Позорище

      Фолстон за несколько дней вытянул из нас малфоевский вечер, как хорошее зелье вытягивает яд из раны. Полностью, конечно, не вышло. Такие вещи застревают в мышцах, в привычке держать спину прямее, в раздражающем желании проверить манжеты, прежде чем сесть за обычный кухонный стол. Но дом всё же снова пах чаем, яблоками и влажной землёй из оранжереи. Никаких дорогих духов, белых роз и чужого самодовольства, липнущего к коже после каждого вежливого поклона.       Мы сидели на кухне друг напротив друга. За окном моросило; капли сползали по стеклу, сад темнел мокрыми дорожками, яблоня у дальнего забора гнулась под мелким дождём. Авелин лениво крошила пальцами край пирога, утром ею же поставленного на стол, и не съела ни кусочка. На тарелке уже образовалась аккуратная горка яблочной крошки. Ещё немного — и от пирога останется материал для археологических раскопок.       Я потянулся к чайнику, чтобы подлить ей ещё, когда снаружи раздался шорох крыльев.       Рука замерла на ручке. Сову я узнал мгновенно. Тёмное оперение. Тяжёлая посадка на подоконник. Взгляд, от которого хотелось выпрямить спину ещё до появления письма в руках.       Авелин тоже узнала её. Через секунду она встала и подошла к окну. Движения стали короткими, точными. Вся домашняя мягкость ушла из плеч, из линии шеи, из пальцев.       Створка поддалась с тихим скрипом. Холодный сырой воздух скользнул по кухне, тронул край скатерти и погасил остатки тепла от плиты. Письмо Авелин сняла одним движением. Сова щёлкнула клювом, расправила крылья и растворилась в серой мороси, даже не дождавшись угощения — вполне в духе отправителя.       Строчек там оказалось немного. Взгляд Авелин быстро дошёл до конца. Потом пальцы сжались. Пергамент хрустнул. Край письма смялся под её ладонью. Костяшки побелели. Она заметила это сама и ослабила хватку, но поздно — я уже успел увидеть.       — Что? — Я поставил чайник на подставку. — Что-то случилось?       — Нет.       Голос ровный, чистый, без единой зацепки — значит, случилось.       Авелин перевернула письмо лицом вниз и прижала к столу ладонью. Подержала так пару секунд, затем сцепила пальцы в замок и уставилась в окно.       За стеклом качнулась мокрая ветка. Часы на полке отстукивали секунды с настойчивостью прибора, которому плевать на чужие дурные предчувствия. Авелин сидела неподвижно. Только большой палец вдавливался в костяшку указательного.       Раз. Пауза. Ещё раз. Этот жест я выучил давно: мысль уже сложилась — осталось решить, насколько она отвратительна.       Наконец Авелин разжала руки.       — В субботу будет очередная встреча с ближним кругом.       Я нахмурился.       — Они всегда по субботам, разве нет?       — Да.       Она прикрыла глаза на короткое мгновение. Веки дрогнули, пальцы снова легли на письмо. Потом она всё же договорила:       — Он хочет, чтобы ты тоже пришёл.       Кухня стала неприятно тихой. Ближний круг. Те, кому позволено сидеть за одним столом. Те, кого держат ближе к руке. К приказам. К планам. К самому центру. Я знал, что там Люциус. Знал про Регулуса. Знал, что Авелин тренирует их, возвращается после этих встреч уставшей, с напряжением в лице и пальцами, пахнущими чужой магией. Подробностей она не давала. Я не спрашивал больше необходимого.       Но думал об этом не раз. Что нужно сделать, чтобы получить такое приглашение. Чем отличиться. Какую пользу принести. Как доказать, что меня можно подпустить ближе, чем к котлу, заказам и мелким поручениям.       И вот ответ лежал перед нами — смятый, перевёрнутый лицом вниз. В груди вспыхнуло горячее чувство. Неприятное своей честностью. Воодушевление. Я сразу возненавидел его, потому что Авелин смотрела на окно с таким лицом, с каким люди не получают хорошие новости.       — Это же… хорошо? — Я провёл пальцем по краю кружки, изображая безразличие. — Нет?       Она не повернулась. Ногти легко ударили по столешнице. Звук вышел негромкий, но в этой кухне ему хватило места.       — Там… не самая приятная компания.       — Я это допускаю.       — Нет, Северус, — она качнула головой, всё ещё глядя в окно. — Я имею в виду другое.       Я встал, обошёл стол и остановился рядом. Доска под ногой чуть скрипнула. Только тогда Авелин подняла на меня глаза.       — Но это важно, — голос удалось удержать ровным. — И я хотел бы присутствовать там. Вместе с тобой.       На этих словах её лицо смягчилось. Совсем немного: ушла жёсткость из губ, взгляд стал менее стеклянным. Она положила ладонь мне на руку и провела большим пальцем по запястью. Кожа прохладная. Прикосновение аккуратное, привычное — только напряжение под ним выдавало её с головой.       — Я не всегда могу знать, чего именно он хочет, — Авелин опустила взгляд на наши руки. — И зачем подтягивает к себе того или иного человека. Это может быть… опасно.       Я сжал её пальцы в ответ.       — Но я… правда хочу быть там вместе с тобой.       Она промолчала. Взгляд задержался на наших руках, потом ушёл к письму. Мне показалось, она сейчас снова возразит. Найдёт формулировку, достаточно разумную и достаточно мягкую, чтобы я не сразу понял, что мне отказывают ради моей же безопасности. Но Авелин едва заметно кивнула, от чего под ребрами что-то отпустило.       — Хорошо. Однако, когда мы будем там, тебе нужно будет держать окклюменцию, Северус. Желательно постоянно.       Я невольно приподнял брови.       — Зачем?       Она отвела взгляд. Ответ ей явно не нравился — это читалось по тому, как она чуть сильнее сжала мою руку и тут же отпустила, заметив движение.       — Тёмный Лорд… любопытен до чужой личной жизни. Особенно до своего ближнего круга. Может случайно подсмотреть что-то… не то.       Небрежность вышла натянутой. Значит, слухи не врали. Лорд Волан-де-Морт — прирождённый легилимент. Не украшение репутации, не страшилка для тех, кто дрожит ещё до вызова, а конкретный факт.       Многое сразу заняло места. Её усталость после встреч. Бледность. Взгляд, остающийся напряжённым уже дома, среди чайника, черничных кексов и старой деревянной столешницы. Держать окклюменцию часами тяжело даже на учебной тренировке. Перед ним — уже не дисциплина, а изнурение.       И всё же первая мысль оказалась совершенно недостойной. Тёмный Лорд, копающийся в моей голове, мог наткнуться вовсе не на формулы проклятий, списки ингредиентов или рабочие схемы. Он мог найти её губы у моей шеи. Её волосы в моих руках. Её дыхание, сбитое и горячее. То, как она шепчет моё имя, когда перестаёт следить за голосом.       На скулах Авелин проступил румянец. Прекрасно. Она подумала о том же.       — Хорошо, я… выставлю барьер.       Она кивнула, не глядя на меня, и я наклонился, чтобы коснуться губами её виска. Волосы пахли лавандой, дождём и домашним теплом. Авелин на мгновение закрыла глаза, едва коснулась щекой моей руки. Затем выпрямилась, взяла письмо и сложила его вдвое. Пергамент хрустнул снова.       