Позорище

      Исчезновение Гектора Ламберте никого не ранило. В ближнем кругу чудовища вообще не водилось привычки скорбеть по выбывшим. Сам Реддл в этом смысле тоже остался верен себе — ни траура, ни мрачных пауз, ни ритуального уважения к человеку, который годами делал за него самую грязную работу. Ламберте был полезен. Потом его поймали. На этом всё и кончилось.       К апрелю я закончила формулу, имитирующую моё перемещение в форме обскура. Работа вышла отвратительная. Пришлось разбирать собственную магию по косточкам, снимать с неё всё живое и оставлять один сухой каркас — достаточно надёжный, чтобы Реддл мог втиснуть в него себя любимого.       В тот вечер он ждал меня в одном из дальних залов загородного особняка Сигнуса и Друэллы Блэк. Из камина тянуло жаром, в воздухе стоял запах воска и старой магии. Реддл на этом фоне смотрелся органично: он сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и лениво водил пальцем по подлокотнику. Я вошла, прикрыла за собой дверь и остановилась напротив.       — Закончила? — его взгляд скользнул по моему лицу, по рукам, задержался на долю секунды дольше положенного. У него это заменяло прикосновение. Мерзкая привычка.       — Основа та же, что у моей формы, но без живой оболочки. Без… лишних особенностей, — последнее слово я специально выговорила ровно, не дав себе удовольствия вложить в него яд. — Вектор задаётся до перехода. Магия собирается в наружный поток, тело следует за ним, удерживаясь на стержне заклинания.       На безупречном лице мелькнула самодовольная усмешка.       — Говоришь об этом так, словно объясняешь мне рецепт пирога.       — Пироги у меня тоже неплохие.       Реддл издал короткий смешок, поднялся с кресла и протянул руку. Я вложила в его ладонь пергамент, а он, едва пробежавшись глазами по рунам, вернул его обратно.       — Приступай.       За эти месяцы я уже успела возненавидеть это слово, но лишь молча вытянула руку. Магия отозвалась сразу — вязким тёмным напором под кожей. Она узнавала его раньше, чем мне того хотелось. Я направила поток в него, чувствуя знакомое, липкое опустошение в груди, когда часть силы уходит в чужое тело без добровольного согласования с разумом.       Реддл прикрыл веки, вдохнул, расправил пальцы. Воздух в комнате качнулся. Пламя в камине просело, словно кто-то прижал его ладонью. Одну безопасную секунду ничего не происходило, затем вокруг его плеч и рук поползла чёрная дымка — сперва тонкая, рваная, потом плотнее, гуще, с блеском сырой сажи. Она обвила его тело и стянулась в сгусток. Через миг кресло у окна опустело.       Чёрный дым рванул через зал. Он не плыл, не клубился красиво для впечатлительных идиотов. Он именно рванул — резко, с хищной точностью, пересёк комнату и собрался у противоположной стены, у высокого книжного шкафа. Там тьма дрогнула, вытянулась вверх, и Реддл вышел из неё уже в человеческом облике, как из распоротой завесы. Пара книг с верхней полки соскользнула вниз. Одна ударилась об пол корешком, но он даже не посмотрел.       Я опустила руку, пряча в кулак дрожь пальцев. Реддл медленно повернул голову в мою сторону. В его глазах стояло удовлетворение, от которого любая нормальная душа захотела бы отмыться.       — Ещё раз.       На второй попытке он прошёл половину зала быстрее. На третьей дым лёг ровнее, без рваных краёв. На четвёртой исчез у камина и возник у двери с плавностью, от которой у меня по спине пошёл холодок. Так выглядел прогресс. Чужой, опасный и выращенный моими же руками.       — Мне нравится, — он стряхнул с рукава невидимую пыль и снова посмотрел на меня.       Я склонила голову, ведь на большее меня бы не хватило. В такие минуты особенно отчётливо чувствовала, что Чёрная Роза — это просто дорогой ошейник. Изящный, редкий, с хорошей гравировкой. Но всё равно ошейник, который я пока что не могу с себя снять.       Реддл подошёл ближе, и мне пришлось подавить привычку машинально отступать назад. В полумраке зала его лицо казалось бледнее и холоднее, чем при свете дня, словно он только-только покинул свой склеп, чтобы испортить мне вечер очередной «гениальной» идеей.       — Замена Ламберте нашлась быстро, — произнёс он с лёгкой насмешкой, как если бы обсуждал расторопность поставщиков эльфийского вина. — Новый ученик уже ждёт тебя в восточном зале.       — Новый?       — Именно, — он провёл пальцем по спинке кресла и лениво добавил: — Думаю, тебе будет… любопытно.       Я кивнула и вышла, не удостоив его лишними расспросами. Коридоры особняка тонули в сумраке. Под подошвами пружинила тёмная дорожка, на стенах тянулись портреты чужих предков с брезгливым выражением, какое у всех аристократов становится наследственным раньше цвета глаз. Из-за закрытых дверей не доносилось ни голосов, ни музыки. Дом затаил дыхание. Или просто привык служить фоном для вещей, о которых не принято говорить вслух.       Дверь восточного зала я толкнула уже с собранным и нарочито спокойным лицом. И всё же на пороге задержалась на лишний вдох. Среди знакомых лиц обнаружилось ещё одно.       Регулус Блэк сидел рядом с Люциусом и смотрел на меня с живым, горящим выражением. Память тут же вытащила из пыли десяток старых картинок разом: тёмный мальчишка под столом на скучном приёме, сбитая набок бабочка, украденные с подноса тарталетки, его смех в оранжерее, когда мои лианы полезли не в ту сторону и облили Беллу слизью, и странное признание в чувствах на рождественском приёме.       И вот — он сидел здесь. В одной комнате с Беллатрисой, Долоховым, Лестрейнджами, Эйвери, Розье, Мальсибером — со всей этой отборной коллекцией человеческого брака, — и в глазах у него прятал восторг. У меня внутри неприятно натянулись остатки совести.       Регулус тут же подался вперёд. Уже собирался встать, уже раскрыл рот для привычного приветствия — наверняка выдал бы что-нибудь в духе старых времён, словно мы столкнулись на семейном ужине, а не в логове людей, для которых чужая жизнь стоит дешевле хороших перчаток. Но Люциус среагировал раньше — ладонь легла ему на предплечье и сжалась ровно настолько, чтобы тот остался на месте, хотя сам брат даже не повернул головы. Регулус осёкся. Моргнул. В глазах мелькнуло замешательство, за ним — быстрая, умная догадка. Он медленно выпрямился и уже смотрел на меня иначе. Серьёзнее и взрослее.       Значит, вот к чему мы успели прийти. Реддл решил больше не ждать, пока мальчики дорастут до официального права пачкать руки. Начал стягивать к себе наследников старых домов заранее, ещё со школы, чтобы никто не питал вредных иллюзий о независимости. Чтобы в нужный момент можно было сжать пальцы на любой шее — через сына, брата, будущего главу рода. Очень практично, надо отметить. И очень в его духе.       Я прошла вперёд, обвела их взглядом и остановилась там, где обычно. Речь выучила ещё ночью, лёжа без сна и глядя в потолок. Слова не нравились мне тогда, не нравились и сейчас. Но роль следовало отыграть чисто.       — Новые лица взамен старых.       Эйвери сразу подтянулся, Мальсибер свёл колени плотнее, Беллатриса откинулась на спинку кресла с уже готовой усмешкой на губах. Братья Лестрейнджи переглянулись. Долохов лениво повёл плечом, всем видом показывая, что к чужим ошибкам он отношения не имеет и вообще неуловим по определению. Я медленно перевела взгляд с одного лица на другое.       — История с Ламберте должна стать уроком для каждого в этой комнате. Берите только то, что способны унести. И не тащите за собой остальных, если вдруг надорвались. Ламберте проявил преданность высшей пробы. Не назвал ни одного имени. Хотя знал каждого из нас.       На последних словах я позволила паузе лечь чуть тяжелее. Эйвери закивал первым, с привычной готовностью умного комнатного пса. Мальсибер подхватил через секунду, более сдержанно, но с тем же выражением лица: да-да, мы всё поняли, мы впечатлены, мы сделаем выводы. Беллатриса фыркнула и отвела глаза — сам факт, что я открываю рот в её присутствии, уже считался личным оскорблением её тонкой натуры. Род наклонился к брату на пару дюймов; между ними мелькнула быстрая тень усмешки. Долохов закатил глаза — едва заметно, лениво, с безмолвным убеждением записавшего себя в бессмертные.       