Позорище

      К концу августа Фолстон пах перезревшими яблоками, сухой травой и землёй после редких дождей. Лето ещё держалось за сад, но уже устало: листья на яблоне темнели по краям, в оранжерее тяжелела влажная зелень, а утренний воздух щипал кожу прохладой, заранее предупреждая о скорой осени.       Дом жил с возмутительным спокойствием. Сепия грызла прутья клетки, требуя сверчков и признания своей власти над гостиной. На кухне остывал чайник. На подоконнике лежали три яблока, одно с вмятиной на боку — Северус вчера машинально сжал его в руке, когда читал статью о новых перестановках в Отделе магического правопорядка. В коридоре скрипела третья доска от лестницы, сколько бы я ни накладывала на неё чары. Упрямая дрянь. Почти родная.       Можно было поверить, что всё в порядке. Если не смотреть на левый рукав Северуса, когда он застёгивал манжету. Если не вспоминать длинный стол в доме Блэков и не думать о том, что его место за этим столом теперь принадлежало ему не временно, не по прихоти, не в качестве награды на один вечер.       Вхождение Северуса в ближний круг должно было вызвать во мне ярость. Правильную, здоровую, разрушительную ярость, после которой трескаются бокалы, пергаменты летят в камин, а стены узнают о себе много нового. Я даже ждала её первые дни. Прислушивалась к себе с научной добросовестностью человека, который наблюдает за крайне неприятной реакцией в колбе.       Ничего. Только холодная тяжесть под рёбрами. Плотная, ровная, без пламени. Такой яд не вспыхивает, а расходится по крови и делает движения точнее.       Смешно. Я столько лет считала себя эмоциональной катастрофой с хорошим образованием, а в нужный момент организм выбрал формат надгробной плиты. Видимо, благородная кровь всё-таки иногда выполняет декоративные функции.       Я знала, к чему всё идёт, ещё когда сняла письмо с лапы совы. Реддл писал не Северусу. И даже не мне в привычном смысле. Он ставил подпись под новой расстановкой фигур.       Вот твой брат. Вот твой мужчина. Вот мальчик Блэков, с которым ты выросла и которого снова решилась считать другом. Вот все они — ближе к моей руке, чем к твоей. Стоит тебе возомнить о себе лишнее, Авелин, и боль пойдёт уже не по тебе.       Очень изящно. Отец бы оценил, если бы не находился в числе людей, чьи дети тоже стоят на доске.       Однако я не сказала Северусу ни слова на этот счёт. Во-первых, потому что в нашем доме и так хватало опасных тем, которые приходилось обходить с видом приличной хозяйки, не замечающей кровь на ковре. Во-вторых, потому что он сам попросил это место. Добровольно. Ровным голосом, с поклоном, с тем ужасным достоинством, от которого хотелось схватить его за руку и трансгрессировать куда-нибудь за пределы Британии, политики, войны и здравого смысла. В-третьих, претензии — роскошь для людей, не живущих под взглядом легилимента с манией величия.       Северус хотел быть рядом, но после этого снять с него Метку и вывести из игры стало невозможно. Раньше план был отвратительным, но хотя бы имел форму. Найти подходящий клинок белой магии. Подготовить сосуд для тёмной сущности. Понять, как разрезать клеймо по живому контуру, не разрушив ткани. Удержать Северуса в сознании. Не дать Метке завизжать в сторону хозяина. Потом спрятать, зачистить, соврать, пережить последствия.       Теперь форма рассыпалась. Реддл видел Северуса. Проверил барьер. Оценил технику. Услышал просьбу. Посадил его за стол не из жалости к моим нежным чувствам и не из желания проявить социальную терпимость к полукровкам. Таланты. Польза. Преданность — настоящая или достаточно похожая на настоящую, чтобы сойти за рабочую версию.       Если Метка исчезнет, если Северус вдруг выпадет из круга, если его лояльность даст трещину — Реддл посмотрит в мою сторону первым. И, что ещё хуже, будет прав.       Пришлось изменить не только планы, но и тренировки. После той дуэли я перестала выходить к барьеру первой. Формально — ради эффективности. Ближний круг давно привык бить по мне, привык к моей защите. Пусть учатся друг на друге. Пусть ломают чужие связки, читают живого противника, выдерживают давление не от Чёрной Розы, а от тех, кого однажды могут встретить в коридоре, засаде, чужом доме.       Версия выглядела убедительно. Даже Реддлу понравилась. Он любит всё, где люди становятся острее, злее и полезнее.       