К субботе обещанный барьер я отработал до головной боли. Утром, пока Авелин проверяла застёжки на моём рукаве и с невозмутимым лицом изображала интерес к крою мантии, её пальцы задержались у запястья на секунду дольше, чем требовал внешний вид, прошлись по ткани, поправили складку. Значит, проверяла не манжетку.       Потом — ещё раз перед зеркалом в спальне. Авелин стояла рядом, вся в чёрном. Волосы собраны, шея закрыта, лицо выровнялось до холодной безупречности. Фолстонская мягкость ушла. Вчерашняя усталость тоже. Передо мной собиралась Чёрная Роза: по линии плеч, по неподвижному подбородку, по взгляду, где каждое чувство заранее заперли на засов.       Я застегнул мантию и заметил, что пальцы двигаются медленнее обычного. Глупо. Я ждал этого приглашения. Думал о нём чаще, чем следовало бы приличному человеку с остатками самоуважения. Представлял первый вход в ближний круг: лица за столом, молчание после моего появления, вес одного только права находиться там. Теперь всё это ждало за одной трансгрессией, а в груди, вместе с жарким воодушевлением, лежала плотная неприятная тяжесть.       Авелин подошла ближе и взяла меня под руку. Со стороны — обычный жест. Приличие перед выходом: пара, собравшаяся на вечер, где принято держаться прямо и не давать повода для лишних разговоров. Но для меня — опора. Её пальцы легли на сгиб локтя, но напряжение во мне не пропало. Зато стало собраннее, обрело края. С ним уже можно было работать.       — Готов?       Я посмотрел на её руку на своём рукаве, затем поднял глаза.       — Да.       Она задержалась взглядом на моём лице. Точнее — глубже. За кожу, за выражение, за всю внешнюю собранность, до самого барьера. Убедившись, что он держится, Авелин кивнула.       Трансгрессия ударила давлением в грудь и тут же отпустила. Мы оказались на пороге загородного особняка. Камень фасада потемнел от сырости, высокие окна держали в себе серое небо, узкие башенки резали крышу острыми линиями. Дом выглядел старым, дорогим и недружелюбным. Не сложно было угадать, какому роду он принадлежит.       — Дом Сигнуса и Друэллы, — пальцы Авелин чуть крепче сжали мой локоть. — Один из тех, что они отдали ему.       Внутри пахло воском, пылью и старой тканью. Коридоры тянулись пустыми, глухими, с портретами по стенам. Лица на них следили за нами без стыда. Одни задерживались на Авелин, другие — на мне. Старик с серебряной бородой скривился так выразительно, что мысль о воспламеняемости местной живописи на миг обрела научную привлекательность.       Авелин шла ровно. Шаг спокойный, плечи расправлены, лицо гладкое. Живой оставалась только рука на моём предплечье: пальцы то сжимали ткань, то отпускали. Молчаливая команда держаться рядом. Или просьба. У неё эти вещи опасно часто совпадали.       У высоких деревянных дверей она остановилась, и я открыл их перед ней. Комната оказалась просторной, вытянутой, с длинным столом и плацем у дальней стены. Большинство мест уже заняли.       Люциуса я заметил первым. Он повернул голову так резко, что на мгновение испортил весь свой безупречный вид. Регулус рядом замер, пальцы остались на подлокотнике. Лицо собранное, взгляд выдержанный, только держался он на мне дольше, чем позволяла хорошая школа.       Беллатриса выразила всё без малейшей экономии. Отвращение легло на лицо открыто, грубо, с почти детской честностью. Даже скучно. Розье и Эйвери — бывшие соседи по спальне, знакомые запахи подземелий, самодовольной мерзости и дешёвого превосходства. Мальсибер. Лестрейнджи. И только один незнатный незнакомец.       Во главе сидел мужчина, повернувшись к нам спиной. Я узнал его сразу. Год назад я стоял перед ним на коленях и приносил клятву верности. Тогда сомнений во мне было меньше. Или я ещё не научился замечать их под красивыми словами о силе и будущем.       — Минута в минуту, Авелин. — Волан-де-Морт обернулся вполоборота. — Я надеялся, что ты опоздаешь хотя бы сегодня.       Авелин склонила голову ровно на ту глубину, где почтение ещё не превращается в унижение.       — Здравствуйте, милорд.       Его взгляд перешёл на меня. Я приложил руку к груди и склонился ниже.       — Добрый день, мой Лорд. Для меня большая честь…       — Северус Тобиас Снейп.       Он поднялся из кресла плавно, без спешки. Комната сразу стала меньше. Хотя, возможно, дело было в памяти: я уже знал, как выглядит человек, одним движением забирающий себе пространство.       Взгляд прошёлся по мне с головы до ног, хотя его интересовал не мой внешний вид. Материал, с которым можно — или нельзя — взаимодействовать.       — Наслышан о тебе. Специалист по проклятьям, зельям и ядам, укравший сердце нашей Чёрной Розы.       Виски сдавило. По барьеру скользнуло касание. Лёгкое, тонкое, неприятно точное. Ноготь по стеклу. Я удержал дыхание ровным и уплотнил стену. Холодный камень. Пустой коридор. Дверь. Замок. Ещё одна дверь.       На лице Волан-де-Морта появилась тень довольства.       — Забавно.       Давление отступило. Или сменило точку.       — Но отложим сантименты. Сегодня я хочу увидеть, как вы поработали над собой. Насколько понимаю, ранить Чёрную Розу так никто и не смог.       За столом стихло. Эйвери опустил взгляд первым. Родольфус сжал челюсть; в скуле заходила мышца. Рабастан принялся изучать столешницу с усердием человека, внезапно открывшего в древесных прожилках смысл жизни. Люциус застыл, пальцы на рукояти трости легли плотнее.       А Регулус смотрел на меня. Собранность на лице держалась хорошо, но пальцы на подлокотнике побелели.       — Всё же надеюсь, сегодня вы сумеете меня развлечь.       Волан-де-Морт взмахнул рукой, и кресло за его спиной изменилось: стало глубже, мягче, развернулось к плацу. Без палочки. Значит, сила Авелин прижилась в нём достаточно прочно, чтобы он пользовался ею легко, лениво, без шероховатости чужой магии. Воля взяла чужой механизм и заставила работать на себя.       — Для начала посмотрим на таланты Северуса, о которых мы столько слышали, но ещё не видели, — Тёмный Лорд устроился в кресле и положил ногу на ногу.       Со стороны Лестрейнджей прошёл ожидаемый смешок, но мне не было дела до их ядовитых ухмылок. Я никогда не дуэлировал с Авелин всерьёз. Мы спорили над формулами, разбирали движение магии, доводили друг друга до состояния, где разумное обсуждение уже уступало место куда менее академическим методам. Но палочку против неё с намерением ранить я не поднимал.       Теперь же это требовали сделать при всех. Отказ невозможен. Слабый удар тоже. В этой комнате любое колебание тут же станет поводом. Для меня. Для неё. Для чужих выводов и чужих рук, готовых ухватиться за малейшую трещину.       