А Регулус сидел прямо и слушал меня так внимательно, что от этого становилось ещё противнее. Он впитывал происходящее всерьёз. Как урок. Как входной билет. Как нечто, к чему хотел иметь отношение. Я стиснула пальцы за спиной до боли, не желая разжимать.       — Начнём. Регулус, к барьеру.       Он вскочил сразу, точно только этого и ждал. В глазах вспыхнул азарт — живой, молодой, опасно уместный для той публики, в которую его сегодня привели.       Долохов лениво потянулся в кресле и криво усмехнулся.       — Блэк, присоединяйся к нашей маленькой игре.       Регулус вскинул бровь и перевёл на него взгляд.       — Какой именно?       Родольфус подался вперёд, сложив пальцы домиком.       — Тот, кто ранит Авелин Малфой во время тренировки, получит награду от самого Повелителя, — и снова едкий акцент на имени.       На лице Регулуса мелькнуло нечто очень человеческое и очень неуместное для этой комнаты. Смятение, что он тут же постарался пригладить его привычной собранностью. Ранить меня он, естественно, не хотел бы. Зато всегда хотел другого — показать себя. Выйти вперёд. Дать Реддлу повод запомнить его не как младшего Блэка при старших родственниках, а как фигуру, у которой есть вес.       Мерзкое, но узнаваемое желание. Я видела его уже много раз. На разных лицах, под другими фамилиями. Просто у Регулуса оно пока ещё не успело застыть в форму, лишенную прежнего аристократического благородства.       — Бей первым. Сперва диагностика.       Он шагнул на площадку без суеты. Палочку поднял тем выверенным движением, что в чистокровных семьях, кажется, передаётся с молоком матери и угрозами наставника. Стойка сразу выдала школу старой аристократии: закрытый корпус, экономный разворот плеч, никакой любви к дешёвым эффектам. Люциус двигался так же. У них в своё время был один и тот же дуэльный тренер — сухой, желчный тип с руками пианиста и садистской верой в дисциплину. Регулус тогда ещё путался в шагах, злился и краснел. Теперь от того мальчишки остались разве что горящие глаза.       Первое заклинание он пустил без предупреждения — резко, но чисто. Я отвела его одним движением кисти. Второе пошло сразу следом, уже с заходом в сторону, проверяя, насколько быстро я перестраиваюсь. Умно. Третье лёг в связке с первым. Вот это уже было интереснее.       Я не торопилась заканчивать. Дала ему ещё несколько минут. Пусть развернётся, покажет рисунок боя, а не набор выученных жестов. Регулус вошёл во вкус быстро. Магия у него шла ровно, без захлёба, без желания ослепить зал собственной гениальностью. Хорошая школа. Хорошая память тела. И одна очень предсказуемая слабость: он всё ещё рассчитывал, что противник будет играть по правилам той среды, где его учили.       На четвёртой связке я сместилась влево и разрезала её пополам коротким контрчаром. На пятой дала ему дойти до конца, позволив поверить, что темп держится у него в руках. На шестой выбила палочку. Она ударилась о камень и отлетела к самому краю барьера.       — Достаточно.       Регулус застыл на долю секунды, потом лицо у него расплылось в такой искренней улыбке, что это на миг вообще перестало вязаться с окружающей обстановкой. Он поднял палочку, выпрямился и поклонился — низко, с одной рукой за спиной и другой у груди, как на старых семейных приёмах, где взрослые умиляются хорошим манерам детей и уже мысленно прикидывают, как бы их потом выгоднее женить.       — Благодарю, Чёрная Роза, — он обратился с таким почтением в обращении, что захотелось скривиться.       Беллатрису тут же согнуло от смеха, разорвав тишину момента.       — Малыш Рег, а достоинство ты где обронил? — её звонкий голос ударился о глухие стены комнаты. — Растаял после одной дуэли?       А он даже головы в её сторону не повернул. Стоял и смотрел на меня со сосредоточенным ожиданием, которое я помню ещё с детства: ну, давай, говори. Разноси. Я слушаю.       Я медленно прошлась вдоль барьера, давая всем в комнате ещё пару ударов сердца на молчание.       — Рука у тебя хорошая. Темп — тоже. Но ты ведёшь бой так, словно второй участник обязан уважать красоту связки. Не обязан. — Я кивнула на то место, где секунду назад рассыпалось его последнее заклинание. — Эту серию мракоборец разломает сразу. Даже средний. Особенно средний — у них уже достаточно опыта и вполне набитая рука на такие вещи.       Регулус чуть склонил голову, не споря.       — Ты оставляешь паузу перед переходом на второй контур. Маленькую, но она там есть. Её хватает, чтобы влезть между чарами и выбить тебе ритм. Ещё ты высоко держишь защиту. Привычка дуэльного зала. Красиво, благородно и бесполезно, если против тебя человек, которому плевать на благородство и которому через месяц, возможно, разрешат Непростительные.       По комнате прошёл едва уловимый сдвиг внимания — эту тему я подбросила не случайно. Пусть переваривают.       — Когда мракоборцам официально дадут право работать без оглядки на приличия, ваше главное преимущество начнёт гнить прямо в руках.       У Регулуса дрогнули ноздри. Не от обиды — от внутреннего усилия запомнить каждое слово и сразу приложить его к себе.       — Ещё раз через неделю. Если к тому моменту не разучишься думать, выйдет толк.       Он кивнул — уже серьёзнее, но с тем же внутренним блеском.       Дальше всё пошло по привычной колее. Один за другим они выходили на площадку и отрабатывали на мне свои новообретённые таланты, надежды и комплексы. Я отбивала. Уходила. Ломала ритм. Сбивала темп. Подставляла ложные окна, чтобы посмотреть, кто клюнет первым. Закончить бой одним Экспеллиармусом уже давно перестало быть роскошью. Они научились ловить простые решения на подлёте. Приходилось импровизировать, резать их связки на части, смещаться, менять высоту, работать короче и грязнее, чем хотелось бы.       Эйвери по-прежнему переоценивал эффектность. Долохов, напротив, становился собраннее. В нём теперь было меньше тупого напора и больше неприятной изобретательности. Это раздражало. Значит, учится. Значит, в следующий раз придумает что-нибудь ещё.       Беллатриса, конечно, осталась верна себе. Когда её время выходило и я останавливала бой, она ещё успевала вбросить одно лишнее заклинание — с той подлой, почти радостной поспешностью, какая бывает у людей, для которых нарушение правил и есть любимое правило. Раньше меня это бесило. Теперь вызывало только усталое желание однажды вбить ей в лоб что-нибудь поучительное и тяжёлое. Одну такую выходку я встретила щитом и даже не удостоила её взглядом. Это задело Беллу сильнее любого ответа.       К концу тренировки воздух в зале стал густым от магии. Над камнем тянуло гарью. У меня ныло правое плечо, по позвоночнику ползла знакомая тяжесть. Зато они разошлись довольные — кто собой, кто моими замечаниями, кто одной лишь надеждой когда-нибудь всё-таки пустить мне кровь.       Параллельно со всей этой гадостью я продолжала копаться в крестражах и в самой неприятной из смежных тем — в строении души. Книга, прихваченная мной из Малфой-мэнора в ночь побега, всё-таки принесла пользу ровно настолько, чтобы я перестала блуждать в темноте на ощупь и начала блуждать с конспектом в руках. Термины выстроились в более или менее приличную систему, старые рунические пометки обрели смысл, несколько теоретических связок даже удалось увязать между собой без внутреннего желания швырнуть всё в камин.       А дальше — начиналось болото. Я исписывала пергамент за пергаментом, выводила руны до рези в глазах, сводила структуры душ с формулой обскурности, искала точки соприкосновения, проверяла, где возможен перенос, где — расщепление, где — удержание. Стол покрывали аккуратные столбцы, круги, связки, стрелки, примечания на полях. Целый сад умных мыслей. Беда заключалась в том, что все они так и оставались текстом. Мёртвым. Послушным. Без искры, без перехода в настоящее заклинание.       С Чёрной меткой дело шло живее, ведь эту дрянь я приговорила уже давно. Просто до недавнего времени у меня не было ни сил, ни достаточного количества злости, чтобы заняться ею всерьёз. Теперь нашлось и то и другое. По ночам, когда Северус засыпал, я осторожно сдвигала рукав его рубахи и подолгу разглядывала Метку. Сначала глазами. Потом магией. Потом снова глазами, уже зная, куда смотреть.       