то перемешивала в миске с таким сосредоточенным видом, будто занималась тонкой артефакторикой, а не очередной попыткой договориться с мукой и дрожжами. На столе царил честный кулинарный беспорядок: раскрытая книга, банка с сахаром, яблоки, яйца, полотенце, нож, корица, следы муки на дереве. После удачного эксперимента с пиццей её явно воодушевило само существование теста как магического явления, и теперь она, судя по всему, идёт дальше по списку побед над бытом.       В раскрытой книге значилась шарлотка.       — Да, — ответ вышел суше, чем хотелось, и потому пришлось подойти ближе, словно расстояние могло это исправить. — Клиенты оказались людьми… малоприятными.       Она фыркнула, даже не оборачиваясь, и продолжила размешивать тесто.       — Аристократы?       — Ага.       Только после этого она подняла голову. На щеке белела мука. На губах держалась довольная усмешка. Волосы у виска выбились и слегка завились от тепла кухни. После мэнора с его стеклом, серебром и ядом эта картина подействовала сильнее любого успокоительного.       — Они все такие, Северус. Лучше вообще не иметь с ними дел.       Взгляд задержался на ней, на миске, на неловко разложенных полотенцах, на банках и рассыпанной муке, на этом маленьком домашнем хаосе, который почему-то выглядел надёжнее всей безупречной системы Малфоев. Раздражение в груди шевельнулось вновь, но уже без прежней злости. Да, было бы прекрасно никогда больше не иметь с её родителями ничего общего. Не видеть их, не слышать, не входить в их дом, не позволять им касаться нашей жизни даже краем своих безукоризненных манер.       Жаль только, что такая роскошь нам пока не по карману.

***

      Абраксас опустился в кресло напротив жены и первым делом посмотрел не на неё, а на вторую чашку. Чай давно остыл. Поверхность оставалась ровной, нетронутой, и только серебряная ложка на блюдце побледнела сильнее, чем полагается хорошему серебру.       — Твой любимый яд? — он едва заметно шевельнул бровью. — Не многовато чести для него?       Кейтлайн лениво повела веером, хотя под стеклянным сводом и без того держалось ровное влажное тепло.       — Не многовато. И, к слову, он бы не умер. От такой дозы не умирают. Лежат неделями, теряют цвет лица, жалуются на внутренности и очень долго вспоминают, что в жизни следовало быть скромнее.       Уголок его рта чуть дрогнул. В ядах Кейтлайн разбиралась безупречно. К сожалению, не из любви к науке. Чужая жестокость тоже даёт превосходное образование, если начать достаточно рано и снабдить девочку хорошими наставниками.              — Но он нахал, Абраксас, — Кейтлайн поставила чашку на стол резче, чем заслуживал фарфор. — Абсолютный нахал. Держится так, словно у него отец не маггл и не пьяница, а по меньшей мере член Визенгамота. Да, его мать была благородной. И что с того? Она сама рухнула в грязь. Вышла за маггла. Родила от него ребёнка… — её губы искривились. — Мне неприятно даже думать об этом.       Абраксас бросил на неё косой взгляд, полный утомлённого неодобрения, но спорить не стал. В том, что Эйлин Принц когда-то совершила чудовищную ошибку, он с Кейтлайн был вполне солидарен. От женщины её ума, выдержки и происхождения он ожидал чего угодно — холодности, брака без любви, скуки, любовника на стороне, даже участи старой девы. Но не союза с магглом из промышленной дыры. Судьба, как выяснилось, обладала поистине вульгарным чувством юмора.       И всё же сын, которого следовало бы презирать, вышел до раздражающего крепким. К счастью или, скорее, к несчастью для всех присутствующих, пошёл он вовсе не в отца. В нём слишком явно проступала мать: та же сухая собранность, тот же неприятно прямой взгляд, та же способность сохранять достоинство в обстановке, которая унизила бы большинство людей ещё до первого слова. Даже в шахматы он играл так же — без суеты, бравады и дешёвого желания понравиться. Как человек, для которого сосредоточенность не поза, а естественное состояние ума.       