Истинная причина была куда постыднее. Я не хотела снова оказаться напротив Северуса на глазах у всех. Мерлин, какая же это жалкая причина. Я могу выдержать Беллатрису с её голодной яростью. Долохова с холодным вниманием мясника, изучающего новый нож. Родольфуса, Рабастана, Бэзила, Эвана, Ригеля — весь этот дорогой зверинец, надушенный, воспитанный и абсолютно уверенный, что мораль придумали люди без фамильных перстней.       Но Северус поднимал палочку — и мир становился неприлично узким. Его запястье. Поворот кисти. Секунда перед ударом. Сосредоточенная складка между бровями. Тёмные глаза, в которых мысль успевала пройти на три шага дальше заклинания.       Я ещё в школе смирилась с тем, что почти любое его действие вызывает во мне отклик. Тогда это казалось влюблённой глупостью. Милой, раздражающей, крайне неудобной для успеваемости. Потом — привычкой. Потом — частью жизни, вроде дыхания или потребности поправлять книги по высоте на полке.       Отныне это выглядело как болезнь с его именем. Не смертельная, к счастью — хотя тут уже вопрос перспективы.       Я провела по пергаменту кончиком пера и поставила рядом с новым расписанием тренировок аккуратную точку. Чернила расплылись крошечной чёрной звёздочкой. Пусть дерутся между собой. Пусть учатся защищаться от Беллатрисы, предугадывать Долохова, сбивать Люциуса с его безупречной линии, не попадаться на ложные окна Регулуса. Пусть Северус показывает им, что проклятие может быть точным, грязным, умным и совершенно не нуждаться в древней фамилии. А я буду смотреть. Издалека. С безопасного расстояния.       Но на груди всё ещё лежал тот самый камень — Реддл, которому теперь принадлежал ещё один рычаг давления. Значит, нужно искать другой.       Я вытащила из стопки старый выпуск «Пророка», затем второй, третий. Газетная бумага шуршала под пальцами сухо, раздражающе. На полях уже стояли мои пометки: даты, имена, владельцы, слухи, связи между родами, продажа коллекций, закрытые аукционы. Половина сведений оказалась бесполезной, вторая половина врала с таким вдохновением, что её хотелось отправить в Министерство на государственную службу.       Но одно имя повторялось. Хепзиба Смит — потомок боковой ветви Пуффендуев, вдова с внушительным состоянием, владелица частной коллекции артефактов, о которой старые каталоги писали с придыханием. Чаша Хельги Пуффендуй. Медальон Салазара Слизерина. Два предмета, которые в приличном мире не должны были лежать в одной гостиной у женщины, чья главная защита — тяжёлые шторы, дорогой эльфийский сервиз и вера в то, что хорошее происхождение спасает от плохих людей.       Восемь лет назад Хепзиба Смит умерла у себя дома при загадочных обстоятельствах. В газетах писали о трагедии. О возрасте. О слабом сердце. О скорби родни, внезапно обнаружившей в себе нежность к покойной и острый интерес к наследству. Писали о распродаже части коллекции, о долгах управляющего, о спорах между племянниками. О пропаже Чаши и Медальона — ни слова.       Я отложила последнюю газету и посмотрела на адрес, выписанный на отдельный лист. Дом Смитов находился на окраине магического квартала в Лондоне. Старый, закрытый, давно не принимавший гостей. Родня жила в других местах, коллекцию распродали, имя Хепзибы осталось в светских разговорах как удобная сноска: «Ах, да, та самая бедная миссис Смит».       На улице за окном сад заливало мягким вечерним светом. Северус ещё не вернулся. Значит, у меня есть время трансгрессировать, задать несколько вопросов и вернуться до ужина с видом женщины, которая весь день занималась приличными делами. Например, планировала измену судьбе.       Я сжала пальцы, поймала точку назначения и исчезла. Трансгрессия выдернула меня из фолстонского вечера и поставила на узкую лондонскую улочку между глухой кирпичной стеной и чугунной оградой, заросшей плющом. Воздух здесь был гуще, пах сыростью, старым камнем, пылью из лавок и чужими каминами. Где-то за углом спорили две ведьмы — одна шипела про подорожание флоббер-червей, вторая обещала написать жалобу в Совет магических торговцев.       Дом Смитов стоял в глубине крошечного сада, отгороженный от улицы решёткой с потемневшими завитками. Когда-то её, вероятно, чистили каждую неделю. Сейчас на металле держался налёт, а между каменными плитами дорожки пробивалась трава.       