Позорище

      Следующие месяцы свелись для меня к двум задачам. Во-первых, понять, как научить Реддла перемещению в обскурной форме. А во-вторых — найти крестражи раньше, чем он успеет наводнить ими Британию и другие части света.       С первой задачей, к моему глубокому неудовольствию, дело всё-таки сдвинулось с мёртвой точки. Я разобрала механику своей обскурности, перебрала старые рунические связки, извела несколько листов на расчёты и в итоге вывела формулу, которая хотя бы не конфликтовала с моей магией. Это уже можно считать успехом. Досадным, нежелательным, предназначенным не тому человеку — но всё же успехом.       Со второй задачей картина куда более унылая. Тупик.       Я начала с чаши Пуффендуй и вцепилась в её историю с упрямством, которое обычно не доводит до добра, зато даёт иллюзию контроля. Пришлось поднимать всё подряд: старые родословные, описи коллекций, записи о наследствах, упоминания в мемуарах, заметки антикваров, у которых любой позолоченный кубок немедленно объявлялся великой реликвией. Дело шло медленно и вязко. Часы уходили в пустоту, пользы было с гулькин нос, а раздражение копилось исправно. Впрочем, сдаваться я не собираюсь.       Медальон Слизерина я раскручивала по той же схеме. История владельцев, переход от отца к сыну в семье Мраксов, тёмный провал в цепочке наследования, внезапное исчезновение из записей. Всё, как я люблю: столетия чужой жадности, гордыни и привычки прятать опасные вещи в фамильных шкафах, а потом удивляться последствиям.       На этом фоне по-прежнему приходилось играть роль Чёрной Розы, держать окклюменцию и тренировать его последователей, как в особенно отвратительной версии школьного кружка. К декабрю они так и не смогли меня ранить, что приятно льстит самолюбию и весьма дурно говорит об их боевой подготовке. Впрочем, прогресс у них всё же был. Долохов стал хитрее: начал просчитывать удары на несколько ходов вперёд, а не просто тянуться к чужому горлу. Белла, напротив, сделалась ещё жёстче. В ней и раньше чувствовалась сталь, но теперь к ней добавилась выучка. Крайне мерзкое сочетание, откровенно говоря.       И всё равно — ни одного удачного удара. После той показательной диагностики я отдельно объяснила Реддлу, что Люциус полезнее как стратег. У брата холодная голова, хороший ум и редкий дар заставлять других делать грязную работу с чувством, что им оказали честь. Всё это чистая правда. Однако вместе с этим я вытащила его из роли карателя и хотя бы формально оставила руки чище остальных — насколько вообще уместно говорить о чистых руках среди людей, которые измеряют политический вес количеством чужих трупов.       Люциус, кажется, всё понял. На тренировках он выкладывался ровно настолько, чтобы никто не мог упрекнуть его в саботаже, и так, чтобы не причинить мне вреда даже случайно. Движения — точные, лицо — скучающее, взгляд — пустой. Образцовый сын благородного дома, которого утомила очередная светская обязанность. Ни разу он не попытался ранить меня всерьёз.       Иногда мне казалось, что он вот-вот заговорит. Это читалось по мелочам: по взгляду, который задерживался дольше обычного, по напряжённой челюсти, когда остальные уже расходились, по короткому движению головы в мою сторону — и сразу обратно. Слова явно подступали к самому краю, но там и оставались.       Меня это вполне устраивает. Молчание между нами выглядит уродливо, но надёжным. Пока Люциус ничего не говорит, я могу делать вид, что тоска по нему давно прошла.       На фоне всей этой прелести успела измениться и моя личная жизнь. Женские романы я забросила. В какой-то момент поняла, что следить за графами, вампирами и оборотнями мне уже неинтересно. Куда увлекательнее оказалось возиться с тестом, обжигать пальцы о противень, злиться на жидкое тесто для панкейков и потом испытывать вполне законную гордость, если шарлотка в итоге выходит румяной, а не годной лишь на роль метательного снаряда. С выпечкой у меня дела пошли заметно бодрее, чем с остальной готовкой, так что основные блюда по-прежнему оставались за Северусом. Он, к моему большому счастью, не протестовал.       