Проигрыш сам по себе Абраксаса не унизил — он давно вырос из возраста, в котором мужчины принимают любой проигрыш за личное оскорбление. Но ему совершенно не понравилось, что мальчишка не растерялся, не дрогнул и не попытался выиграть красивым жестом. Он просто увидел позицию точнее. И добил партию ровно в тот момент, когда Абраксас отвлёкся — для него между шахматной доской и просьбой о руке его дочери не существовало никакой разницы в степени серьёзности. Это было… досадно. И, что ещё неприятнее, достойно уважения.       — Думаю, мы достаточно доходчиво донесли до него одну простую мысль, — произнёс Абраксас, складывая руки на трости. — Жениться им нельзя.       Кейтлайн отвела взгляд к чашке.       — Он просто не знает, что для него сделала Авелин. — Она помолчала. — И для всех нас тоже.       Оранжерея на несколько секунд погрузилась в тишину. В дальнем углу шуршали широкие листья манцинеллы, неподалёку тянулись вверх белые ангрекумы, на соседнем стеллаже тяжело раскрывались тёмно-бордовые орхидеи с густым, пряным запахом. Под стеклянным сводом уже собирались сумерки, и влажный воздух укладывал их между кадками мягкими сиреневыми тенями.       Абраксас медленно провёл пальцем по набалдашнику трости.       — Когда война закончится победой Тёмного лорда, у него появятся иные… заботы. Тогда вопрос свадьбы, возможно, можно будет обсуждать открыто. Сейчас…       — Сейчас он просто убьёт его.       Он не ответил сразу. Кейтлайн подалась вперёд.       — Он сам дал тебе это понять, Абраксас. Пусть и в своей… манере.       Да. Дал. Тёмный лорд, разумеется, не произносил этого прямо. Он вообще редко пачкал речь прямотой, когда речь заходит о вещах неприятных. Вместо этого однажды, за бокалом вина, с той ленивой усмешкой, от которой у разумных людей стынет кровь, заметил, что уважает вкус Авелин и очень надеется, что её избранник окажется человеком полезным и благоразумным. В противном случае, добавил он, любую помеху можно устранить так же, как устраняют ошибку в расчётах: быстро, аккуратно и без излишней сентиментальности.       Абраксас перевёл взгляд на куст тёмных роз у стекла.       — До этого, надеюсь, не дойдёт.       Кейтлайн не отозвалась. Она смотрела в чашку с ядом так, будто та могла показать ей не лицо, а вину. Затем медленно подняла голову.       — Абраксас… — он встретил её взгляд. — Я ужасная мать, да? Настолько, что Авелин… больше не считает Мэнор домом?       Он молчал дольше, чем следовало. В этом и заключался ответ.       — Знаю, — Кейтлайн горько усмехнулась и опустила глаза. — Можешь не стараться. Но разве от неё требовалось так много? Разве ей… трудно было соблюдать установленный порядок? Я ведь… просила о простых вещах. Учись держаться как следует. Говори как следует. Живи как следует. Выбери достойную партию. Не разрушай всё, к чему прикасаешься.       Чашка в её пальцах дрогнула. Тонкий фарфор застучал о блюдце. Абраксас без лишних слов забрал её и поставил на стол.       Откровенно говоря, само слово «порядок» он всегда терпеть не мог. Во всяком случае, в том виде, в каком его понимала Кейтлайн. Для неё порядок означал бесконечное самопринуждение и жизнь по линейке, проведённой чужой рукой задолго до рождения. Порядок Бойдов. Порядок промозглой шотландской усадьбы, где девочек учили держать спину прямой, улыбаться строго отмеренной степенью любезности и терпеть боль без звука. Порядок Элеонор Бойд — женщины, в представлении которой воспитание и дрессировка различались разве что качеством перчаток. Яды, дозы, привычка проверять организм на покорность. Кейтлайн выработала иммунитет почти ко всему, чем её травили в юности. Заодно — и к большей части человеческого тепла.       Даже имя Кейтлайн всегда казалось ему слишком длинным для женщины, которая в молодости умела смеяться так легко, словно ничего дурного в мире в принципе не существует, хоть и пыталась это скрыть. В те годы ему куда больше нравилось короткое, живое «Кейт», вызывающее у неё лёгкое раздражение с румянцем на щеках. Однако оно шло ей куда больше — смягчало резкость, возвращало возраст, в котором она ещё не была до конца собрана в эту ледяную форму. Но за годы брака он так и не приучил себя произносить это вслух. Иногда ему казалось, что чистокровное воспитание калечит не хуже проклятий: просто действует медленнее и выглядит приличнее.       