Она не была простым рисунком на коже. Любой дурак видит череп, змею и чужую дурновкусную символику. Настоящая мерзость сидела глубже. Метка прорастала в ткани, цеплялась за сосуды, въедалась в кровь, как яд, чьё действие растянули на годы ради эстетического удовольствия. В ней чувствовалась живая тёмная воля — злая и терпеливая. Клеймо дышало чужим правом на его тело, что я и собиралась выдрать с корнем.       Черновую формулу я всё-таки вывела и записала в дневник.       Снять чары метки ВДМ.       Сделать надрез в самом центре змеи клинком, освещённым белой магией.       Найти то, во что обратится тёмная энергия.       Высосать зло из крови испытуемого с помощью очищающих чар (стр. 45)       Избавиться от предмета с тёмной силой.       P. S. Предмет должен быть относительно живым.       Expiarent sanguinem meum, nisi, anima mea, in nomine universalis       Однако у меня не имелось артефакта белой магии, ибо такие вещи не валяются под ногами, не пылятся в первой попавшейся антикварной лавке и вообще не спешат в руки людям вроде меня. Впрочем, здесь хотя бы виделось направление. Смутное, с намёком на чужую добродетель, но направление.       Вторая проблема сидела куда глубже и потому действовала на нервы сильнее. Как убедить Северуса избавиться от Метки, не вывалив перед ним всё остальное? Как объяснить необходимость процедуры, от которой он, вероятно, захочет отмахнуться, если услышит только половину правды? Там не выйдет провернуть всё исподтишка. Надрез, очищающие чары, вытягивание тёмной дряни из крови — такое не делают между первым и вторым за ужином. Он сразу все поймёт.       Северус всё ещё не погружен в дела Пожирателей полностью. Он посещал собрания. Варил сыворотку правды. Думал, что я не замечаю ни новых ингредиентов, ни чужих заказов, ни того, как у нас внезапно перестали заканчиваться деньги в самые неподходящие дни. Но я замечала всё. И тетради с расчётами, спрятанные небрежнее обычного. И тяжёлый запах после варки. Безбедная жизнь в Фолстоне не выросла на чистом энтузиазме и романтической привязанности. У неё, как и у многого другого в наше время, оказался слегка криминальный фундамент.       Для Сигнуса Блэка Северус тоже варил. Формально — спорные составы. Фактически — яды. Быстрые, медленные, аккуратные, показательные и очень дорогие. Я не могу назвать состав каждого из них с первого взгляда, но общего направления это не меняет. Матушкина библиотека в Малфой-мэноре неожиданно пригодилась даже здесь. На её полках годами стояли тома о растительных и синтезированных ядах и, когда Кейтлайн пребывала в хорошем настроении, она читала нам с Люциусом оттуда отрывки перед сном с таким выражением лица, словно рассказывала волшебную сказку. Мы слушали про алкалоиды, дозировки и время распада в крови вместо историй о драконах и прекрасных принцессах. Люци засыпал на третьем ингредиенте Вдовьего настоя, я — обычно не спала вовсе. Воспитание у нас, что ни говори, своеобразное.       Тогда эти книги не казались мне особенно увлекательными. Я листала их из вежливости, зевала и думала о чём угодно, только не о токсикологии. Мне даже однажды пришла в голову чудная мысль: отец так трепетно относится к матушке из страха, что однажды она просто подмешает ему что-нибудь в бокал. Смешная теория. Детская. Но кто их знает?       Так мы и дожили до июня. В Фолстоне он тоже оказался особенным. Не жарким — знойным. Воздух к полудню густел, в открытые окна тянуло нагретой травой, розами у крыльца и тёплой землёй. Сад наконец перестал походить на запущенную метафору чужого брака и обрёл человеческий вид. Оранжерею мы тоже довели до ума: заменили стёкла, укрепили рамы, вычистили полки, отскребли старую пыль из углов. Северус уже успел занять там добрую половину пространства горшками, ящиками и своими зелёными надеждами. Дом от этого только выиграл.       За две недели до свадьбы Люциуса и Цисси к нам прибыла огромная коробка. Вернее, сперва она прибыла в Малфой-мэнор, а уже оттуда Люциус переправил её нам со своей обычной «почтовой добросовестностью». Коробка стояла на столе в гостиной, перевязанная широкой лентой цвета тёмного вампирского вина, и одним своим видом намекала, что внутри лежат не носки и не домашний пирог.       Я срезала ленту ножом для бумаги и подняла крышку. В воздух сразу выплыл запах дорогой ткани, тонкой бумаги и едва уловимый цветочный шлейф, который я узнала бы где угодно. Елена.       Сверху лежала короткая записка. «Прости за всё». Под ней — заклинание для подгонки нарядов по фигуре, выведенное её безупречным почерком. Даже извинялась она профессионально.       Под слоями тонкой бумаги обнаружились мужской костюм, платье, туфли — мужские и женские, каждая пара в отдельном мешочке. Северус взял записку, пробежался глазами по двум строчкам и поднял на меня взгляд.       — А за что она просит прощение?       Тогда-то и наступил мой любимый жанр: умолчать о важном именно перед тем человеком, с которым я вообще-то стараюсь быть честной. Я отвела взгляд к коробке, провела пальцами по краю бумаги, лишь бы не встречаться с ним глазами.       — Они с Ричардом поженились в марте, но… она не смогла отправить нам приглашение.       Про «Кабанью голову», про взгляд Ричи и про его холодное «не приближайся к моей семье» я ему так и не рассказала. Не рассказала тогда, потом и в эту минуту тоже не собиралась.       Северус немного помолчал, потом снова заглянул в коробку.       — Вот оно что… Может, всё-таки следует отправить ей деньга за…       — Она сказала, что это подарок. На помолвку. Не бери в голову, — я сразу взяла его за руку. — Примерим? Мне интересно, что она подобрала для тебя.       Это сработало — в нём всё же победило сдержанное, ворчливое любопытство, и мы разошлись по спальням.       Платье для меня Елена выбрала именно такое, какое и следовало прислать девушке, идущей на свадьбу брата без малейшего желания изображать слепо восторженную родственницу. Холодный серебристо-голубой шёлк, длинные узкие рукава, чёткий лиф, тяжёлая юбка, тонкая вышивка серебряной нитью по подолу и вдоль корсета. Ни сладости, ни траурной мрачности, ни дешёвой попытки поразить зал количеством ткани и блеска. Всё выверено. Дорого, сдержанно и умно.       Но уже через несколько минут я уткнулась в закономерную проблему с корсетом, с которым не справлюсь в одиночку. Поэтому я вышла в коридор, придерживая лиф платья одной рукой и собирая юбку другой, чтобы не наступить на подол. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта.       Северус уже переоделся. Ему достался костюм глубокого графитового оттенка, почти чёрного, но с холодным стальным отливом в складках ткани. Камзол сидел безукоризненно, жилет был темнее на полтона, рубашка — светлая, с жёстким воротником, туфли — из гладкой тёмной кожи, без единого лишнего украшения.       На этом месте я на секунду забыла, зачем вообще пришла. Костюм выглядел на нём так, как будто был придуман ради него. Тёмная ткань подчёркивала его бледность, строгий крой собирал фигуру в одну точную линию, светлая рубашка делала лицо резче. Весь этот образ в целом выглядел почти оскорбительно хорошо. Захотелось написать Елене длинное письмо, состоящее исключительно из претензий вперемешку с благодарностями.       Я прислонилась плечом к косяку, окинула его взглядом с головы до ног и только потом вспомнила о насущном. А ещё вспомнила, что вообще-то могу завязать корсет одним взмахом руки, но решила как-то не останавливаться на этой мысли.       — Помоги, пожалуйста, — я перехватила лиф повыше. — Иначе мы пойдём уже не на свадьбу, а на годовщину.       Он сразу всё понял и подошёл ближе, развернул меня за плечи и взялся за шнуровку. Его пальцы двигались уверенно и аккуратно. Ткань постепенно легла по талии плотнее, хотя и не совсем так, как должно. Но от редких прикосновений костяшек к моей спине по коже расходилось знакомое, очень несвоевременное тепло.       Когда он закончил, я повернулась к нему и пришлось признать очевидное: Елена не просто выполнила обещание. Она выдала нам идеальные доспехи для светского побоища.