Я прошла к двери, поправляя перчатку на правой руке. Поддельное удостоверение лежало в кармане мантии, тёплое от ладони. На табличке у звонка ещё виднелось имя: H. Smith. Буквы потускнели, но держались упрямо, как старая женщина, отказавшаяся уходить из комнаты после собственной смерти.       Нажала на звонок, и внутри протянулся металлический звук. Долгий, дребезжащий, такой, словно его разбудили после восьми лет заслуженного сна.       За дверью послышались шаги. Кто-то отодвинул засов, потом второй, потом цепочку. Дверь приоткрылась на ладонь. В щели показалось сухое женское лицо с острым носом и светлыми глазами, выцветшими от возраста и недоверия. Седые волосы собраны под чепец. Чёрное платье застёгнуто до горла. На рукаве — след муки или пыли.       — Дом Смитов не принимает посетителей.             Голос у неё оказался крепче лица. Приятная неожиданность. Я достала удостоверение и раскрыла его так, чтобы печать попала в свет.       — Элин Морланд, Британский магический музей. Архивная сверка частных коллекций.       Женщина не взяла документ. Только прищурилась. Хороший признак: доверчивые люди в этой истории уже однажды умерли.       — Коллекцию давно распродали.       — Именно поэтому я здесь. Нам нужно закрыть несколько позиций в старом реестре. Формальная процедура.       Слово «формальная» подействовало лучше доброй улыбки. У людей старой школы от него слабеет сопротивление: формальность можно пережить, если не приглашать её в гостиную надолго. Дверь открылась шире.       — Десять минут.       Внутри пахло закрытым домом. Пылью, старым воском, мебельной тканью, лавандовыми мешочками в шкафах и чем-то сладковатым, застоявшимся, как воспоминание о давно съеденных пирожных. Холл оказался просторным, но пустоватым. На стенах остались светлые прямоугольники от снятых картин, на полу — следы от постаментов. Дом напоминал улыбку после выбитых зубов: форма сохранилась, смысл пропал.       Экономка закрыла дверь на засовы и повернулась ко мне.       — Что именно вас интересует?       Я раскрыла блокнот. Перо зависло над страницей.       — Несколько предметов из раннего каталога миссис Смит. Золотая чаша, предположительно связанная с Хельгой Пуффендуй. И медальон тёмного золота с эмалевой змеёй, приписываемый Салазару Слизерину.       Веко у неё дрогнуло. Маленькое движение. Достаточное.       — Такие предметы в доме не числятся.       — В поздних документах — да. В старых описаниях они есть.       — Значит, старые описания неточны.       Она двинулась к боковой двери, явно намереваясь закончить разговор стоя, на проходе, без чая и без удобного кресла.       — Миссис?..       — Пламптон.       — Миссис Пламптон, музей не имеет полномочий устраивать семейные расследования. Нам нужно понять, почему предметы отсутствуют в описи после смерти миссис Смит.       Её пальцы сомкнулись на связке ключей у пояса. Металл звякнул глухо.       — Вы опоздали на восемь лет.       — Музейная бюрократия движется с величием дохлой черепахи. Иногда с черепахи ещё требуют отчёт о расходах.       Она посмотрела на меня уже внимательнее. Не смягчилась — нет. Просто решила, что перед ней не полная идиотка. Для начала сойдёт.       — Родственники ничего не скрывали. Всё, что осталось от коллекции, оценили и продали через законные каналы.       — Всё, что осталось, — повторила я, не отрывая пера от бумаги.       Воздух между нами стал суше. Миссис Пламптон поправила манжету, хотя она и до этого лежала ровно.       — Те вещи пропали.              Перо остановилось.       — В какой день?       Она сжала ключи сильнее. На костяшках проступили тонкие белые линии.       — В день смерти госпожи.       Вот оно. Чаша и медальон пропали в тот же день. Я поставила точку в блокноте. Рука не дрогнула. Маленькая победа воспитания над желанием выругаться так, чтобы портреты в доме сами отвернулись к стене.       — Об этом не сообщали в газетах.       — Семья не хотела огласки.       Ну, конечно. Скандал — самая страшная смерть для приличных людей. Хуже яда, хуже проклятия, хуже лежащей в гостиной покойницы с разграбленной коллекцией.       — А мракоборцы?       Миссис Пламптон отвела взгляд к пустой стене. Там остался след от большого портрета — прямоугольник светлых обоев, чистый по краям.       — Им сообщили о смерти. О пропаже… родня решила потом. Долго решала. Потом начались споры о наследстве. Потом часть вещей ушла с аукциона.       