Вообще, многое между нами стало другим. В его выходные мы просыпались поздно, валялись в постели дольше приличного, пока мой желудок не начинал напоминать о себе с такой искренностью, что игнорировать его было уже невозможно. В одно такое утро я лежала у Северуса на груди, водила пальцем по плотному кремовому конверту и с самым торжественным видом зачитывала:       — Дом Малфой и дом Блэк имеют честь известить вас, что в день летнего солнцестояния состоится бракосочетание Люциуса Абраксаса Малфоя и Нарциссы Блэк.       Я приподняла письмо повыше, прочистила горло и продолжила уже с должным размахом:       — Церемония состоится в Малфой-мэноре в присутствии родных, подхалимов, почитателей, должников и прочих избранных счастливцев, удостоенных чести наблюдать историческое слияние двух древних чистокровных домов.       Грудь Северуса под моим затылком дрогнула. Он лениво перебирал мои волосы, накручивая прядь на палец, и отрывался от этого занятия ровно настолько, чтобы бросить взгляд в письмо.       — Там не совсем так написано. И не рановато ли для приглашения? Сейчас же только январь.       Я хмыкнула и поудобнее устроилась на нём. Его постель уже давно перестала восприниматься как чужая. Да и вообще, я ко многому успела привыкнуть: к тому, что он играет моими волосами, когда задумывается; к его сонному голосу по утрам; к тому, что под боком у него теплее, чем под любым пледом в Фолстоне.       За окном стоял сырой и холодный конец января. Снег успевал полежать красивым ровно полдня, а потом превращается в тяжёлую серую кашу. Мы успели отметить первое совместное Рождество, и оно вышло таким счастливым, что мне временами делалось неловко. Словно за такое количество спокойствия мне однажды выставят счёт с процентами.       Дом я украшала сама и, естественно, перестаралась с омелой. Она висела в дверных проёмах, над лестницей, у камина и, по-моему, в одном месте даже над буфетом, куда я её прицепила уже из чистого азарта. Северус тогда рассмеялся, оглядел весь этот ботанический заговор и заметил, что, если мне хочется его поцеловать, я могу просто подойти и сделать это без посредничества полупаразитического растения. Я же заявила, что так уже неинтересно.       Рождественскую утку мы готовили вместе. Вернее, я честно пыталась участвовать, а Северус спасал праздничный ужин от моего энтузиазма. Утка в итоге не сгорела, дом остался цел, а это уже можно считать маленькой победой. Подарки на этом фоне казались делом второстепенным. Сам праздник и без того был сродни чуду.       Мы гуляли по украшенному Фолстону, дышали морозным воздухом, заходили в лавки и выслушивали местные сплетни в стадии их активного формирования. После того как продавщица в булочной назвала нас молодожёнами, деревня подхватила эту версию с поразительной скоростью. Несколько особенно любопытных пожилых соседок успели поинтересоваться, закончился ли у нас медовый месяц и не стоит ли ждать к осени детского шума. Я смеялась так, что у меня начинали мёрзнуть щёки. Северус в такие минуты делался подозрительно молчаливым и обзаводился красными ушами, которые потом упорно списывал на мороз.       Потом был его день рождения. Он, конечно, заранее попытался отбиться от подарка. Посмотрел на меня с той своей обречённой строгостью и дал понять, что ничего ему не нужно. Я и сама понимала, что раньше было легче: тогда у меня под рукой был кошель с золотом, библиотека Малфой-мэнора и возможность без особых мучений достать Северусу что-то редкое, полезное и вызывающее у него тот особый блеск в глазах, который он старательно скрывает. Теперь приходится быть скромнее.       В итоге я всё-таки купила ему серебряные запонки на деньги Люци и зачаровала их на обнаружение лёгких проклятий. Ничего вызывающего — без рубинов, бриллиантов и прочего аристократического лоска. Он взял коробочку, открыл, провёл большим пальцем по серебру и начал с вполне ожидаемого: «Авелин, не стоило…» — но быстро умолк, когда я положила голову ему на плечо и обняла за предплечье. Малфои задаривают тех, кто им дорог, а он для меня — самый дорогой на свете человек. Формула проста и давно ему известна.       — На самом деле они даже чуть запоздали, — я устроила голову поудобнее и протянула Северусу приглашение. Он взял его свободной рукой, тогда как вторая по-прежнему была занята моими волосами. — Обычно приглашения на подобные свадьбы отправляют за год.       — Какой кошмар, — его глаза пробежались по строчкам. — Ты… хочешь пойти?       Вопрос был разумный. Возвращаться в Уилтшир не хотелось. В Малфой-мэнор — тем более. Но свадьбу Люциуса я пропустить не могу. Гордость гордостью, а брат у меня один. И женится он, надеюсь, тоже не каждую неделю.       — Насчёт званого ужина в поместье не уверена, но на церемонию — точно, — я повернулась к нему и устроила подбородок у него на груди, медленно проводя пальцем по обнаженной коже. — И брат убьёт меня, если тебя не будет. Помнишь, когда ты не пришёл на вечеринку в честь его дня рождения? У нас были все шансы подраться.       — Помню, — он коротко хмыкнул, и уголок его рта дрогнул. — Это были одни из самых сложных переговоров в моей жизни.       Я рассмеялась и ткнулась носом ему в ключицу.       — Ну вот. Так что наше присутствие обязательно.       Северус ещё раз посмотрел в приглашение.       — Тут парадный дресс-код. Думаю, нам нужно будет сходить в салон и выбрать тебе платье…       — Я разберусь, — я сразу уловила ход его мыслей и заранее поморщилась.       Он повернул ко мне голову и посмотрел уже внимательнее.       — В плане?       — Ну… я могу отнести в ателье что-то из того, что есть…       — Но ты не взяла из Мэнора ни одного наряда, — напомнил он ровно, без укора, и всё же достаточно выразительно. — И ты сестра жениха, а значит…       — Да, да, — я закатила глаза и махнула рукой, не дав ему развить мысль до конца. — На меня тоже будут смотреть. Но мне не хочется ничего вычурного…       — Если тебя беспокоит стоимость, то это не…       — Нет.       Вопрос нашего благосостояния для него слишком важный, даже, можно сказать, болезненный. Северус может молча загнать себя работой, варить невозможные зелья до одури и делать вид, что вовсе не падает с ног, лишь бы мы жили хорошо. Меня это трогает настолько, насколько и тревожит.       — Я просто… не очень хочу выделяться. Но, раз ты настаиваешь, я могу… сходить к Елене. Она точно найдёт компромисс.       Под моей ладонью Северус ощутимо напрягся.       — К Ламберте? — он и так знал ответ, но всё равно решил настороженно уточнить. — А они с Адерли… всё ещё вместе?       — Полагаю, что да, — я пожала плечами. — По крайней мере летом она говорила, что они планируют свадьбу. Но думаю… из-за смерти Руфуса Адерли их планы… сдвинулись.       Его взгляд сразу стал серьёзнее.       — Может, тогда тебе не стоит… идти именно к ней? Адерли же… мракоборцы.       — Но Елена — модельер, — я упрямо вскинула голову. — И она — моя подруга. Мы… давно не общались. Я отправлю письмо, но если она откажется, то… я пойму.       Он ещё немного помолчал, потом выдохнул и пригладил мне волосы.       — Хорошо. Но постарайся… не пересекаться с Ричардом.       Я устроилась щекой у него на ключице и крепче обняла.       — Договорились.       Ответ от Елены пришёл через несколько дней. Я ожидала увидеть приглашение в «Три метлы», в крайнем случае — в «Мадам Паддифут», где всё настолько приторно, что даже чай, кажется, подают с намёком на венчание. Вместо этого в письме значилась «Кабанья голова».       Я перечитала строчку дважды. Елена Ламберте, которая морщит нос даже от неудачно подобранной скатерти, назначает мне встречу в заведении, где пол, вероятно, моют из философских соображений, а не из практических — что уже само по себе выглядит дурным знаком. Впрочем, возражать я не стала. Если она выбрала именно это место, значит, на то есть причина и, очевидно, очень веская.       К назначенному времени я трансгрессировала в Хогсмид прямо к «Кабаньей голове». Вывеска покачивалась на ветру с усталой обречённостью, которая очень даже шла этому заведению. Я поправила воротник, плотнее запахнула мантию и вошла.       