***

      День летнего солнцестояния выдался по-настоящему жарким. Дорога к Малфой-мэнору дрожала в мареве, камень у ворот светился, как раскалённый, а воздух над подъездной аллеей плыл мягкими волнами.       Зато в саду держалась прохлада — ровная, выверенная, дорогая. Магия здесь работала безукоризненно и безжалостно — лучшие свадебные организаторы магической Британии явно отработали гонорар на совесть. Территория поместья преобразилась до той степени, когда уже не понять, что красивее — сад или сумма, потраченная на его украшение.       Вдоль дорожек тянулись белые арки, утопающие в цветах. Белые розы, пионы, лилии, длинные нити какого-то редкого оранжерейного чуда, похожего на застывший туман, спускались с мраморных ваз и серебряных стоек. Между клумбами поблёскивали ледяные фигуры — лебеди с выгнутыми шеями, высокие колонны, прозрачные чаши, внутри которых застыли живые лепестки. Белые павлины прохаживались по траве с выражением лиц, достойным старших Малфоев. В дальнем конце сада парили золотистые ленты для детей, а фуршетные столы ломились под хрусталём, серебром, тарталетками, башенками из фруктов и холодными закусками, разложенными с такой тщательностью, словно от этого зависела международная стабильность.       У самых ворот я на мгновение остановилась и приложила пальцы к ожерелью на шее. Раньше в такие моменты рука сама тянулась к еремеевиту — привычка въелась в тело быстрее, чем в характер. Теперь под пальцами лежала тонкая серебряная нить с фианитами — подарок Северуса на день рождения, зачарованный на предупреждение об опасности. Ничего вычурного. Никакой малфоевской любви к эффекту ради эффекта. Но именно поэтому я и берегла его, как и все его подарки.       Северус накрыл мою руку своей, лежавшей на его предплечье, и большим пальцем пригладил костяшки.       — Мы можем уйти в любой момент.       — Нет, — я качнула головой и всё-таки отпустила ожерелье. — Думаю, мы должны отравить им мероприятие тем, как мы счастливы, влюблены и ни о чём не сожалеем.       В его взгляде мелькнуло веселье, хотя лицо осталось спокойным.       — Так и сделаем.       Мы вошли в сад, и первые же шаги утонули в чужих взглядах, что всегда появляются раньше слов. Сначала поворот головы. Потом запинка в разговоре. Затем шёпот, уже не слишком заботящийся о приличиях.       В толпе гостей был тот, кто заметил нас ещё с порога. Регулус стоял у ледяной колонны с Корбаном Яксли, держал в руке бокал с искрящимся шампанским и выглядел, как младший Блэк на свадьбе кузины: дорого и смертельно скучающе. Чёрные волосы зачёсаны назад с нарочитой небрежностью, тонкий костюм тёмно-зелёного оттенка, сидевший на нём прекрасно, серебряные запонки, блестящие в солнечном свете. Серые глаза, заметив нас, ожили с такой скоростью, что я едва не рассмеялась ещё до того, как он подошёл. Он оборвал разговор на полуслове и двинулся к нам быстрым шагом.       — Авелин! Северус! — в голосе зазвенела радость, которую хорошие матери учат прятать годам к десяти. Регулус, к счастью, усвоил науку лишь наполовину. Корбан остался за спиной с выражением молчаливого недовольства, что он вполне переживёт.       Он первым протянул руку Северусу и с живостью пожал её. Так начался их маленький светский спектакль, где Регулус Блэк приветствует Северуса Снейпа и половина сада должна прикусить языки хотя бы из осторожности. Однако со стороны всё равно выглядит до жути забавно, учитывая их «химию».       Мне же он поклонился со старомодной грацией, что в его исполнении до сих пор смотрится не комично, а вполне органично. Может, слегка обаятельно.       — Хоть какая-то приятная компания. Я, право, боялся, что вы в последний момент передумаете и бросите меня одного на растерзание.       — На растерзание кого? — Северус скользнул взглядом по ближайшему фуршетному столу, затем снова по нему. — Канапе с креветками?       — Скорее мамочек юных леди, — подметила я, не скрывая иронии. Одна такая гарпия уже смотрела в нашу сторону и даже не пыталась этого скрыть.       — В точку. — Регулус подался ближе, заговорщически понизил голос, покрутив бокал в пальцах. — Честно говоря, я уже задолбался прятать их письма от Вальбурги и сжигать в камине.       Северус лениво поднял бровь.       — Бедный Регулус Блэк, — сказал он с напускным сочувствием. — Страдает от женского внимания.       — От него я как раз только расцветаю. — Блэк расправил плечи с таким видом, будто его красота — это общественное достояние, и повёл рукой в сторону сада. — Однако, глядя на всю эту мишуру, прихожу к выводу, что лучше побуду пока холостяком. Скажем… лет так до тридцати.       — Тогда тебя четвертуют и женят по частям.       — О нет, — он театрально приложил бокал с шампанским ко лбу, и несколько искорок попали на волосы. — Надеюсь, мою лучшую часть матушка отправит не какой-нибудь старшенькой ведьме.       Северус чуть склонил голову.       — Это какую часть?       — Ну очевидно не лицо, Северус, — Регулус закатил глаза, а я фыркнула, прикрыв рот ладонью.       — Странно, я бы делал ставку именно на него.       Блэк тут же просиял, но только чтобы его побесить.       — Я рад, что тебе нравится моё лицо.       — Особенно отдельно от шеи.       Вот тут я уже не выдержала и рассмеялась в открытую. Регулус расплылся в такой довольной улыбке, будто только что выиграл маленькую, но приятную партию, а Северус, не меняясь в лице, лишь чуть покосился на меня. Это повесило меня только сильнее.       — Простите, — я попыталась вернуть тону былую светскую сдержанность, но получилось не сразу. — Никогда бы не подумала, что вы настолько дружны…       — Это не так… — начал свой протест Северус.       — Конечно. Я его второй лучший друг вообще-то.       Северус перевёл на него взгляд с тем выражением, которое у него заменяет и скепсис, и насмешку, и вежливое желание удавить собеседника на месте.       — Кто тебе такое звание выдал, если не секрет? — для пущего эффекта он даже чуть прищурился.       — Я сам так решил. Вот прямо сейчас. — Регулус обернулся куда-то вглубь сада, и улыбка у него стала совсем хищной. — А там, кстати, счастливые жених и невеста. Хотя жених какой-то… дёрганный. Я подошёл его поздравить, а он велел мне держать пожелания при себе и не озвучивать их в приличном обществе.       — И что же ты такого пожелал? — поинтересовался Северус.       — Я не буду повторять свою ошибку дважды и озвучивать это в присутствии дамы, — Блэк повернулся ко мне, и в серых глазах сверкнуло откровенное веселье. — Но Нарцисса, если что, только посмеялась.       Я хмыкнула, поправив юбку на бедре, и перевела взгляд в сторону ротонды, где среди белых цветов уже мелькали светлые волосы брата.       — Тогда нам стоит тоже попытать удачу.       Но прежде чем подойти к молодожёнам, мы свернули к длинному столу, уже заставленному подарками. На белой скатерти теснились футляры, шкатулки, вытянутые коробки, бархатные свёртки, ларцы с гербами и без, корзины с вином, серебром и ещё какими-то обязательными знаками чужого достатка. Всё это переливалось, блестело, намекало на щедрость дарителей и их тонкий вкус. Но я, как человек с богатым опытом семейных торжеств, прекрасно знаю, что половину вещей через месяц уберут в кладовые и забудут, кто именно их прислал.       Я вынула из сумочки небольшую тёмную коробочку и положила её между подарком Ноттов и чем-то от Лестрейнджей, перевязанным лентой такого кровавого оттенка, что возникает нехорошее предчувствие насчёт содержимого.       Внутри нашего подарка лежал флакон с разработкой Северуса — аккуратной, изящной и вполне в духе новобрачных. Достаточно было опустить в зелье любое серебряное украшение на сутки, и оно превращалось в тёмный артефакт. Работало безотказно. Чтобы усилить эффект, мы влили в состав часть моей силы, и теперь флакон смотрелся особенно скромно для вещи, способной испортить кому-нибудь судьбу красиво и с выдумкой. Я тогда ещё спросила у Северуса, нельзя ли провернуть похожее с белой магией. Он даже не поднял головы от расчётов и только повёл плечом, давая понять, что мой вопрос звучит наивно.       Белую магию, как выяснилось, загонять в зелья куда капризнее. Тёмная ложилась в основу охотно, послушно и с приятной для себя жадностью. Моя сила в этом смысле вообще оказалась подарком для любого мерзкого эксперимента — неиссякаемый источник того, с чем у приличных людей обычно возникают нравственные затруднения. Так что и здесь меня ждал тупик. Ещё один. Весьма неутешительно, но что ж теперь.       — Готово, — я поправила белую ленточку на коробочке и выпрямилась. — Надеюсь, они оценят глубину нашего семейного благословения.       Северус скользнул взглядом по ряду подарков.       — Учитывая компанию, это один из самых полезных даров на всём столе.       — Ещё бы. Мы хотя бы не лицемерим.       Ротонда, где Люциус и Нарцисса принимали поздравления, выглядела так, словно кто-то решил построить храм исключительно ради брака по расчёту, который вдруг неожиданно оказался браком по любви. Белые колонны были увиты цветами, под куполом тянулись живые гирлянды, в жарком воздухе стоял сладкий, густой запах роз, лилий и ещё каких-то оскорбительно дорогих растений. Свет проходил сквозь тонкую ткань драпировок, ложился на мрамор мягкими золотистыми пятнами и делал всю эту картину более невыносимо совершенной.       Нарцисса в центре этой композиции смотрелась так, как и должна была смотреться невеста из рода Блэк, выходящая за Малфоя. Белое платье с длинным шлейфом, тонкая талия, светлые волосы, уложенные в высокую причёску, бриллианты в волосах и на шее — всё безукоризненно, всё на своём месте. И всё же самым красивым в ней оставалось лицо. Она светилась, и не холодным блеском, к которому её приучали с детства, а нормальным человеческим счастьем, что шло ей куда больше фамильных драгоценностей.       А вот Люци рядом смотрелся так, словно с утра успел пережить три светских бедствия, два семейных скандала и одно покушение на безупречность церемонии, но всё-таки выдержал удар с достоинством наследника рода. Светлый костюм сидел на нём великолепно, волосы были уложены с педантичной точностью, выражение — собранное, чуть напряжённое. Только глаза выдавали его с головой. Он был рад. Нервничал и пытался всеми силами это скрыть. И от этого мне вдруг стало теплее, чем следовало бы в таком месте.       Цисси заметила нас первой. Лицо у неё мгновенно ожило ещё сильнее, и она, не слушая очередного поздравителя, шагнула нам навстречу.       — Вы всё-таки пришли! — Она обняла меня так быстро и искренне, что на секунду из ротонды исчезли и цветы, и гости, и весь этот парадный кошмар. Отстранившись, она перевела взгляд на Северуса и просияла снова. — Авелин, я так рада тебя видеть. И тебя тоже, Северус. Вы прекрасно выглядите.       Пока Северус пожимал Люциусу руку, я поймала взгляд брата. Он держался с той своей выученной невозмутимостью, что скрывала и раздражение, и нежность, и желание убить половину присутствующих. Сейчас же там была упорная попытка не показать, насколько ему важно, что я пришла.       — Боюсь, с вами нам не сравниться, — я склонила голову, оглядывая Цисси с откровенным удовольствием, потом снова перевела взгляд на Люциуса. — Мы от всего сердца поздравляем вас. И желаем вам счастливой семейной жизни.       По лицу брата скользнула тень улыбки.       — Спасибо, сестра…       Я выдержала паузу ровно на один вдох.       — И детишек побольше.       Сначала Люци замер, а потом закатил глаза так выразительно, что ему можно было бы вручить за это отдельную награду.       — И ты туда же…       — Авелин, так прямо не вежливо, — Северус слегка наклонился ко мне, почти касаясь губами виска. — Ты же не какая-то бездетная двоюродная тётка…       Я тут же повернулась к нему всем корпусом.       — В смысле?! Я хочу племянников. Это запрещено?       Он прикрыл глаза с тем видом, какой бывает у него перед заведомо неудачным экспериментом.       — Авелин…       Люциус уже отвернулся, потирая переносицу, и я с мстительным удовольствием отметила, что смутить его в день собственной свадьбы оказалась куда проще, чем в любой другой день. Цисси же рассмеялась в открытую — легко, звонко, без малейшей попытки соблюсти торжественное достоинство.       — Мы поняли, Авелин. — Она смахнула выступившую у ресниц весёлую влагу и снова взяла Люциуса под руку. — Скоро начнётся церемония. Можете уже занять места.       Я кивнула, но ещё секунду не отводила взгляда от них. От того, как Цисси чуть сильнее прижалась к локтю Люциуса. От того, как он сразу выпрямился и как-то неуловимо смягчился рядом с ней.       — Пойдём, — я взяла Северуса под руку. — Пока я не успела пожелать им что-нибудь ещё, менее конструктивное.       Мы кивнули и двинулись к месту церемонии. Его оформили с ожидаемым размахом: белые стулья тянулись ровными рядами по обе стороны прохода, усыпанного лепестками. В конце возвышалась арка из цветов и тонких серебряных нитей, в которых путался свет. По краям стояли высокие стеклянные чаши с водой, а в них плавали свечи и живые белые бутоны. Выглядело так, словно сейчас здесь будут не клятвы давать, а вызывать особо обеспеченного ангела. Или демона, что более в духе Малфоев.       Слева уже расселись Блэки. Сигнус и Друэлла — в роли безупречных родителей невесты, с лицами людей, сумевших вырастить драгоценность и теперь намеренных получить за неё достойное восхищение публики. Орион — с видом мужчины, которому всё это давно наскучило, но семейная репутация требует присутствовать. Вальбурга — напряжённая, прямая, недовольная миром ещё до начала церемонии. Регулус между ними смотрелся на редкость выразительно. Сидел он там с такой покорностью, точно мысленно уже трижды сбежал, дважды вернулся и один раз кого-то проклял.       За Блэками теснились Лестрейнджи. Реджинальд и Кассандра — чинные, неподвижные, как дорогие надгробия. Рабастан с привычным выражением липкой самоуверенности, от которого хочется проверить, не испачкана ли подошва. Родольфус — собранный, спокойный, с вниманием хищника, давно научившегося беречь силы. Беллатриса сидела чуть подавшись вперёд, довольная собственной значимостью и вообще всем, что несёт хотя бы намёк на кровь, власть и хорошую фамилию.       Дальше шли Нотты, Мальсиберы, Кэрроу, Яксли и несколько политиков, чьи лица я помнила лучше, чем того хотелось.       Справа, как и полагалось, сидела семья жениха и её приспешники. Я скользнула взглядом по первому ряду и почти сразу наткнулась на Катриону Бойд. Шотландская ветвь нашего семейного несчастья. Высокий ворот, жёсткая посадка головы, веер в руке, лицо с привычкой презирать всё живое. Она тоже заметила нас. Медленно осмотрела меня, потом Северуса, приподняла веер к губам, фыркнула и отвернулась.       — Это какая-то ваша родственница? — Северус чуть наклонился ко мне, не отводя взгляда от рядов.       — Тётка из Ист-Эршира, сестра матери. Её муж умер лет тридцать назад. Она поменяла обратно фамилию, вернулась в родовое поместье и теперь заправляет там на деньги отца. — Я перевела взгляд на Катриону, дождалась, когда веер снова дрогнет у её лица, и добавила уже ниже: — Но могу поставить пять галеонов на то, что мужа она отравила.       Северус скользнул по мне боковым зрением.       — И почему же такую сумму?       Странно, что из всего сказанного, его зацепило только это.       — Это всё, что у меня осталось от тех денег, что дал Люциус. Я банкрот, Северус.       На его лице мелькнуло веселье.       — Тогда мне придётся приложить все усилия, чтобы не дать тебе умереть с голоду.       Я крепче взяла его под руку.       — Ты уже.       Мы пошли дальше, и поток знакомых фамилий начал слипаться в одно дорогое, душное пятно. Эйвери, Розье, Гринграссы, Крэббы, Гойлы, Паркинсоны и ещё Мерлин знает кто. Чем больше гостей я видела, тем сильнее всё это походило на съезд тех, кого я с разной степенью искренности терпеть не могу. В какой-то момент лица перестали распознаваться по отдельности и слились в единое выражение — довольное, настороженное, голодное до сплетен.       А потом взгляд зацепился за фигуру, которую я узнала бы и в толпе, и в тумане, и, подозреваю, на эшафоте. Высокий, прямой, в строгом дорогом костюме. Трость с серебряной рукоятью. Длинные пепельные волосы собраны светлой лентой. Абраксас.       В груди неприятно кольнуло. Не больно даже. Я уже давно не позволяю себе такую роскошь. Просто короткий укол старой, хорошо выученной реакции.       Он почувствовал взгляд и обернулся. Наши глаза встретились. Я заставила себя улыбнуться — ровно, вежливо, с тем лёгким вызовом, который теперь давался мне куда проще. Не хочется признавать, но общение с Реддлом и Пожирателями всё-таки развивает некоторые полезные навыки — после них даже собственный отец кажется местами решаемой задачей.       