Авелин напряглась рядом вся сразу. Не плечо, не ладонь, не дыхание — вся линия тела стала другой. Я ощутил это без прикосновения, кожей, как перемену давления перед грозой.       Волан-де-Морт тоже это заметил.       — Что-то не так? — он откинулся в кресле, наблюдая за нами с явным удовольствием. — Неужели вы никогда не дуэлировали? Даже ради интереса?       Авелин склонила голову чуть ниже.       — Нет, милорд. Мы не…       — Предпочитаете «дуэли» другого толка?       Смешок прошёл по залу смелее. Беллатриса оскалилась. Розье прикрыл рот пальцами, глаза всё равно выдали его с головой. Авелин не шелохнулась. Только нижняя губа на миг попала под зубы.       — Ну так всё бывает впервые, Авелин. — Волан-де-Морт сменил тон мгновенно. Шёлк закончился, остался приказ. — К барьеру. Сейчас же.       Она сцепила руки за спиной так крепко, что ткань на рукавах натянулась. Губа под зубами побелела. Ещё секунда — и кровь испортила бы ей всю безупречную маску.       Я коснулся её локтя, и Авелин подняла глаза, где не было страха. Злость — да. Тревога глубже, под ней. И ещё одно чувство, обращённое не к залу и не к нему. Ко мне. Предупреждение, просьба, приказ держаться — всё сразу, в одном сером взгляде.       Я коротко сжал её локоть. Дыши. Давно забытый способ привести её в чувства, который она прочла сразу. Вдохнула глубже, отпустила губу и кивнула.       Авелин пошла к одной стороне плаца. Я — к другой. Палочка легла в руку привычно, хотя ладонь всё равно казалась чужой.       Я встал в стойку и поднял палочку. Движение знакомое до последней мышцы. Запястье держит угол, локоть свободен, плечо не зажато. В любом другом зале этого хватило бы, чтобы мысли остыли и легли по местам. Здесь, к несчастью, нет.       Авелин стояла напротив. Чёрное платье подчёркивало строгую линию талии и плеч, лицо собрано в ту маску, с которой она входила в комнату. Всё в ней стало выверенным, опасно спокойным. Только глаза оставались моими. Серыми. Внимательными. С напряжением у ресниц, едва заметным для всех прочих и невозможным для меня.       Она приподняла руку.       — Бей первым.       Пальцы на палочке сжались крепче. Я выбрал связку без режущего края. Быструю, точную, достаточно серьёзную, чтобы никто не принял её за сентиментальность. Первое заклинание сорвалось с палочки короткой вспышкой и пошло к ней по прямой.       Авелин отвела его кистью. Даже не щитом. Поворот ладони, движение пальцев, тонкий разрез по направлению потока — и моя магия ушла в сторону, ударилась в барьер, рассыпалась искрами.       За столом кто-то фыркнул, но я не повернул головы. Второе заклинание пустил ниже, с резким смещением вправо. Третье — сразу следом, по верхней дуге, вынуждая её раскрыть плечо. Авелин шагнула назад, скользнула в сторону и развела оба удара разными руками. Левую связку приняла на щит, правую распустила в воздухе, даже не меняя лица.       Вот так, значит. Интерес неприятно кольнул под рёбрами, и я ускорил темп. Проклятие с глухим треском ушло в пол у её ног. Камень вспух чёрной трещиной, Авелин переступила через неё, не опуская взгляда. Следующий удар задел край барьера у её плеча, сорвал тяжёлую штору с окна. Ткань осела на пол рваным тёмным куском.       Она подняла подбородок. В её глазах вспыхнули знакомые искры. Я видел их за лабораторным столом, когда формула вдруг начинала дышать под пальцами. Видел в лесу, когда обскурная дымка слушалась лучше обычного. Видел в Фолстоне, когда её азарт переставал быть научным и начинал касаться меня уже иначе.       Губы чуть приоткрылись. Пальцы расправились. Она больше не отбивала удары — начала читать меня.       Я сменил рисунок. Убрал прямые линии, разорвал темп, пустил одно заклинание с запозданием в полшага. Авелин уловила сразу. Взгляд дрогнул; губы на миг тронула тонкая довольная складка. Не улыбка. Признание хода.       Тогда я ударил резче. Она ушла влево — бедром, плечом, поворотом стопы. Всё тело сработало одним плавным механизмом. Рука прошла по воздуху, и моя связка распалась на две части. Одна вспышка ушла в потолок, вторая врезалась в стену и оставила на обоях чёрный ожог.       Ответ прилетел мгновенно. Щит встал на последней доле секунды. Удар пришёл по краю, проверяя не силу, а конструкцию. Правильно. Разумеется, правильно. Авелин никогда не тратит лишней мощи там, где можно найти шов.       Я ответил коротким проклятием, затем ещё одним, с поворотом кисти. Первое она приняла. Второе подпустила ближе, чем следовало, и погасила у самого лица. Свет скользнул по щеке, высветил румянец.       У меня сбилось дыхание. Зал начал уходить. Длинный стол, чужие лица, кресло у плаца, Тёмный Лорд с ленивым интересом — всё отступило за границу внимания. Осталась она. Движение рук. Жёсткая линия плеч. Тень под скулой. Вдох перед атакой. Прикус нижней губы, пока она рассчитывала мой следующий ход.       Авелин колдовала всем телом, но не ради красоты. Каждый шаг держал расчёт. Каждый поворот вёл поток. Пальцы не изображали заклинание — выпускали его, направляли, ломали мою магию на подлёте. В ней жила опасная цельность, от которой хотелось смотреть дольше, чем позволяла осторожность и механика боя.       Она перешла в наступление. Первый удар выбил мой щит с неприятным треском. Второй заставил отступить. Третий я разрезал контрчаром, но остаток магии прошёл по рукаву горячей полосой. Ткань запахла палёным.       За столом стихло — теперь они смотрели. И пусть.       Я бросил следующую связку ниже, вынудил её поднять защиту, тут же сменил направление и ударил по диагонали. Авелин успела. Конечно, успела. Но шаг вышел резче, дыхание сорвалось, и она закусила нижнюю губу.       Кровь ударила в виски. Я знал это выражение — не по тренировкам, лаборатории и спорам над формулами. Глаза блестят ярче обычного. Щёки розовеют. Подбородок поднимается на долю дюйма, приглашая ударить сильнее. Взгляд держится на мне дольше, чем требует дуэльный этикет. Дыхание меняет ритм — и пальцы на палочке вспоминают совсем другие движения, что неуместно во время подобного поединка.       Она тоже узнала, и её взгляд на миг опустился к моим губам. Палочка в моей руке стала тяжелее.       Авелин ударила снова. Быстро. Смело. С удовольствием, опасным даже здесь, среди людей, готовых превратить любое чувство в оружие.       Я отразил атаку, но край её магии прошёл по щиту и рассыпался у лица мелкими чёрными искрами. Они пахли озоном и горечью. Знакомо до боли. До желания протянуть руку и стереть этот румянец с её щеки большим пальцем. Вместо этого я поднял палочку выше.       Память выдала картинку без приглашения. Озеро. Пятый курс. Люпин. Резкий взмах палочки. Простое заклинание, прошедшее там, где по идее не имеет даже цели. Не мощь. Не сложность. Сама механика.       Окно возникло на долю секунды. Рука сработала раньше рассудка.       — Expelliarmus!       Красная вспышка ударила не в палочку — палочки у неё не было. Заклинание легло по краю защиты и хлестнуло по лицу.       Авелин дёрнула головой в сторону, и зал замер. Воздух вокруг нас раскалился. Магия висела под потолком плотным слоем; в разорванных шторах ещё тлели края, на ковре темнели прожжённые следы. Я ощутил всё разом: жар в ладони, боль в висках от барьера, сухость во рту, стук сердца где-то у горла.       Она медленно поднесла пальцы к щеке, где алел тонкий след. Грудь сжало. Я сделал шаг к ней. Потом ещё один.       — Прости, я не хотел…       Аплодисменты в повисшей тишине прозвучали чужеродно. Сначала один удар ладоней. Второй. Третий. Неторопливо, со вкусом, с той неприятной светской размеренностью, с какой в приличных домах хвалят удачный музыкальный номер. Только здесь вместо рояля были прожжённый ковёр, сорванная штора и красный след на щеке Авелин.       Я остановился в нескольких шагах от неё. Ещё немного — и подошёл бы ближе. Коснулся бы лица. Проверил бы, насколько сильно задело. Сделал бы ровно то, что в этой комнате приняли бы за слабость и ни капли бы об этом не пожалел.       Но Волан-де-Морт резко поднялся с кресла, и все взгляды тут же ушли к нему. Даже Беллатриса, до того подавшаяся вперёд с жадным вниманием, выпрямилась и замерла, как собачка, услышавшая шаг хозяина.       — Какое зрелище. Салазар свидетель, я впечатлён.       Он приблизился к Авелин. Палочка в моей руке стала горячей. Или это ладонь наконец вспомнила, что кровь ещё движется.       Она стояла ровно. Плечи расправлены, лицо собрано. Только кожа у горла на миг натянулась, и этого хватило, чтобы у меня под рёбрами коротко дёрнулось.       Тёмный Лорд поднял её подбородок двумя пальцами и повернул лицо к свету. Тонкий красный след на щеке проявился ярче. Невинная отметина, если смотреть со стороны. Пустяковая. Даже изящная — для тех, кто умеет наслаждаться чужой беспомощностью под видом эстетики. Для меня — доказательство. Я всё-таки ударил её.       — Он и правда смог тебя ранить? Получила пощёчину от такого простого заклинания?       Авелин опустила ресницы. Руки за спиной остались неподвижны.       — Я… немного увлеклась и растеряла концентрацию, милорд.       — О, это я заметил, — его пальцы всё-таки отпустили её лицо. На губах появилась улыбка, от которой позвоночник словно обдало ледяной настойкой. — Давно не наблюдал, чтобы кто-то сражался с такой… страстью.       Воздух в зале изменился. Слово повисло между нами, липкое, точное, непристойно наблюдательное. Оно коснулось не дуэли, а того, что происходило под ней. Того, что Авелин пыталась удержать в руках вместе с магией. Того, что я сам, к своему унижению, не сумел спрятать от собственного дыхания.       Авелин не шевельнулась. Лишь большой палец на левой руке едва заметно провёл по костяшке другой. Один раз. Быстро. Затем пальцы снова сомкнулись в идеальную, мёртвую неподвижность.       Я заставил себя разжать хватку на палочке. Барьер в голове держался, но виски заныли сильнее. За камнем, за дверями, за всеми выстроенными мною пустыми коридорами билось простое желание увести Авелин отсюда без разрешения. Бесполезное желание. В некотором роде даже не безопасное для здоровья.       — Ну хорошо, — Волан-де-Морт довольно хмыкнул. — Как и обещал, я вознагражу того, кто сумеет хотя бы ранить Чёрную Розу.       Он повернулся ко мне.       — Чего бы ты хотел, Северус?       Мысли сорвались сразу, беспорядочно, некрасиво. В этой комнате просьба должна иметь вес. Должна быть произнесена так, чтобы остальные услышали и запомнили. Чтобы Регулус перестал смотреть на меня с этим застывшим, испуганным вниманием. Чтобы Авелин…       Я не поднял на неё глаз. Не следовало. Ведь одного взгляда хватило бы, чтобы попросить совсем иного, чего мне не позволили бы ни под каким предлогом, и тут даже не надо быть ясновидцем.       Приложив руку к сердцу, я склонился так низко, что волосы полностью закрыли лицо.       — Я хотел бы остаться в вашем ближнем кругу, мой Лорд.       Слова вышли ровно. Сдержанно. Даже достойно. Однако внутри всё было куда менее пристойно. Я просил место рядом с ним — в той самой клетке, из которой Авелин каждый раз возвращалась выжатой до дрожи в пальцах. Просил сам. Добровольно.       Взгляд Волан-де-Морта ощущался кожей. Он разбирал меня без спешки, слой за слоем, отделяя честолюбие от преданности, желание быть полезным — от желания быть рядом с ней.       Барьер напрягся под новым касанием. Пустой коридор без окон. Холод на ладонях. Никаких лиц. Никаких волос, рассыпанных по подушке. Никакого красного следа на щеке.       Шаги приблизились. Ладонь легла мне на плечо. Холодная даже через несколько слоёв ткани. От этого по плечу прошёлся странный озноб. Разве у человека могут быть настолько ледяные руки?       — Прекрасное желание, Северус. Такую просьбу я вполне могу удовлетворить.       Вес ладони исчез, но я всё равно остался в поклоне на секунду дольше, чем требовалось, приводя дыхание в порядок. Подняться сразу значило бы показать, как сильно меня передёрнуло от этого прикосновения.       — Можешь продолжать дуэли, — Волан-де-Морт уже смотрел на Авелин. — Или всё-таки устала?       Вопрос мог бы показаться участливым, но в нём ощущалась очередная проверка на прочность. Или скорее на вшивость.       — Нет, милорд, — она склонила голову, держа голос ровно. — Я могу продолжить.       Однако она так и не взглянула на меня. Не сердито, не обиженно — никак. Просто оставила между нами пустое место, где обычно был хотя бы один быстрый взгляд, знак, короткое движение губ. Этого хватило, чтобы холод перебрался с плеча под рёбра.       Что она видела со своей стороны? Северуса Снейпа, который вошёл в зал, выдержал взгляд Тёмного Лорда, получил шанс проявить себя — и ударил достаточно точно, чтобы ранить её при всех. Прекрасное доказательство того, что Абраксас Малфой, со всей своей холодной брезгливостью, мог оказаться прав. Что мои амбиции пересиливают чувства к ней. От этой навязчивой мысли и назревающего недопонимания я стал противен сам себе, но заставил себя удержать то же спокойное выражение лица.       Волан-де-Морт же вернулся в кресло и лёгким движением указал на свободное место за столом. Рядом сидел мужчина с широкими плечами, тяжёлой линией рта и внимательными глазами. На первый взгляд — грубая сила. При втором становилось заметно, что он смотрит без суеты, цепко, с холодной привычкой оценивать расстояния, реакции, слабые места. Таких людей опасно принимать за простых мясников. Мясник хотя бы честен в своём ремесле.       Я занял место. Палочка осталась в правой руке, кончик лёг вдоль запястья. Мужчина протянул ладонь.       — Антонин Долохов.       