Я закрыла блокнот на пальце, оставив нужную страницу открытой.       — Кто-нибудь из посторонних бывал у неё перед смертью?       Экономка резко выпрямилась.       — Миссис Смит была уважаемой вдовой.       — Я спрашиваю не о репутации.       — А все обычно начинают именно с неё.       Справедливо. Неприятная женщина. Мне начинает нравиться. Я убрала удостоверение обратно в карман и чуть смягчила голос.       — Мне нужен любой человек, связанный с чашей или медальоном. Оценщик. Коллекционер. Курьер. Продавец…       На последних словах она задержала дыхание. Едва заметно. Но дом был тихим, и я услышала.       — Продавец? — пришлось уточнить свою догадку.       Миссис Пламптон провела ладонью по вороту платья. Ткань зашуршала под сухими пальцами. Наши взгляды встретились. Несколько секунд она держалась. Упрямо, зло, с тем выражением лица, с каким приличные служанки умирают, но не выдают хозяйских тайн. Потом плечи у неё опустились на долю дюйма. Не поражение. Усталость.       — В тот день она дала мне три дня выходных. Настояла. Сказала, что я заслужила отдых. Миссис Смит была щедрой, но не без причины. Она любила, чтобы дом был под присмотром.       — И вы решили, что она ждала гостя.       Экономка посмотрела в сторону лестницы. Наверху темнел пролёт, перила блестели от старой полировки. Она перешла на шёпот:       — Мужчину.       В доме вдруг стало мерзко тесно от того, как оно легло на старые газетные строки, на портрет Тома Реддла в памяти, на его голос, улыбку, безупречную вежливость.       Хепзиба Смит не просто показала ему реликвии. Она хотела впечатлить его. Проклятая, бедная, глупая женщина.       — Мракоборцам вы это не сообщили.       Миссис Пламптон резко вскинула подбородок.       — Я не собиралась марать её имя после смерти.       Как и следовало ожидать, приличие помогло. Я медленно провела пером по краю блокнота, оставляя тонкую чёрную линию.       — Понимаю.       Ложь вышла гладкой. Экономка выдохнула через нос.       — Вы из музея. Зачем вам всё это?       Хороший вопрос. Такой хороший, что отвечать правдой было бы невежливо.       — Если артефакты всплывут на чёрном рынке, музей должен подтвердить происхождение до того, как их купит очередной идиот с фамильным гербом и лишними деньгами.       — Таких много.       — Увы, размножаются лучше докси.       Она впервые позволила себе слабую складку у губ. Не улыбку, конечно. Дом Смитов явно забыл это упражнение.       Она проводила меня до двери. На улице вечер уже густел. Солнце опустилось за крыши, магические фонари вспыхивали один за другим, отбрасывая на мостовую янтарные пятна. Я отошла от дома Смитов до угла, где плющ с ограды не заслонял обзор, и остановилась.       Никакого артефакта. Никакого имени. Только знание, что Реддл забрал их восемь лет назад. Значит, это уже мёртвые вещи. Живые куски чужой души в оболочках великих основателей. И их уже три. Три крестража для одного человека.       Я прислонилась плечом к холодному кирпичу и прикрыла глаза на пару ударов сердца. В висках стучало. Тело требовало движения, руки — работы, разум — списка, формулы, плана.       Три крестража — уже много. Для любого мага. Для любого безумца. Для любой легенды о тёмной магии, написанной человеком, которому платили за панику в красивых выражениях.       И я всё ещё не знаю, сколько их. Всего три? Или больше? Если да, то насколько? Были бы воспоминания из прошлой жизни чётче, можно было бы ухватиться хотя бы за них. Единственное, что греет душу, что Гарри Поттер — если он вообще будет существовать — пока что не удостоился этой отвратительной «чести». Надеюсь, и не удостоится.       Я оттолкнулась от стены, поправила мантию и поймала дом в памяти. Точка назначения собралась легко. Секунда — и Лондон исчез.       После лондонской сырости Фолстон резал воздухом — яблочной сладостью, дымком из дальних труб и зелёной горечью ежевичных кустов.       Я появилась не у крыльца, а чуть дальше, у дороги перед калиткой. Видимо, голова всё-таки решила, что после дома Смитов мне полезно пройти несколько шагов и не принести мертвечину прямо на кухню.       Сад тонул в вечернем свете. Оранжерея блестела стеклянным боком, на дорожке лежали первые упавшие листья, а на нижней ветке яблони сидел нахальный дрозд и смотрел на меня с выражением домовладельца, недовольного возвращением арендатора.       