Я пошла прямо к нему, не убирая руку с предплечья Северуса.       — Здравствуй, Авелин и… мистер Снейп, — Абраксас поздоровался первым, попытавшись скрыть своё неудовольствие. Получилось скверно. — Вы всё-таки приняли приглашение.       — Добрый день, сэр, — Северус выдержал его взгляд спокойно, как будто уже давно привык вести беседы с неприятными аристократами.       — Приняли, — Я чуть склонила голову к его плечу. — Ведь брат у меня всего лишь один.       Отец медленно оглядел нас с ног до головы. Сначала меня — платье, украшение, волосы. Затем Северуса — костюм, осанку, лицо, сам факт его присутствия рядом со мной. Лицо у него осталось безупречно вежливым, и именно поэтому мне стало ещё неприятнее.       — Члены семьи… сидят в первом ряду.       Я проследила за его взглядом и увидела мать. Идеальная причёска, идеальный наряд, идеальная матушка жениха. Кейтлайн сидела уже на своём месте, как центральная деталь тщательно продуманной композиции, и я в эту картину явно не вписывалась. Северус — тем более.       — Вот как. — Я повернулась к отцу, чуть сощурившись, но не от солнца. — Вы хотите, чтобы мы сидели с вами?       Он бросил короткий взгляд на Северуса и сразу вернул его ко мне.       — Как сестра жениха…       — А.       Этого одного звука вполне хватило. Он не договорил, да и не требовалось. Меня пригласили как Малфой, а мой спутник в версию семейного благополучия, увы, не вписывается. Что ж. Ну и пусть.       — Тогда мы сядем на любое другое свободное место, — Я улыбнулась ещё шире и демонстративно оглядела гостей, общаясь к Северусу. — Так… приятных компаний здесь немного, но как насчёт Гринграссов? Мы с Офелией немного общались в школе.       Он негромко поправил:       — Она теперь Нотт. Они с Дамианом поженились в мае.       Я на секунду прикрыла глаза. И как он может знать о жизни светского общества больше меня? Самоизоляция в Фолстоне всё-таки делает своё дело.       — Да? Всё равно сядем к ним. — И вновь посмотрела на Абраксаса. — Хорошего праздника, отец. Передайте мои пожелания матушке.       Не дожидаясь ответа, я развернулась и увела Северуса прочь. Мы устроились рядом с Гринграссами — вернее, с той частью семьи, которая ещё носила эту фамилию без поправок на замужество. Мортимер, младший брат Офелии, вытянулся за последний год и приобрёл важный, неловкий вид, с каким юноши внезапно обнаруживают, что у них теперь длинные руки, светский костюм и обязанность сидеть молча и искать родовитую жену. Его родители приветствовали нас с вежливостью людей, желающих остаться в хороших отношениях со всеми сразу. Меня это вполне устраивало.       Церемония началась со всей положенной торжественностью. Музыка, тянущаяся над садом, встала в воздухе тонкой золотой нитью. Гости поднялись. Цисси пошла по проходу, и на секунду все действительно вспомнили, ради чего сюда пришли. Клятвы, кольца, белые цветы, влажные глаза у части женщин, гордое молчание у части мужчин, обязательное умиление у публики и тщательно организованная видимость чуда.       Чем дольше я на это смотрела, тем отчётливее понимала две вещи. Первая — за Люциуса я действительно рада. Искренне. Его старое «так надо» давно и незаметно перетекло в «я люблю её», причём настолько глубоко, что он, думаю, сам не уловил момент перехода.       Вторая вещь была менее возвышенной — оставаться здесь дольше необходимого мне не хотелось от слова совсем. Слишком много взглядов и шёпота.       Они продолжали коситься на нас даже в те минуты, когда стоило бы смотреть на молодожёнов. До меня долетали обрывки — «полукровка», «побег», «позор». Говорили вполголоса. В полный голос никто не решался. И уж тем более никто не поворачивался к нам, произнося эти слова. Страх — удивительно полезный инструмент. Если бы не моя роль Чёрной Розы, о которой половина этой публики знала, а вторая половина догадывалась, они вели бы себя куда свободнее. Носы морщились бы откровеннее. Реплики летели бы громче. Возможно, нам вообще не дали бы спокойно сесть.       Признавать это было неприятно, но в моём положении имелись крошечные преимущества. Мне уже давно плевать на мнение аристократии — я приложила к этому достаточно усилий ещё до того, как всё окончательно пошло к чёрту. Однако с их страхом жить действительно куда проще, чем с презрением. Даже не мне — Северусу. Я и так утащила его за собой в жизнь, где приходится выносить больше, чем он когда-либо заслуживал. Добавлять к этому ещё и открытое светское унижение не было ни малейшего желания.       Когда церемония закончилась, гости зашевелились разом, как по команде. Кто-то полез обнимать молодожёнов повторно, кто-то потянулся к бокалам, кто-то сразу бросился собирать свежие сплетни, пока они ещё горячие.       — Думаю, повинность перед семьёй отработана, — я выдохнула и чуть сильнее опёрлась на руку Северуса.       Он повернул голову ко мне, и во взгляде мелькнуло то же самое облегчение, какое я чувствовала сама, только, разумеется, приличнее.       — Я как раз собирался предложить отступление.       — Отлично.       Я уже сделала полшага в сторону дорожки, ведущей к выходу из сада, когда впереди, как дурное предзнаменование в кружеве и чёрном шёлке, выросла Беллатриса.       Она преградила нам дорогу с таким видом, словно это мы вторглись в её личную трагедию, а не она — в наши планы спокойно уйти домой. Чёрное платье смотрелось на ней изысканно, лицо горело нехорошим оживлением, в глазах плясало знакомое бешенство, всегда идущее у Беллы рядом с удовольствием. За её спиной маячил Родольфус — достаточно далеко, чтобы не вмешиваться, и достаточно близко, чтобы потом выслушать её жалобы. Беллатриса окинула меня взглядом с головы до ног, задержалась на платье, на моём ожерелье, на руке Северуса под моей ладонью. Верхняя губа у неё чуть поднялась.       — Надо же. Помойная тряпка всё-таки выучилась держать спину ровно. И даже нарядилась прилично. — Она перевела глаза на Северуса и с театральным презрением осмотрела его от туфель до самых волос. — Хотя рядом с полукровкой из трущоб всё равно выглядит дёшево.       Я даже не замедлила дыхание. Беллатрису больше всего бесило как раз это — отсутствие эффекта. Её раздражало, что Реддл поставил меня над ними. Раздражало, что Эйвери, Розье, Мальсибер и даже Долохов давно перестали смотреть на меня с открытым презрением. Раздражало, что высший свет не спешит вычеркнуть меня из приличного общества по образцу Андромеды. Раздражало всё: мой голос, моё место, мой побег, мой дом, мой мужчина, сам факт того, что я до сих пор существую и при этом не ползаю перед ней на коленях.       Предплечье Северуса под моей рукой напряглось. Он уже приготовился к ответу. К шагу вперёд и к любому развитию этого чудесного — уже семейного — разговора. Я же чуть сильнее сжала его руку, не отводя взгляда от Беллы. Откровенно говоря, она меня уже достала, и я бы с огромным удовольствием самолично сдала бы её в Азкабан, если бы она не была сестрой Цисси.       — Очень громкие слова для той, что никогда не сможет быть с любимым мужчиной.       На секунду всё застыло. Беллатриса моргнула. Один раз. Потом лицо у неё резко побелело под румянами. В глазах вспыхнуло такое яростное, голое бешенство, что мне даже стало жаль её макияж— он, в отличие от хозяйки, ни в чём не провинился.       Она подалась вперёд, и я уже видела, как её рот открывается для ответа. Для визга. Для яда. Для чего-нибудь особенно пошлого и злобного. А вот не дождётся.       — Нам пора, — я легко повернулась к Северусу.       Он не переспросил, лишь перехватил мою руку крепче. Через миг сад, музыка, цветы, шёпот, Белла с её перекошенным лицом — всё это сорвалось с места и исчезло.       Уже на пороге дома меня вдруг накрыла вязкая усталость. Я скинула туфли и с наслаждением ступила босыми ногами на прохладный пол. Северус прикрыл за нами дверь, провёл ладонью по волосам, словно стряхивал с себя остатки чужих взглядов и цветочной пыльцы, и только после этого выдохнул по-настоящему.       — Думаю, мы… справились. Но я и подумать не мог, что свадьбы высшего света такие утомительные.       Я подошла к нему вплотную и уткнулась лбом в его грудь. Сквозь ткань жилета чувствовалось ровное тепло и знакомая, живая надёжность, ослабляющая все мои внутренние зажимы. И правда. Как валерьянка.       — Да, они ужасны. И я готова молиться всем богам всех религий, чтобы это была первая и последняя свадьба Люциуса. Вторую я просто не выдержу.       