Рукопожатие вышло крепким, проверяющим. Давление на кости, короткая пауза, попытка выяснить, отдёрну ли руку первым. Я выдержал нажим, встретил его взгляд и только потом убрал пальцы.       Беллатриса уже шла к барьеру. Она двигалась с голодной злостью, вся поданная вперёд, едва удерживаясь в рамках приличия. На лице ещё держался след прежнего унижения, к нему теперь добавилась надежда на реванш. Авелин встретила её без лишней суеты. Просто повернулась, подняла руку и дала ей начать.       Лестрейндж ударила первой. Связка вышла быстрой, злой, с режущим краем на втором заклинании. Авелин разрезала её на подходе — шаг вперёд, поворот кисти, короткий удар в основание чужого ритма. Беллатрису оттеснило на полшага.       Потом ещё на один. Авелин пошла вперёд. И если со мной она отвечала на вызов, то здесь работала — холодно, сухо, с убийственной точностью. Ни искры игры, ни того блеска, от которого у меня сбивалось дыхание. Она давила Беллатрису ударами, срезала каждую попытку сменить связку, закрывала выходы и оставляла только тот путь, где уже ждало следующее заклинание. Через несколько минут палочка Беллатрисы ударилась о камень.       — Ещё раз!       Авелин даже не повернула головы, разминая запястье.       — Нет.       Беллатриса побелела от ярости. Родольфус дёрнулся, но Волан-де-Морт поднял палец, и она замолчала. Это молчание вышло опаснее крика: сжатые губы, расширенные глаза, пальцы, скрюченные у бедра, готовые вцепиться во что угодно — в палочку, в горло, в чужое лицо.       Следующим вышел Долохов. Он продержался дольше, но дело было не в силе — в осторожности. Двигался коротко, без демонстративной красоты, искал не победу, а рисунок её защиты. На первой связке проверил скорость. На второй — край щита. На третьей попробовал вынудить её шагнуть вправо и открыть бок.       Авелин дала ему эти три попытки, но на четвёртой, после его невербального проклятия, сменила темп. Ладонь легла в воздух, пальцы согнулись, и его удар потерял форму ещё на подлёте. Следующее заклинание пришло ему в грудь. Долохов отшатнулся, ботинок скользнул по камню, плечо резко ушло назад. Он удержался на ногах из чистого упрямства.       На пятой его палочка отскочила к портьерам. Он вернулся за стол без стыда. Поправил рукав, сел, взял кубок и только после этого снова посмотрел на плац.       Родольфус держался собраннее, выдержал две связки, затем щит у него лопнул сухим треском. Я следил за ним краем внимания, а другим — за профилем Долохова. Он смотрел на Авелин иначе. Не как на тренера. Не как на ведьму, только что выбившую ему палочку. Его взгляд задерживался на шее, когда она поворачивала голову; на линии плеча; на движении чёрной ткани у бедра после резкого шага. Он оценивал не бой. Её саму.       Внутри поднялось что-то тёмное, горячее и пугающе спокойное. Долохов наклонился ко мне, не отрывая глаз от плаца.       — Сильная женщина.       Я медленно повернул голову. На его лице появилась узкая улыбка.       — Приятно, наверное, обладать такой?       Шум зала стал глухим. На плаце Авелин отбила удар Розье; красная вспышка прошла по барьеру и осветила лицо Долохова сбоку. На миг мне захотелось вырвать ему глаза. Потом язык. Порядок значения не имел.       Я положил палочку на стол рядом с ладонью. Очень аккуратно. Кончик дерева коснулся поверхности без стука.       — Осторожнее с выбором слов.       Он хмыкнул.       — Ревнив?       — Крайне брезглив.       Улыбка на его жёстком лице стала тоньше. Взгляд наконец оторвался от Авелин и задержался на мне. Интерес сменился — стал более трезвым, внимательным.       — Я всего лишь сделал комплимент.       — Комплименты не пахнут желанием получить проклятие в глотку.       Рядом за столом стало чересчур внимательно. Эйвери перестал изображать скуку. Розье, уже вернувшийся после позорного поражения, застыл с пальцами на кубке. Мальсибер смотрел на плац, но рот выдал его раньше, чем он поднялся и пошёл к барьеру. Рабастан даже дышать стал осторожнее, наслаждаясь чужой мерзостью без необходимости произнести её первым.       До кресла Волан-де-Морта наши голоса не долетали. Либо он позволял нам так думать. Разница для этой комнаты, по всей видимости, считалась вопросом вкуса.       Долохов подался ближе. От него пахло огневиски, кожей перчаток и чем-то металлическим — то ли кровью, то ли привычкой к ней.       — Ну что ты так сразу? — голос опустился на тон. — Нам тут вообще-то всем интересно, насколько холодная Чёрная Роза податлива в постели.       Пальцы сомкнулись на палочке. Движение уже сложилось в голове: короткий взмах, невербальная связка, язык намертво прилипает к нёбу, горло сжимается так, чтобы каждый вдох стал отдельным уроком вежливости. Потом можно было бы добавить ожог изнутри. Небольшой, но достаточно болезненный, чтобы мысль о женщинах — в особенности чужих женщинах — на какое-то время покинула его череп.       На плаце отлетело заклинание, и в ту же секунду по столу ударило серебро. Набалдашник трости врезался между нами с таким треском, что кубок Розье подпрыгнул и пролил вино на скатерть. Люциус сидел по другую сторону стола. Лицо безупречно спокойное. Только желваки двигались под кожей, а пальцы на трости побелели.       — Вы забыли, где находитесь?       Долохов откинулся первым. Веселье осталось на лице, глаза стали осторожнее.       Но я не убрал руку с палочки. Люциус на долю секунды перевёл взгляд на меня. Там не было просьбы — чистый приказ. Затем он посмотрел на Долохова, Бэзила, Эвана, Рабастана. Каждому хватило одного взгляда, чтобы вспомнить про осанку, приличные лица и необходимость не выглядеть мусором хотя бы при Тёмном Лорде.       Тем временем Авелин закончила с Ригелем. Люциус выпрямился. Трость стукнула о пол.       — Следующий, — Авелин отдала приказ, не глядя в нашу сторону.       Люциус вышел к барьеру, не оборачиваясь. Я проводил его взглядом и только тогда разжал пальцы. На дереве стола остались четыре тонкие отметины от ногтей.       Долохов снова взял кубок, сделал глоток и повернулся к плацу с выражением человека, не сказавшего ничего особенно заслуживающего внимания, что раздражало сильнее самой реплики. В его мире подобные слова, видимо, относились к разряду обычных мужских замечаний за столом.       Действительно, мерзкая компания. Хотя нет… это недостаточно точное определение.       Мерзость здесь не прячется по углам, не шепчется в коридорах и не ждёт ночи. Она сидит за столом в дорогих мантиях, держит кубки тонкими пальцами, носит фамильные перстни и умеет вовремя опустить глаза перед Повелителем. Здесь можно обсуждать девушку так, словно она добыча после охоты, и большей проблемой считалось не сказанное, а громкость, с какой оно прозвучало.       