Внутри пахло старым деревом, пролитым элем и чем-то ещё, чему даже не хотелось подбирать название. За стойкой стоял Аберфорт. Увидев меня, он едва заметно смягчился в лице, и на фоне общего интерьера это уже тянуло на проявление большой душевной теплоты.       — Здравствуй, Авелин, — он чуть приподнял подбородок, опираясь ладонью о стойку. — Пришла навестить старика?       Я подошла ближе, стягивая тёплую шапку и стряхивая с неё редкие снежинки.       — Здравствуйте, — я убрала выбившуюся прядь за ухо и положила шапку на край стойки. — У меня назначена встреча.       Его бровь медленно поползла вверх.       — Странное место ты для этого выбрала, — в бороде мелькнула усмешка. — Здоровье как?       Я невольно улыбнулась. После всех тех месяцев, когда любой разговор о моём здоровье начинался с тревоги и заканчивался чужим тяжёлым молчанием, отвечать на такой вопрос стало даже приятно.       — Уже не жалуюсь, — я подалась чуть ближе и почти заговорщически понизила голос: — И целитель сказал, что я проживу очень-очень долго.       Аберфорт коротко хмыкнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти довольное.       — А парнишка твой?       Я отвела взгляд в сторону, разглядывая трещину на деревянной стойке с интересом, которого та, конечно, не заслуживала.       — Мы помолвлены. И теперь… живём вместе.       Аберфорт издал короткий смешок, но на этот раз мягче. Всё-таки он не такой скряга, каким хочет всем казаться.       — Рад за вас.       В этот момент дверь приоткрылась, и в паб вошла высокая девушка в платке в красный горошек и в тёмных очках, хотя солнца снаружи не наблюдалось даже в теории. Аберфорт покосился в её сторону и буркнул себе под нос:       — Да у меня сегодня аншлаг.       Гостья с явным отвращением оглядела зал, задержалась взглядом на стойке, на тёмных стенах, на столах, которые знавали лучшие времена, и только потом заметила меня. Через секунду Елена уже шла ко мне, чтобы крепко обнять, прижимая к себе, как она делала и раньше. От неё пахло всё так же: дорогими цветочными духами с нотами ландыша и сирени. Даже странно, как этот запах вообще выжил в «Кабаньей голове».       — Вам налить? — Аберфорт нарушил наш трогательный эпизод с деликатностью, которой от него никто и не ждал.       — Думаю, не нужно, — я ответила сразу за двоих, и Ламберте только коротко кивнула, не выпуская мою руку.       Мы устроились за столиком у дальней стены. Платок она не сняла. Очки — тоже. Пальцы то сцеплялись на краю стола, то снова размыкались. Вид у неё был такой, словно даже сидеть спокойно ей даётся с трудом.       Наконец Ламберте выдохнула и посмотрела на меня поверх тёмных стёкол.       — Я рада тебя видеть, Авелин, — голос у неё чуть дрогнул. — Прости, что наша встреча такая… непрезентабельная. Но обстановка… сама знаешь.       — Понимаю, — я едва улыбнулась и опустила перчатки на стол. — Я тоже рада тебя видеть. Была бы тут Цисси, могли бы попить чай и посплетничать.       Она всё-таки усмехнулась и прикрыла рот рукой — старый, знакомый жест, от которого у меня вдруг защемило внутри.       — Только место для этого выбрали бы чуть получше.       Очки наконец отправились на стол. Следом за ними — и платок. Без него Елена выглядела бледнее, чем я ожидала, и как-то взрослее сразу на несколько лет.       — Но если говорить о слухах… это правда? — зелёные глаза внимательно вгляделись в моё лицо. — Ты сбежала из дома? Ради Северуса?       К таким вопросам я уже успела привыкнуть. Версия для публики давно отработана, сглажена и лишена тех деталей, от которых приличные дамы хватаются за сердце.       — Всё так, — я кивнула без лишней театральности. — Родители не дали бы нам пожениться, но мы… вместе. Со свадьбой всё пока сложно… сама понимаешь. Но, если честно, мне и так хорошо.       Елена мягко улыбнулась, потянулась через стол и накрыла мою руку своей.       — Звучит замечательно, Авелин.       Радость на её лице прожила недолго. Улыбка дрогнула и погасла.       — Мы с Ричардом… поженимся в конце весны.       — Здорово, Елена!       Искренность в моём голосе не потребовала усилий. Хоть у кого-то всё должно идти так, как и полагается. Без побегов, Реддла, семейных катастроф и вечной необходимости выбирать между любовью и выживанием.       Она коротко хмыкнула — но этом звуке оказалось больше горечи, чем в иных исповедях.       — Да… После того, что случилось с мистером Адерли… Ричард был разбит. Как и мы все. Я ни на чём не настаивала. Это он решил. Сказал, что нужно двигаться дальше. Что он хочет, чтобы мы поженились как можно скорее. Что он… больше не хочет ждать.       Её рука заметно дрожала, поэтому я провела большим пальцем по тыльной стороне её ладони, пытаясь хоть немного успокоить.       — Я правда рада за вас…       И была. По крайней мере, хотела верить, что у Елены всё ещё может сложиться правильно, без трещин, крови и обязательной платы за счастье. Однако она уже качала головой.       — Но… — светлый взгляд под длинными ресницами опустился в стол. — Мне так жаль, Авелин, я… не могу… отправить вам с Северусом приглашение на свадьбу.       У меня ушло несколько секунд на то, чтобы просто не ляпнуть что-нибудь неуместное.       — А, ну… — я неловко повела плечом. — Я понимаю…       — Но я! — Елена вскинула голову так резко, что выбившаяся золотая прядь упала ей на щёку. — Я сделаю тебе самое лучшее платье на свадьбу Люциуса и Цисси и… костюм для Северуса. Мне ничего не надо…       — Елена, это совсем не обязательно…       — Нет! — она отчаянно мотнула головой, сжала мою руку крепче и заговорила быстрее, сбиваясь на вдохах: — Нет, мне так… так стыдно и неловко перед тобой. Ты, Цисси… Вы мои самые близкие подруги, а я… я не могу. Просто понимаешь… Ричард… он сейчас очень встревожен и… зол. Скоро он официально заступит на службу, потом хочет пройти в отряд специального назначения… Он всех подозревает и… против нашего общения. Поэтому я предложила встретиться здесь и… Прости, мне так жаль…       Вот оно. Мракоборцы начали коситься на всех чистокровных аристократов разом, однако в этой игре всё ещё остаются в меньшинстве. Реддл давно пустил корни в Министерство и теперь методично вычищает неудобных людей, как это уже случилось с Руфусом Адерли. Министр Гарольд Минчум пытается задушить заразу, пока та не сожрала всё здание вместе с фундаментом, но выходит у него, надо признать, скверно. Новый глава отдела магического правопорядка, Барти Крауч, человек идейный и уже продвигает проект, по которому мракоборцам разрешат использовать Непростительные при задержании и на допросах. Война вошла в тот этап, когда приличия ещё делают вид, что существуют, но все уже понимают, что их скоро добьют. Министерство всё больше напоминает крысу, загнанную в бочку, куда медленно льют воду.       А Елена сидела напротив и едва не плакала из-за того, что не может пригласить меня на свадьбу. На этом фоне мировая история выглядела особенно омерзительно.       — Всё в порядке, Елена, — голос пришлось сделать мягче, иначе она сейчас разрыдается прямо здесь, а мне потом ещё объяснять Аберфорту, почему у него в пабе рыдают благородные девицы. — Мы… сможем общаться, когда всё закончится. Я покажу вам наш с Северусом дом… У нас скромно, но мило.       Она шумно шмыгнула носом и подняла на меня глаза, уже блестящие от слёз.       — Я очень надеюсь на это, Авелин, — на губах появилась слабая улыбка. — А наряды… я всё равно сошью их для вас бесплатно. Будет подарок. На помолвку.       Спорить с Еленой было бесполезно. Когда она входила в это своё самоотверженное состояние, отговаривать её примерно так же продуктивно, как просить ливень не падать на крышу.       — Хорошо…       Однако договорить я не успела.       — Елена.       Голос Ричарда прозвучал рядом так внезапно, что у меня внутри всё оборвалось. Он словно вырос из полумрака между столами — высокий, собранный, с тем же безупречным лицом, на котором уже нет ни тени прежней мягкости. Его пальцы сразу легли Елене на запястье, и он без резкости, но твёрдо отвёл её руку от моей. Ламберте вздрогнула всем телом.       — Ричард… — имя сорвалось у неё почти шёпотом; она побледнела так заметно, что даже в тусклом свете паба это бросилось в глаза.       Тёмно-зелёные глаза Адерли остановились на мне. Холодные. И абсолютно чужие.       — Мы уходим, — он не повысил голос, но в этом было столько жёсткости, что у меня по спине прошёл неприятный холодок. — Сейчас.       Стул скрипнул о пол, когда я поднялась вслед за ними.       — Ричи, послушай… — слова нашлись раньше, чем смысл.       — Не надо, Авелин.       Он оборвал меня сухо и коротко, как отсекают нитку ножом. Затем перевёл взгляд на Елену.       — Подожди меня за дверью.       Она сжалась, словно от удара.       — Но Ричард…       — Пожалуйста.       Всего одно слово. Без грубости, но в таком тоне, который не оставлял пространства ни для спора, ни для надежды. Ламберте поджала губы, бросила на меня быстрый, виноватый взгляд и всё-таки послушалась. Подхватила платок, очки и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга. За стойкой негромко звякнуло стекло. Где-то в углу скрипнул табурет. Аберфорт, к его чести, в нашу сторону даже не смотрел.       — Ричард, я понимаю…       Он качнул головой.       — Нет, ты не понимаешь, — в его тоне не было ни злости, ни тепла. Только усталость, доведённая до предела. — Поэтому я попрошу тебя прямо, Авелин. Не приближайся к моей семье. Ни сейчас, ни в будущем.       Горло сжалось от странного бессилия. И это говорил Ричард Адерли. Тот самый Ричи, который годами сидел рядом со мной за столом Когтеврана, таскал в гостиную статьи про мракоборцев, а потом с горящими глазами пересказывал подвиги отца так, словно речь шла не о службе, а о рыцарском ордене. Тот самый мальчик, что верил в правильные вещи с такой искренностью, что рядом с ним даже чужой цинизм на минуту выглядел вульгарно. И теперь он стоял передо мной с лицом человека, который уже мысленно вычеркнул меня из числа тех, с кем можно дышать одним воздухом.       — Но…       Он сделал шаг ближе. Между нами осталось всего ничего, и от этого почему-то стало ещё хуже. От его привычной собранности теперь веяло только холодом и… ненавистью.       — Среди мракоборцев есть слух, — он понизил голос, и от этого каждое слово стало только тяжелее, — что Тот-Кого-Нельзя-Называть поставил подле себя сильную, но очень молодую волшебницу. Из чистокровной семьи. Со светлыми волосами.       Сердце ударило в грудь так резко, что на секунду мне показалось — он тоже это услышал. Взгляд Ричарда скользнул по моим волосам и вернулся к лицу.       — Никого не напоминает?       Во рту стало сухо. Быстрого ответа у меня не нашлось.       — Да, под это описание подойдёт не одна девушка, — он криво усмехнулся, и усмешка вышла хуже любого обвинения. — Но я знаю тебя, Авелин, уже много лет. И знаю, что ты талантливее, чем все о тебе тогда думали. И знаю, что ради своих близких… ты можешь пойти на всё.       На последней фразе он сделал паузу. Короткую. Достаточную, чтобы меня прошило насквозь.       — По-хорошему, я должен доставить тебя на допрос прямо сейчас и получить за это звание. Но я этого не сделаю. Поэтому просто прошу тебя: не попадайся мне на глаза и не подходи к Елене.       Пальцы сами сжались в кулаки, но не для удара. Скорее чтобы сдержать подкатывающие слёзы.       — Ричард, ты не понимаешь…       — Я всё понимаю, Авелин, — он отступил на шаг, и эта маленькая дистанция ударила больнее прежней близости. — И я не хочу однажды вести под трибунал Визенгамота и отправлять в Азкабан ни тебя, ни… Северуса.       У меня внутри всё похолодело.       — Он не…       — Авелин.       На этот раз в моём имени не было даже намёка на прежнего Ричарда. Только просьба замолчать. Или приказ. Разница уже не уловима.       — Не надо. Я надеюсь, мы… поняли друг друга. Мне жаль, но… прощай.       Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Я осталась стоять посреди «Кабаньей головы» с комом в горле и ладонями, которые никак не хотели разжиматься. Воздух в пабе вдруг показался тяжёлым и более затхлым, чем до этого. За дверью мелькнула тень Елены, потом обе фигуры растворились за мутным стеклом.       