Он коротко усмехнулся, и грудь под моим лбом дрогнула.       — Согласен. Теперь я тоже переживаю за его брак больше, чем днём ранее.       Мы переглянулись — и рассмеялись оба, уже без напряжения, без оглядки на то, как это выглядит со стороны. Здесь можно не держать лицо, вообще ничего не держать, кроме друг друга.       Я провела ладонью по его лацкану, задержалась на гладкой ткани на одно лишнее мгновение, потом отступила на полшага и повернулась спиной.       — Помоги мне снять платье. Оно, конечно, красивое, но корсет меня убивает. Мне кажется, ты перестарался, когда завязывал его.       За спиной шевельнулся воздух. Я не видела его лица, только почувствовала, как он подошёл ближе. Пальцы легли на шнуровку уверенно, уже без былой осторожности.       — Мой опыт в роли модистки пока что весьма скуден. Это второй раз, когда я имею дело с этой ужасной конструкцией.       — О да, — я придержала лиф у груди и усмехнулась, хотя от близости его дыхания становилось всё труднее держать голос ровным. — Когда мы мерили его впервые, платье держалось на одном только энтузиазме Елены. В этот раз намного лучше. Хотя я подозреваю, что узлы ты завязал намертво.       Он потянул шнуровку вниз. По спине скользнул прохладный воздух, и кожа сразу отозвалась, ещё не понимая, чему именно отвечает — вечерней прохладе, его рукам или тому, как он близко.       — Тогда я рассчитывал поскорее его с тебя снять.       Я невольно замерла от того, как легко он теперь это говорил. Как он может обезоружить меня одной откровенной фразой, которую с трудом назовёшь пошлой, хотя она и носила весьма непристойный характер. И да, в прошлый раз всё закончилось именно так — быстро, бессовестно и куда приятнее, чем позволяли некоторые приличия, о которых в этих стенах уже предпочитали не вспоминать.       — А сейчас?       Я чуть повернула голову, не видя его, но хорошо ощущая тепло за спиной. Пауза растянулась ровно настолько, чтобы я успела представить его лицо. Изящные пальцы не перестали возиться с узлами.       — Сейчас нахожу в этом элементы эстетического удовольствия.       И сразу после этих слов его губы коснулись моей шеи — у самой линии волос, потом ниже. По позвоночнику прошла дрожь, знакомая и позорно быстрая. Я втянула воздух сквозь зубы и прикрыла глаза.       — Это, между прочим, коварный способ отвлечь жертву от попытки спастись.       Он не отстранился. Только выдохнул мне в кожу, и от этого простого движения колени вдруг стали менее надёжной частью тела.       — Жертва, насколько я успел заметить, сама попросила о помощи.       Последний узел поддался. Корсет ослаб, и я вдохнула полной грудью — так глубоко, что самой стало смешно. Кажется, весь вечер я и правда дышала из одной только вежливости. На секунду я просто откинулась ему на грудь, позволяя себе это маленькое, почти ленивое бессилие. Сквозь ткань ощущалось его сердце — спокойное, ровное. От этого внутри становилось ещё мягче.       — А жертва… может рассчитывать на десерт? Мы не дотерпели до свадебного торта.       Смешок коснулся моих волос, потом уха, и по рукам под тканью сразу побежали мурашки.       — Смотря что она понимает под «десертом».       Я развернулась к нему лицом и взялась за пуговицы его пиджака. Медленно, одну за другой, не потому что это было сложно, а потому что мне нравилось тянуть секунды. Смотреть. Касаться. Иметь право не спешить.       — Своего спутника.       Он опустил взгляд на мои пальцы, потом на лицо, и в этом взгляде мелькало всё то, ради чего я когда-то ушла из Малфой-мэнора и сделала бы это вновь.       Где-то там, в Уилтшире, в этот час всё ещё звенели бокалы, звучали тосты и шуршали дорогие юбки. Люциус принимал поздравления, Цисси улыбалась, Беллатриса наверняка уже успела нажаловаться кому-нибудь на моё существование, а Абраксас и Кейтлайн сидели среди гостей с безупречным видом, которым так гордится аристократия.       А я стояла здесь. В Фолстоне. Босиком на прохладном полу, с распущенной шнуровкой на спине, в руках мужчины, ради которого готова разложить до основания не только магию, но и весь этот несправедливый мир. И, как бы ни бесился от этого их драгоценный свет, другого мне не нужно.

***

      Чужое счастье оказалось на удивление тихой вещью. Не той, что блестит в хрустале, в серебре, в ледяных фигурах и драгоценностях на шеях. И не той, что кричит роскошью с каждого куста в саду Малфой-мэнора. Настоящее счастье вообще не любило шум. Оно пряталось в мелочах — в том, как Люциус наклонился к Нарциссе, чтобы поправить выбившуюся из причёски прядь, не думая, кто на них смотрит. В том, как она улыбнулась ему не для гостей, а для него одного. В том коротком, почти смешном движении пальцев, когда их руки нашли друг друга как нечто давно привычное.       Регулус стоял чуть в стороне, держал в руке бокал с шампанским и смотрел на это без зависти. Когда-то, может быть, подобная картина тронула бы его сильнее. Он бы искал в себе недостающее, примерял на собственную жизнь чужую форму счастья и с привычной брезгливостью убеждался, что сидит она плохо. Но теперь в нём не осталось прежнего болезненного нетерпения. Он не чувствовал себя обделённым. Скорее — отложенным на потом.       Вопрос не в том, что любовь существует или не существует. Вопрос в другом: любовь всегда требует выбора. Не восторга, не красивой позы, не долгого взгляда через зал. Выбора. Того самого, после которого уже нельзя сохранить себя в прежнем виде. А он к этому не готов.       Может, не дорос. Может, ещё не встретил человека, ради которого захочется отказаться от всех своих аккуратных внутренних договорённостей. Хотя нет — однажды ему казалось, что встретил. В ту пору он был моложе, глупее и принимал щемящее чувство под рёбрами за обещание судьбы. Теперь, увидев её под руку с другим мужчиной, он не ощущал прежней боли. Осталось только что-то мягкое, почти благодарное. Значит, это всё-таки было не оно. Или уже давно перестало им быть.       И, по правде говоря, так даже лучше. Он не знал, как будет выглядеть его собственное счастье и какое имя однажды у неё окажется. Да и окажется ли вообще. Но прямо сейчас ему хватало чужого — не в смысле присвоить, а в смысле увидеть. Убедиться, что оно бывает не только в стихах, родословных и выгодных помолвках. Что оно может жить в улыбке, в смехе, в том, как люди невольно тянутся друг к другу, как если бы весь остальной мир на минуту становится не так уж важен.       Регулус отпил шампанского и перевёл взгляд туда, где Авелин стояла рядом с Северусом. И едва заметно усмехнулся. Пожалуй, самым удивительным в этом вечере была именно она.       Нет, не потому, что пришла в принципе. Это как раз в её духе — сделать то, чего от неё ждут меньше всего. И не потому, что выглядела прекрасно — Малфои вообще с детства заключали с природой отдельную сделку на тему внешности. А потому, что смеялась. Легко. По-настоящему. Без того мёртвого холода, который он видел в восточном зале загородного дома своей родни.       Тогда он ждал её появления так, словно готовился к экзамену, от результата которого зависит всё. Отрабатывал связки до ломоты в запястье, мысленно перебирал реплики, заранее представлял, как именно произведёт на неё впечатление. Ему казалось, что стоит только выйти на площадку правильно, показать себя безупречно — и она посмотрит на него тем самым взглядом, которого он добивался ещё со школы: живым, одобрительным, чуть насмешливым. Что в кое-то веки она сочтёт «интересным» и его тоже.       Но в том зале была не она. То есть, разумеется, именно она — те же черты, тот же голос, та же безукоризненная осанка. И всё же в её глазах не осталось ничего из того исследовательского азарта, который он когда-то так ревностно оберегал от Люциуса. Только холод и собранное, взрослое безразличие — не к нему одному, а вообще ко всему происходящему. И в тот миг Регулус понял, что даже если бы ему удалось впечатлить её, она бы не улыбнулась, ибо люди в той комнате не стоили её улыбки.       А здесь, в ненавистном ей Малфой-мэноре, который она однажды сумела оставить, она смеялась рядом со Снейпом — тихо, искренне, живо. И это, пожалуй, было лучшим из возможных исходов.       Когда-то ему казалось, что ему нужна именно её любовь. Теперь же он видит яснее. В этом светском гадюшнике любовь вообще является роскошью с отвратительно плохой окупаемостью. А вот дружба — уже другое дело.       