Но ему не хотелось вспоминать ни Бойдов, ни Шотландию, ни саму Элеонор. Всё это, к счастью, давно ушло в прошлое. Только следы их методов по-прежнему жили в жестах его жены, в её словаре и в манере стискивать фарфор, когда мир перестаёт укладываться в аккуратный рисунок.       Абраксас опустил ладонь на стол между ними и взял её руку в свою.       — Ты такая же мать, как я — отец.       Кейтлайн подняла на него влажные глаза. В серых радужках блеснула злость на себя и что-то ещё, куда менее привычное.       — Ты, между прочим, неплохой отец, — она шмыгнула носом и усмехнулась. — Во всяком случае, не худший из возможных.       — Ты мне льстишь, — отозвался он сухой усмешкой, сжав её ладонь чуть крепче в своей. — Я, право, к такому не привык.       На этот раз она всё-таки рассмеялась — коротко, сдавленно, прикрыв рот ладонью. Улыбка ей, как всегда, шла больше всего. Жаль, пользовалась она ею так редко, будто берегла для совершенно исключительных случаев.       — Надо было отдать ему зимние платья Авелин. Те, что она не взяла. Хоть какая-то польза от его визита.       — Он бы не согласился.       — Отчего же?       — Потому что пришлось бы объяснять, откуда они взялись. — Абраксас чуть повёл плечом. — А значит, признаться в визите. Он не смог бы скрыть это от неё и прекрасно это знает.       Кейтлайн устало прикрыла глаза.       — Верно… Неприятный мальчишка. Упрямый, мрачный, вредный. — Она снова подняла на мужа взгляд и скривилась. — А если наши внуки будут как он? Ты можешь это представить, Абраксас?       — Увы, да.       — Отвратительная перспектива.       — Боюсь, иного зятя у нас уже не будет. Авелин выбирает свои привязанности с тем же завидным упрямством, с каким в детстве выбирала катастрофы.       Кейтлайн поморщилась.       — Слово «зять» портит мне настроение.       Он коротко хмыкнул.       — Как и мне.       За стеклом окончательно стемнело. В оранжерее зажглись мягкие магические огни, и белые цветы на дальних стеллажах проступили в полумраке, как маленькие привидения. Кейтлайн посмотрела на нетронутую чашку.       — Всё равно он мне не нравится.       — Аналогично, — приврал Абраксас.       На самом деле мальчишка был ему уже куда симпатичнее, чем можно было произнести вслух. Своей выдержкой. Тем, как оставался безукоризненно вежливым там, где любой другой на его месте давно бы проклял их всех и хлопнул дверью. Тем, как после шахматного мата не позволил себе ни торжества, ни дешёвого самодовольства. Северус был сделан из куда более редкого материала, чем Абраксасу хотелось признавать. И, что тоже имело значение, он не собирался отрывать Авелин от семьи окончательно. За это Абраксас испытывал к нему почти раздражающую благодарность.       — Но только так… — начала Кейтлайн тише, опуская взгляд на его руку, — только так мы сможем… когда-нибудь попросить у неё прощения.       Абраксас посмотрел на жену и слабо улыбнулся. Он и сам надеялся, что однажды Авелин их простит. А до тех пор всем приходилось играть свои роли: ей — Чёрной Розы при Тёмном лорде, им — Малфоев, оскорблённых её выбором и своеволием. Так эту историю было проще удерживать в той плоскости, которую Тёмному лорду неудобно обратить себе на пользу. Так Авелин может жить в своей глуши с этим мальчишкой без лишнего внимания и без опасного чувства, словно ей всё ещё есть что терять здесь.       В доме, где два этажа, подвал, большая ванная, две спальни, кладовка, светлая кухня, гостиная с камином, прихожая, сад с оранжереей и чердак с низкими потолками.       Возможно, дочь и правда довольна таким убранством. Сам Абраксас всё равно считает его не просто скромным, а непозволительно скромным. Почти убогим. Позже, когда всё это закончится, можно будет отдать им юго-восток Уилтшира. Авелин всегда любила там конные прогулки.       — Сможем, — произнёс он наконец.