Нет, он просто не понимает. Когда всё закончится, когда я убью Реддла, когда весь этот кошмар наконец рухнет, Ричард всё поймёт. Обязан понять. Похоже, скоро эта мысль действительно станет моей вечерней молитвой. Или мантрой. Или единственным способом не сойти с ума.       А пока приходилось возвращаться к моему «любимому» занятию — тренировать Пожирателей смерти и не содрогаться от отвращения прямо в процессе.       После разговора с Ричардом это удовольствие заиграло новыми красками. Вернее, окончательно лишилось даже тех жалких остатков внутренней логики, которыми я ещё пыталась себя кормить. Стоило встать напротив них, поднять руку, раздать замечания, поправить стойку, траекторию, темп — и в голове сразу всплывало: я одна из них. И от этого на языке неделями держался один и тот же привкус: металлический, горький, до боли унизительный.       Последняя тренировка вышла особенно мерзкой. Сначала всё шло как обычно. Белла лезла напролом с той своей голодной яростью, которую теперь уже умела направлять точнее. Долохов, напротив, работал холоднее — без прежней топорной прямоты, с расчётом, с попыткой заставить противника ошибиться самому. Рабастан опять слишком увлёкся эффектностью. Родольфус держался собраннее, но и в нём было что-то неприятно механическое, как в отлаженном пыточном инструменте. Люциус, по обыкновению, исполнял роль образцового участника процесса: достаточно внимательный, достаточно старательный, достаточно бесполезный в том единственном смысле, который был мне нужен.       Когда я уже собиралась заканчивать, Антонин вдруг выпрямился, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и с каким-то почти мальчишеским самодовольством бросил:       — Кстати, мисс Малфой, Пруэтты всё-таки оказались не такими уж грозными. Шума было больше.       На секунду мне показалось, что я ослышалась.       — Что?       Он даже хмыкнул, польщённый моим вниманием.       — Гидеон и Фабиан Пруэтт. Упрямые были, ничего не скажешь. Но в конце концов и они легли. Грязновато вышло, правда, — он повёл плечом с почти довольной небрежностью. — Зато эффективно.       Он ждал. Это было видно по приподнятому подбородку, по тяжёлому, самоуверенному блеску в глазах, по тому, как он чуть подался вперёд. Ждал похвалы. Одобрения. Хоть какого-то знака, что его подвиг — если это слово вообще применимо к мяснику, хвастающемуся бойней, — замечен и оценён.       В груди у меня всё сжалось так резко, что стало трудно вдохнуть.       Пруэтты. Чужие имена, которые за последние месяцы превратились в бесконечную похоронную процессию. И каждый раз одно и то же: сначала кто-то из них говорит об убийстве с гордостью, потом я стою перед ним, держу лицо и чувствую, как вина подступает к самому горлу. Тягучая, липкая, живая. Хотелось вцепиться Долохову в лицо. Хотелось разбить ему рот о ближайшую колонну. Хотелось, чтобы он хоть раз в жизни посмотрел на себя со стороны и понял, что именно из него выросло.       Вместо этого я медленно переплела пальцы за спиной, чтобы он не увидел, как дрожат руки.       — Насколько чисто ты сработал, покажет только время, — голос у меня вышел ровным, и от этого захотелось возненавидеть себя ещё сильнее.       Долохов довольно хмыкнул. Принял это за похвалу. Ну конечно.       Честно говоря, я вообще никого из них ни разу не хвалила — даже в тех редких случаях, когда с академической точки зрения прогресс был очевиден. Впрочем, часть из них всё равно начала относиться ко мне с каким-то уродливым подобием почтения. Все, кроме Лестрейнджей. Но их почтение, если уж на то пошло, я и правда видала в гробу.       Тренировку закончила быстро. Без обычных дополнительных замечаний. Просто отпустила их взмахом руки, и «ученики» начали по одному исчезать с площадки. В воздухе ещё держался остаточный запах магии, влажного камня и чужого пота, когда ко мне приблизился Гектор Ламберте.       