Ему всегда нужен был друг. Кто-то, рядом с кем не нужно быть младшим Блэком, запасным наследником, удобной фамилией за столом взрослых. Кто-то, рядом с кем можно говорить глупости, смеяться, язвить и чувствовать себя на свой возраст, а не на тот, который ему навязывали старшие с первого дня жизни.       И в этом смысле он, сам того не заметив, приобрёл больше, чем потерял. Северус может сколько угодно воротить от него нос, смотреть так, словно каждое слово Регулуса оскорбляет его интеллектуально и эстетически, и отвечать с таким лицом, точно делает всему роду Блэк исключительную услугу. Это ничего не меняет. Регулус всё равно считает его другом. Упрямым, неприятным, но при этом удивительно надёжным другом.       С Люциусом всё немного иначе. Всю жизнь Регулусу казалось, что тот просто не умеет дружить по-человечески — слишком холодный, расчётливый и приученный видеть в людях либо пешек, либо выгодные союзы. А потом оказалось, что дело не в бессердечии. Просто Люциус Малфой, как и он сам, вырос в мире, где рядом редко бывают друзья — в основном фигуры, обязательства и фамилии, от которых больше пользы, чем понимания. Наверное, именно поэтому в своё время его так удивило, как крепко Люциус вцепился в Снейпа. А потом Регулус и сам как-то незаметно приклеился к ним обоим — и, если уж быть честным, отлипать не собирался. Пусть они в своём тихом семейном счастье нарожают детей. Он будет врываться в их жизни, дарить дорогие подарки и травить истории из их юности, вызывая у Цисси и Авелин смех, а у этих двоих — недовольные мины. Прекрасный план на ближайшие десять лет.       — Блэк.       Он обернулся на очередного сына очередного знакомого отца, чей разговор до этого слушал вполуха. Каспар Крэбб что-то говорил о новом месте в Визенгамоте для дальнего родственника, о каком-то выгодном браке, о лошадях, о том, кто кому что пообещал. Всё это сливалось в один бесконечный светский бульон, одинаково безвкусный при любой температуре.       Регулус уже открыл рот, чтобы ответить что-нибудь вежливое и пустое, когда справа мимо него пронёсся почти чёрный вихрь. Беллатриса.       Она шла быстро, почти не разбирая дороги. Схватила с ближайшего стола бокал шампанского и двинулась дальше — к стенам поместья, туда, где меньше чужих глаз и проще позволить себе уродство чувств.       Интерес пересилил скуку. Регулус извинился перед Крэббом раньше, чем тот успел закончить фразу, и последовал за кузиной. Нашёл её у светлой каменной стены, в тени колонны. Беллатриса стояла, сжав бокал так, что тонкая ножка жалобно поскрипывала под пальцами.       — Помойная тряпка, — выдохнула она с такой яростью, будто само произнесение этих слов несло в себе облегчение. — Жалкая, мерзкая потаскуха, живущая в трущобах со своим безродным уродом!       Бокал разбился о стену прежде, чем она закончила фразу. Осколки брызнули вниз, шампанское стекло по светлому камню.       — Ну почему она? — почти прошипела Беллатриса. — Почему, чёрт возьми, именно она?!       Регулус тяжело вздохнул. К ненависти кузины к Авелин он давно привык. Принял её как одно из стихийных бедствий рода Блэк — вроде дурного нрава Вальбурги или внезапных семейных скандалов под Рождество. Но какая-то часть его всё ещё надеялась, что общее дело хотя бы немного сгладит углы. На деле стало только хуже.       — Белла, — произнёс он как можно ровнее, — ну что ты в самом деле? Зачем портить макияж и платье бессмысленными страстями?       Она повернулась к нему всем корпусом. В её карих глазах стоял такой гнев, что у человека послабее возникло бы желание сделать шаг назад. Регулус, к счастью, человеком послабее не был.       — А тебе весело, Регулус? — прошипела она. — Весело якшаться с полукровкой и делать вид, что он чего-то стоит? Нравится разыгрывать комедию вашей невероятной школьной дружбы?       Она коротко рассмеялась — зло, без капли веселья.       — Посмотрю я на твоё лицо, когда Повелитель убьёт его.       Регулус почувствовал, как всё тело напряглось — не резко, а сразу целиком, как натянутая струна.       — Ему незачем это делать, Белла, — сказал он холоднее. — Не стоит выдавать свои желания за мысли Тёмного Лорда.       Она фыркнула и подошла ближе, так что теперь между ними оставалось меньше шага.       — Ты, малыш Рег, можешь сколько угодно утешать себя сказками про Чёрную Розу и заглядывать этой дуре в рот, как прочие идиоты. Но я-то знаю, зачем она нужна Повелителю. И почему сбежала к этому отщепенцу.       Он посмотрел на неё с нарочитым недоверием.       — Я весь внимание, Белла.       Губы Беллатрисы скривились — следующие слова пришлось проглотить через силу, как быстродействующий яд.       — Он хочет смешать свою безупречную кровь с этой грязной девкой, — выговорила она. — Чтобы у его ребёнка была такая же мерзкая сила, как у неё.       На секунду всё стало слишком ясным. Сердце пропустило удар из-за того, как легко этой фразой было уничтожено что-то, чему он позволял существовать внутри себя всё последнее время. Образ. Конструкция. Удобная и стройная фигура человека, которым можно восхищаться на расстоянии, пока не подойдёшь слишком близко. Фигура, на которую он когда-то мечтал быть похожим.       Но Регулус всегда знал, что Тёмный Лорд жесток. Знал, что тот использует людей, что видит в большинстве из них функцию, а не суть. Но между жестокостью и этим пролегала тонкая, отвратительная граница. Одно дело — распоряжаться чужими судьбами. Другое — смотреть на союзника и видеть не личность, не разум, не волю, а тело. Полезное тело. Силу, которую можно присвоить через плоть, кровь и наследование.       Это даже не унизительно. Это омерзительно.       И если он захотел этого однажды, значит, захочет и ещё. Не обязательно сегодня. Не обязательно завтра. Но рано или поздно. И никакие фамилии, никакая преданность, никакие тонкие политические ходы не помогут, если в какой-то момент Тёмный Лорд решит, что чья-то жизнь удобнее в разобранном виде, чем в целом.       Авелин. Северус. Да кто угодно из тех, к кому Регулус по собственной глупости успел привязаться.       Он очень медленно повернулся к кузине.       — Лучше держи такие вещи при себе, Белла, — сказал он тихо. — Мы не имеем права обсуждать дела Повелителя. Тем более — осуждать их.       Она отпрянула от того, что услышала от него подобный тон в свой адрес.       — Я знаю это лучше всех, — выплюнула Беллатриса. — И я ближе к нему, чем любой из вас, чтоб ты знал. Потому что он знает: я верна ему безусловно. Я пойду за ним даже в ад. А эта… тряпка видит только своего Снейпа. Она не стоит и крупицы его доверия.       Регулус выдержал короткую паузу. Затем очень мягко улыбнулся и пригладил пальцами её предплечье — ровно настолько снисходительно и ласково, чтобы сработало.       — Ты права, кузина. Хорошо, что в его ближнем круге есть такие люди, как ты.       Беллатриса расправила плечи. Подбородок поднялся выше.       — Вот именно, — сказала она уже спокойнее. — И ты тоже должен стараться лучше, если хочешь заслужить такое доверие.       — Конечно, — отозвался Регулус с безупречной серьёзностью. — Я сделаю всё ради нашего дела.       Она посмотрела на него ещё секунду, удовлетворённая, потом развернулась и ушла обратно к свету, музыке и гостям — всё тем же быстрым шагом, словно ничего в ней до этого не рвалось наружу.       Регулус остался стоять один. От стены тянуло прохладой. Где-то в саду смеялись гости. Играл оркестр. Звенела посуда. Чужое благополучие продолжало своё безупречное представление.       А у него внутри что-то окончательно встало на место. Ведь он уже знал один секрет Тёмного Лорда. Знал достаточно давно — кровью, страхом и той ценой, которую за чужое могущество однажды заплатил его домовой эльф. И до сих пор ухитрялся жить и делать вид, что этого факта недостаточно для правильных выводов. Что можно закрыть глаза, отвернуться, назвать всё большой политикой, взрослыми играми, делами тех, кто выше и страшнее.       Но больше так не выйдет.       Регулус медленно выдохнул и посмотрел в сторону сада, туда, где среди белых цветов и дорогой прохлады всё ещё мелькали знакомые фигуры.       Некоторые выборы всё-таки приходится делать. Даже если очень долго убеждал себя в обратном. И если дружба вообще чего-то стоит, то именно сейчас — в тот момент, когда он должен помочь. Даже если это сложно, опасно и неудобно.