Я перевёл взгляд дальше по столу — и встретился с Регулусом. Он тоже всё слышал. Лицо у него оставалось собранным. Хорошие манеры, дорогая кровь, многолетняя дрессировка за семейным столом. Но нижняя губа была закушена до боли, на ней уже выступила тонкая красная полоска. Пальцы впились в подлокотник кресла так, что побелели суставы.       Он не посмел дёрнуться. Даже взглядом — не сразу. Только сидел, вдавленный в кресло собственной фамилией, чужим приказом. И это не трусость даже, а клетка, в которой человеку уже объяснили, где его место, когда старшие говорят мерзости и когда вмешательство может стоить дороже, чем молчание.       Регулус всё-таки отвёл глаза первым. Я вернул внимание к плацу, где Люциус вышел к барьеру с лицом, достойным семейного портрета. Подбородок ровный, плечи расправлены. Он держался иначе, чем остальные — без ярости Беллатрисы, без самодовольства Розье, без липкой наглости Рабастана.       Он уже оценил расклад и понял, что победить сестру в таком темпе он не сможет. Значит, надо выбрать единственную разумную задачу: продержаться.       Первый её удар пришёл почти сразу. Люциус поставил щит — чистый, ровный, с хорошей опорой. Авелин сместилась и ударила по краю. Он выдержал. Второй щит вышел плотнее. Третий — уже с лишним напряжением в запястье. На четвёртом у него дёрнулась скула.       Авелин наступала без злости, что делало происходящее неприятнее. Беллатрису она давила с холодным раздражением, Долохова проверяла с осторожностью, остальных срезала как помеху. С Люциусом работала почти бережно. Не щадила — именно работала. Дала ему показать технику, перейти на второй контур, закрыться диагональным щитом, на миг перехватить пространство перед собой.       Затем ударила так, что воздух у барьера треснул. Щит Люциуса разлетелся прозрачными осколками. Несколько вспышек ударили в пол у его ног, одна прошла по рукаву.       Он застыл, подняв пустую руку, и медленно опустил её. Авелин кивнула. Для них двоих этого было вполне достаточно.       Регулус поднялся следом. Лицо у него стало сосредоточенным до болезненности. После его взгляда за столом я ждал от него нервозности, лишнего движения, попытки доказать хоть что-то, но он тоже выбрал защиту. Умно. Палочку держал низко, корпус плотно закрыт, шаги — короткие.       У Авелин едва заметно дрогнул уголок рта. Она ударила мягче, чем по Люциусу, но быстрее. Регулус держался — два щита, короткий уход в сторону, контрчары по нижней линии. Затем она оставила окно.       Я узнал эту ловушку ещё до того, как он в неё вошёл. Маленькая пауза справа. Чуть открытое плечо. Слишком удобная траектория для ответа. Регулус клюнул. Палочка пошла вперёд, заклинание сорвалось почти красиво.       Но она уже ждала. Его удар сложился в её ладони и погас. Следом короткий взмах — и палочка Регулуса ударилась о камень. Он замер на секунду, затем поднял её и поклонился с таким видом, словно получил не поражение, а ценный подарок. Беллатриса за столом хрустнула пальцами.       В итоге она закончила быстро. Не осталось ни азартного блеска, ни того живого жара, от которого у меня до сих пор держалась сухость во рту. Только Чёрная Роза — точная, собранная, безжалостная в мере, заданной приказом. Она двигалась по плацу, и каждый следующий выходивший на барьер терял не только палочку, но и лицо, если не был достаточно обучен хорошим манерам.       Через двадцать минут всё закончилось. Авелин повернулась к креслу и вновь склонилась.       — Я закончила, милорд.       Волан-де-Морт какое-то время смотрел на неё, затем перевёл взгляд на нас. Улыбки у него уже не было.       — Я вообще-то хотел оценить потенциал присутствующих, Авелин. Не твой.       Она выпрямилась, не изменившись в лице.       — Как видите, при агрессивной технике они не справляются. Но думать умеют. Потенциал есть. Работать тоже есть над чем.       Пальцы Тёмного Лорда забарабанили по подлокотнику кресла. Ритм вышел медленный, неприятный. Один удар. Второй. Третий. Никто не шевелился — просто не посмел.       — Хорошо. Натаскай их так, чтобы ни один мракоборец или член Ордена Феникса не смог их даже ранить.       При упоминании Ордена по залу прошёл едва заметный сдвиг. Охота на них уже шла, и это слово давно перестало быть названием кружка упрямых сторонников Дамблдора. Оно означало списки, засады, проверки домов, сведения, за которые платили щедрее обычного. Людей, чьи имена произносили за такими столами без лиц — только как цели.       — Как прикажете, милорд, — Авелин стояла перед креслом с ровной спиной и лицом Чёрной Розы, принимая приказ, который потом наверняка будет гнить у неё под кожей всю ночь. Приказ научить не только обороняться, но и эффективнее убивать.       Тёмный лорд поднялся. Мы тоже встали. Стулья почти не скрипнули. Все вдруг вспомнили, как двигаются люди, желающие прожить ещё день. Я склонился вместе с остальными, удерживая барьер в голове. Виски пульсировало, но каменный коридор стоял ровно.       — В таком случае, свободны. Хотя, откровенно говоря, вы меня разочаровали. Почти год не можете ранить Розу, а продержаться дольше нескольких минут оказалось для вас непосильной задачей.       По залу прошла волна напряжения. Эйвери втянул голову в плечи. Рабастан перестал ухмыляться. Долохов опустил взгляд, впервые за вечер лишившись ленивой наглости.       — Может, найдётся оправдание? Или мне проще наказать всех вас Круциатусом за такой позор?       Никто не произнёс ни звука, что было разумно. Любое оправдание могло стать новой причиной для наказания, любая пауза — признанием вины. За столом сидели люди, умеющие лгать, юлить, подбирать слова к чужой выгоде, но сейчас все они вдруг лишились языка.       Беллатриса, к моему удивлению, тоже молчала. Она, вероятно, готова была бы принять Круциатус как доказательство особого доверия, но не унижение перед остальными. Это требовало иной степени преданности. Или — что более вероятно — безумия. В этот момент я понял, кого подразумевала Авелин тогда, на свадьбе.       Люциус стоял по другую сторону стола, склонив голову. Лицо закрывали светлые пряди. Я видел только его руку на рукояти трости. Пальцы легли ровно, без дрожи, но суставы побелели. Он просчитывал. Не себя одного — всех.       Затем поднял голову на долю дюйма. Голос вышел ровным, вежливым, почти бесцветным:       — Повелитель, но ведь именно вы готовили Чёрную Розу для нас. Значит, задеть её так же трудно, как и вас. А продержаться в равном бою — практически невозможно.       Волан-де-Морт медленно повернулся к нему. Я ожидал вспышки. Одного короткого движения палочки. Проклятия, от которого Люциус сложится на пол прямо у стола, и даже начал прикидывать, какие лечащие чары нужно будет применить. Но вместо этого раздался сухой смешок без искреннего веселья. От этого звука по моему позвоночнику пробежала непривычная дрожь.       — Допустим, я принял это за стоящее оправдание, — Он не изменился в лице, хотя губы чуть тронула усмешка. — Но в следующий раз жду результатов. Более убедительных.       Он двинулся к дверям. Остановился у самого выхода, чтобы бросить на нас последний взгляд.       — На этом всё.       Дверь хлопнула так резко, что один из портретов на стене вздрогнул в раме. Только тогда зал выдохнул. Первым сорвался Родольфус. Он резко оттолкнул стул, тот с грохотом прошёлся ножками по полу.       — Какого чёрта, Малфой?! — его лицо потемнело от злости. — Ты специально решила унизить нас перед Повелителем?! Не много ли о себе возомнила? Ещё и Снейпу поддалась…       Беллатриса все ещё молчала, что насторожило больше крика Рода. Она сидела с прямой спиной, пальцы сжимали край стола, ногти оставляли на дереве светлые дуги. Глаза блестели мокро и зло. Её трясло изнутри, но наружу она выпускала только дыхание — короткое, неровное, через приоткрытые губы. Ещё чуть-чуть — и мы бы все увидели, как её лицо искажает истерика.       Регулус подорвался раньше, чем Люциус успел вмешаться.       — Если ты так считаешь, ты просто слепой, Род. Всем в этой комнате очевидно, что она ему не поддавалась.       Младший Лестрейндж резко обернулся к нему.       — Тебя забыли спросить, щенок.       Регулус улыбнулся краем губ. Плохая улыбка. Под стать фамилии.       — Зато тебя, видимо, забыли научить отличать дуэль от публичного самоунижения.       У Мальсибера вырвался смешок, тут же задавленный взглядом Рода. Но Авелин даже не смотрела на них. На её лице не было ни злости, ни усталой насмешки, ни желания поставить всех на место. Она повернула голову ко мне. Всего лишь ко мне.       В следующую секунду её тело распалось чёрным дымом. Поток пронёсся над столом, заставив Эйвери отпрянуть, а Розье прикрыть рот рукавом. Лицо Регулуса лишилось былой бравады, исказившись уже неподдельным ужасом, который не скрылся за светской маской — кажется, такую её форму он увидел сегодня впервые. Чёрная магия скользнула между кубками, свечами, собралась у моего места, и Авелин вышла из неё так близко, что я почувствовал жар её дыхания. Её пальцы крепко сомкнулись на моём запястье.       — Пойдём домой.       Я бросил последний взгляд на зал. Люциус стоял подле своего места, пальцы сжаты на трости, лицо непроницаемо. Регулус смотрел на нас с тревогой, которую не успел спрятать. Долохов наблюдал из-под опущенных век. Беллатриса наконец моргнула, и в этом движении было столько ненависти, что воздух рядом с ней казался отравленным.       Прощаться я не стал. Авелин сжала моё запястье сильнее, и мир сорвался с места. Запах воска, гари и чужой магии исчез. Тренировочный зал в особняке Блэков сменился узким коридором Фолстона. Под ногами — знакомые доски. В воздухе — травы из оранжереи, старая древесина, дом.       Она отпустила меня только когда туфли слетели с её ног одна за другой, ударились о стену и остались лежать на полу. Она даже не взглянула на них. Развернулась ко мне так резко, что край чёрной юбки хлестнул по щиколоткам, и вцепилась пальцами в мою мантию.       Я успел подумать, что сейчас она ударит меня. Вполне заслуженно, впрочем. На её щеке всё ещё держался след от моего заклинания — тонкая красная полоса у скулы. Едва заметная, если не знать, куда смотреть, но я знал. Смотрел именно туда и чувствовал, как внутри нарастает мерзкое, плотное чувство отвращения к самому себе. В голове уже в бешеном ритме сменяли себя оправдания, извинения и мольбы о прощении, когда она спросила:       — Как ты понял? — горячие пальцы на моей мантии сжались сильнее. — Как ты понял, что мне проблематично отбить Экспеллиармус?       Злости в её голосе не было, что сбивало с толку сильнее крика. Я осторожно накрыл её руки своими.       — Люпин пытался ударить тебя так у озера. На пятом курсе. Я… запомнил рисунок отклика.       Авелин моргнула. Губы чуть разомкнулись. Я провёл пальцами по её запястью, стараясь не смотреть на щёку и всё равно возвращаясь взглядом туда снова.       — Прости. Я просто решил попробовать. Тебе было больно? Прости, я не должен был…       — Давай ещё.       Я замер, сдвинув брови.       — Что?       Она подтянула меня за мантию ближе — так, что между нами осталось меньше шага. От неё пахло гарью, холодным воздухом чужого дома и тем терпким ароматом кожи, что появлялся после сильной магии.       — Дуэль, Северус. Я хочу ещё.       Внутри что-то опасно сместилось. Не от слов — от того, как она их произнесла. С нетерпением, с голодом, с тем же жаром, каким на плацу встречала мои удары, когда весь зал на несколько минут перестал для нас существовать.       — Сейчас?       — Да.       Слово ударило под рёбра. Я с трудом удержал голос ровным.       — Ты только что провела серию поединков перед Тёмным Лордом.       — И ни один не был таким интересным.       Сказано было почти сердито. Она сама, кажется, злилась на собственную реакцию. Пальцы расправились на моей груди, затем снова смяли ткань.       — Твоя техника… Где ты учился?       Я опустил взгляд на её руки. Так проще было не потянуться к ней сразу.       — Учился — громкое слово. Много читал о старых дуэльных школах. О связках до реформ Визенгамота. О коротких проклятиях, о разрыве ритма, о защите через встречное движение.       — И просто решил применить всё это ко мне?       — Ты вынуждаешь думать быстро, — я всё же поднял глаза. — С тобой нельзя бить грубой силой. Ты её съедаешь, разрезаешь, перенаправляешь. Тебя нужно ловить между решениями. В тот миг, когда движение уже началось, но структура ещё не закрылась.       Авелин резко отвернулась и вдохнула через нос. Пальцы соскользнули с моей мантии к застёжке. Металл щёлкнул под её рукой. Второй крючок поддался не сразу, потому что её руки дрожали.       — Это… — она шумно сглотнула, так и не глядя на меня, — очень высокая похвала, Северус.       — Но это правда…       Я успел увидеть только румянец на скулах и взгляд, полный какого-то голодного, почти яростного восхищения. Потом она поднялась на носки и впилась в мои губы.       Поцелуй вышел без всякой осторожности. Я ответил сразу, прижал её к себе, подхватив за талию. Мантия сползла с плеч и упала на пол. Авелин потянула меня за воротник дальше, в гостиную, спотыкаясь босыми ступнями о край ковра. Я успел задеть плечом косяк, она задела бедром столик, что-то звякнуло, но ни один из нас не остановился.       У дивана она толкнула меня назад. Я сел резче, чем рассчитывал. Авелин тут же оказалась сверху, коленями по обе стороны от меня, руками вцепившись в мои плечи. Волосы выбились из причёски, несколько прядей упали на лицо. Чёрная ткань платья легла по моим ногам, тяжёлая, строгая, раздражающе закрытая.       Я поднял ладонь к её лицу, где след от Экспеллиармуса всё ещё алел.       — Прости.       Губы коснулись щеки. Осторожно. Потом ниже, у самой скулы. Авелин шумно втянула воздух.       — Северус…       — Прости.       Я целовал след, уголок её рта, висок, линию челюсти. Каждое прикосновение выходило просьбой, от которой внутри становилось тесно. Если меня так выворачивало от собственного удара, что было бы, попробуй кто-то другой ранить её на моих глазах? Наверное, я бы убил. Без красивых формул, без рассуждений о мере и последствиях. Просто нашёл бы способ.       Она поймала моё лицо обеими руками и заставила поднять голову.       — Если тебя это утешит, это была лучшая пощёчина в моей жизни.       — Авелин, — я по старой привычке закатил глаза.       — Что? — припухшие от поцелуя губы дрогнули. — Я стараюсь быть благодарной.       — Подобная благодарность мне не нужна…       — Тогда сними с меня это убогое платье.       Она взмахнула рукой, даже не глядя в сторону кухни. Где-то за спиной с глухим шелестом сомкнулись шторы. Потом второе окно. Дом отрезало от сада, дождя и улицы. В гостиной стало теплее, теснее, темнее.       Я опустил взгляд на её платье. Строгий чёрный ряд пуговиц шёл по груди почти до горла. Плотная ткань сидела безупречно, превращая её в Чёрную Розу даже здесь, у меня на коленях, с раскрасневшимся лицом и выбившимися волосами.       Когда мои пальцы коснулись верхней пуговицы, в памяти на миг всплыл чужой голос: насколько холодная Чёрная Роза податлива в постели.       Я расстегнул первую петлю аккуратнее, чем требовалось. Нет. Этому голосу здесь не место. Ни ему, ни тому залу, ни их взглядам. Авелин сидела у меня на коленях не как трофей после чужой охоты, не как доказательство моего права на неё. Она сама этого хотела и следила за моими пальцами с таким выражением, что воздух между нами стал плотным. Этого достаточно.       Кожа у горла открылась узкой полосой, затем ключицы, верх груди. Она дышала глубже после каждой расстёгнутой пуговицы, а мне приходилось сдерживаться, чтобы не задержаться губами на каждом новом участке кожи.       Взмах её кисти — и мой жилет раскрылся сам, пуговицы одна за другой выскользнули из петель. Следом рубашка. Ткань разошлась на груди, прохладный воздух коснулся кожи, а взгляд у неё стал таким жадным, что я невольно упёрся спиной в диван. Загнанным в угол можно чувствовать себя и с женщиной на коленях. Особенно если это — она.       Авелин подняла руки, позволяя мне стянуть платье выше. Чёрная ткань прошла по талии, по рёбрам, скользнула через плечи и, наконец, исчезла у неё над головой. Я отбросил его в сторону, даже не проследив, куда оно упало.       Под ним бельё тоже оказалось чёрным. Проклятье. На ней это выглядело не украшением, а продолжением вызова. Тонкие лямки легли на плечи, ткань подчёркивала горячий румянец кожи после магии и дуэлей. Авелин опустила руки мне на грудь, уже открыто наслаждаясь тем, как я на неё смотрю.       — Доволен?       — Каверзный вопрос.       Её губы дрогнули.       — Значит, да.       На ремне она замедлилась. Пальцы легли на пряжку не спеша, почти лениво. Она провела ногтем по краю металла, потом подняла глаза.       — Вот это меня и свело с ума.       — Ремень?       Она посмотрела на меня с откровенным скепсисом.       — Твой ум.       Пряжка звякнула, но она не торопилась вытаскивать язычок.       — Ты не смотрел на силу, на эффект. Они все смотрят именно так и используют заученные связки, которые в них вбивали с самого детства. Ты смотрел туда, где магия строится. Где она зарождается. Ты думаешь не на один шаг вперёд, а сразу на несколько.       Её пальцы чуть потянули ремень. Я сжал её бёдра, чувствуя под ладонями напряжение мышц.       — Ты поняла всё это во время дуэли?       — После того, как ты перестал бить прямо.       Она наклонилась ближе, и я ощутил её горячее дыхание кожей губ.       — Я должна была слушать его. Думать о ближнем круге, о продолжении тестирования, о том, как не дать никому лишнего повода. А я думала только о твоей палочке, твоей логике и твоём лице, когда ты забыл про весь зал.       Пряжка поддалась. Она скользнула рукой ниже, под расстёгнутый пояс, и я уткнулся дыханием в её обнажённое плечо. Всё тело отозвалось на ритм её пальцев. В груди, в горле, в позвоночнике, в ладонях, сжавших её талию.       Она не спешила. Конечно, не спешила. Я провёл руками выше по её рёбрам, зацепил пальцами тонкие лямки и медленно спустил их с плеч. Авелин на миг прикрыла глаза, но руки не убрала. Движение стало ровнее, увереннее, и воздух окончательно вышел из лёгких.       — Если бы могла, я бы поцеловала тебя прямо там, — её губы коснулись моих волос у виска. — На глазах у всех.       — Авелин… — Я выдохнул её имя сквозь зубы.       — А если бы комната была пуста… — её рука продолжила движение, и мысли начали расползаться горячим, вязким туманом. Она улыбнулась мне в щёку. — Я бы попросила тебя сделать со мной какое-то непотребство прямо на том столе. Сразу после удара.       Я закрыл глаза. Мерлин. В голове мелькнула яркая картинка, от которой дыхание сбилось только сильнее.       — Твой вкус к обстановке вызывает вопросы.       — А склад твоего ума влияет на меня хуже любого афродизиака. И вызывает желание побыстрее вернуться домой.       Я сжал её сильнее, удерживая на себе. Она была разгоряченной, живой, всё ещё сверху — ровно там, где хотела быть.       — Если так будет после каждой тренировки, твои «ученики» никуда не продвинутся.       — Это их проблема, — её пальцы сменили темп, и фраза далась ей с заметным трудом, на сбитом дыхании. Я услышал это и едва не потерял остатки контроля. — Одним конкретным учеником я очень довольна.       Я поднял голову от её плеча. Авелин смотрела на меня сверху вниз, раскрасневшаяся, с опасным блеском в глазах.       — Пятьдесят очков Слизерину.       Смех застрял где-то между горлом и дыханием.       — Мне называть тебя «профессор Малфой»?       — Это уже другой жанр, Северус, — Она хмыкнула, проводя большим пальцем свободной руки по моей нижней губе. — Но думаю… такое мне тоже нравится.       — Тогда почему не сто очков?       Улыбка на её губах стала хитрой. Она чуть приподнялась на коленях, но руку не убрала. Напротив — движение стало точнее, и я вцепился пальцами в её талию, чтобы не потянуть её вниз раньше времени.       — Потому что мы ещё не закончили.       Авелин опустилась обратно. Медленно. И только в этот момент я понял, что где-то между её взмахом руки, моим сбитым дыханием и её проклятой улыбкой лишняя ткань с её тела исчезла магией. Когда именно — я не заметил. Судя по её сбитому дыханию и короткой складке между бровями, она тоже.       Я выдохнул её имя ей в губы, а она закрыла глаза и улыбнулась так, словно только что выиграла дуэль, которую сама же и назначила. И если на плацу мне удалось найти брешь в её защите, то здесь она давно нашла мою — и пользовалась ею с пугающей точностью.