Он двигался медленнее остальных, привычно опираясь на трость. Лицо, как всегда, спокойное, вежливое, чуть усталое. В нём было что-то почти неуместно цивилизованное для человека, который уже давно перешёл на ту сторону, где хорошие манеры только подчёркивают степень внутреннего разложения.       — Мисс Малфой, — он слегка склонил голову. — Могу я вас задержать? Буквально на пару минут.       Я перевела на него взгляд без особого интереса.       — Вы хотели что-то спросить по своей технике?       — Не совсем.       Пальцы на рукояти трости сжались крепче. Ламберте отвернулся к окну, за которым тянулся сырой зимний вечер, и после короткой паузы произнёс:       — Мисс Малфой, вам… хорошо знаком Ричард Адерли?       Вопрос ударил неприятно точно. С того разговора в «Кабаньей голове» прошёл почти месяц, а осадок от него до сих пор жил где-то под рёбрами. Стоило услышать его имя — и внутри сразу что-то напрягалось, как тетива.       — Мы учились вместе, — мой голос не выдал ничего лишнего. — Почему вы спрашиваете?       Ламберте не обернулся.       — И какой он человек? — он чуть повёл головой, разглядывая что-то за стеклом, хотя смотреть там было решительно не на что. — Вы считаете его достойным?       Вот тут я удивилась уже по-настоящему. Не самим вопросом даже — его направлением. Он спрашивал о женихе своей дочери. Спрашивал у меня — её подруги. Спокойно, чуть отстранённо, как будто не потерял права участвовать в её жизни, как будто между ним и Еленой всё ещё существовала какая-то нить, которую невозможно перерезать войной, скандалом и позором.       И, видимо, так оно и было. Ему не всё равно. С кем она будет. В чьи руки попадёт. На кого станет смотреть за завтраком. Чьих детей однажды будет носить под сердцем. Всё это по-прежнему имеет для него значение, хотя самой возможности быть рядом у него давно нет.       — Он… благородный, честный, верный, — слова дались легко, потому что лгать тут не приходилось. — Вполне достойный мужчина, который сделает всё ради своей семьи.       Ламберте медленно повернулся ко мне. На его лице появилась усталая усмешка — не весёлая, не ядовитая, а какая-то выцветшая.       — Вот как. Благодарю вас, мисс Малфой.       Трость тихо стукнула о камень.       — А позволите… дать вам совет?       Бровь у меня сама собой поползла вверх.       — Попробуйте.       Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем требовала вежливость.       — Вам следует помнить, что в борьбе за счастье проливается кровь, — голос у него оставался тем же мягким, излишне любезным. — И отбросить сожаления.       Я криво усмехнулась. Здравые слова. Даже в каком-то смысле правильные. Если забыть, кем именно они произнесены. Пожирателем смерти. Убийцей. Человеком, который ухитрился потерять всё, что имел, и теперь раздаёт философские советы о цене счастья, словно ещё сохраняет моральное право на подобные разговоры. Смешно.       — И сколько литров чужой крови стоит ваше счастье, мистер Ламберте?       Он усмехнулся в ответ — без раздражения и обиды. Почти с облегчением.       — Не знаю. Я так и не смог сторговаться с судьбой. Поэтому… отдам ей столько, сколько смогу.       На секунду мне стало по-настоящему мерзко от того, с какой честностью он это произнёс. Человек, утративший всё ради слепых убеждений, стоял передо мной и советовал убивать без сожалений. Мир и правда сорвался со своих этических рельс и катился вниз с удивительным чувством внутренней правоты.       — Я предпочитаю сама называть цену, — я уже подняла руку для трансгрессии. Дома меня ждали ещё не освоенный рецепт шоколадного печенья, Северус и другие прелести нормальной жизни без флёра чужих пороков. — До свидания, мистер Ламберте.       Он чуть склонил голову.       — Прощайте, мисс Малфой.       Сильно возмутить меня эта риторика, если честно, не смогла. У Лестрейнджей убеждения грязнее, громче и воняют намного сильнее. Но спустя две недели Гектора Ламберте без суда и следствия отправили на пожизненное заключение в Азкабан, поймав с поличным после убийства старшего брата — Даррена Ламберте, второго заместителя Министра Магии. На этом его торг с судьбой закончился. И, как это обычно бывает, не в его пользу.