Я уже потянулась к щеколде, когда заметила фигуру чуть дальше у забора. Регулус стоял спиной ко мне, сцепив руки за спиной, и смотрел на дом.       Чёрная мантия сидела безупречно. Волосы аккуратно зачёсаны, ворот застёгнут, плечи ровные. Блэк до последнего дюйма. Даже здесь, у низкого каменного забора, где приличные аристократы должны были бы испытывать лёгкое недомогание от одного вида неровной изгороди.       — Регулус?       Он повернулся не сразу. Сначала чуть склонил голову, словно проверяя, действительно ли услышал мой голос, затем развернулся. На лице появилась мягкая улыбка. Без привычной колкости и без светского лоска, которым Блэки прикрывали любую трещину лучше, чем маляры — плесень.       От этого стало неловко.       — Ты… чего тут?       Регулус опустил взгляд на калитку, провёл большим пальцем по костяшке другой руки и снова посмотрел на дом.       — Решил посмотреть, как вы живёте. Северус дома?       — Нет, у него ещё работа.       Я тоже бросила взгляд на окна. В гостиной шторы ещё не были задёрнуты. Сепия, наверняка, уже устроила трагедию из-за задержки сверчков.       — Может, зайдёшь на чай? Он должен скоро вернуться.       Регулус вдохнул, приоткрыл губы — и передумал. Взгляд снова ушёл к дому. К яблоням, к стеклянному углу оранжереи, к крыльцу с облупившейся ступенью, которую Северус третий раз обещал починить и третий раз забывал из-за работы.       — Нет. Я… просто решил повидаться.       Пауза растянулась. Где-то в траве стрекотал кузнечик. По дороге вдалеке прошла женщина с корзиной, замедлила шаг, оценила нас с Регулусом, калитку и, по всей видимости, весь моральный облик магической Британии. Завтра деревня будет знать, что к молодой «миссис Снейп» приходил красивый мрачный брюнет с видом похоронного ангела. Прекрасно. Не хватало только, чтобы Сепия подтвердила слухи.       Регулус не обратил на прохожую внимания, что было на него не похоже. Обычно он замечал публику раньше, чем публика успевала решить, стоит ли ею быть.       — Авелин.       Я перестала думать о деревенских сплетнях. Он повернулся ко мне полностью. Закат лёг на его лицо сбоку, заострил скулу, сделал серые глаза темнее. В них не было ни театральной печали, ни привычной усталости от несовершенства мира. Только странная сосредоточенность.       — Ты… довольна своим выбором? Ни о чём не сожалеешь?       Я приподняла брови. Из всех возможных вопросов этот стоял где-то между «не прокляла ли ты случайно министра?» и «сколько ног у приличного гиппогрифа?». Нет, вопрос не был запретным. Просто Регулус Блэк не являлся тем человеком, от которого ждёшь интереса к чужому семейному счастью без политической подкладки, родового подтекста или хотя бы маленького оскорбления для поддержания формы. Особенно после того, как мы решили наш конфуз с его «детской влюбленностью» в пользу его дружбы с Северусом и — немного — со мной.       — Да. Это как раз то, чего я всегда хотела.       Слова вышли легко. Легче, чем многие правды в моей жизни.       Регулус снова посмотрел на дом.       — И ты счастлива?       Вот тут я замялась. На одно короткое мгновение в голове стало пусто. Потом туда ворвались сразу все ответы и ни один не годился для произнесения вслух.       Я счастлива, когда Северус засыпает рядом и перестаёт держать лицо даже во сне. Когда он ставит чай передо мной раньше, чем я успеваю попросить. Когда его пальцы пахнут полынью, чернилами и домом. Счастлива, пока Реддл не смотрит в нашу сторону. Пока Метка молчит под его кожей.       Я счастлива, если не думать о свободе. Последнее слово кольнуло под рёбрами, и я сглотнула его, не дав выйти наружу. Регулус не должен был получить эту правду. Не сегодня. Не у моей калитки, не под светом умирающего августа.       — Я счастлива, пока любима. И пока мой любимый мужчина со мной, ничего другого мне не надо.       Регулус смотрел на меня долго. Черты лица оставались мягкими, но глаза почему-то стали печальными.       — Хорошо.       Он усмехнулся краем дыхания, не губами.       — Это вполне в твоём стиле.       — Что именно? Сентиментальность с элементами собственнического эгоизма?       — Способность выбрать зависимость и считать это победой.       Я фыркнула, но получилось не так легко, как хотелось.       — Осторожнее, Блэк. Ещё немного — и я решу, что ты пришёл философствовать у моей калитки. За такое в Фолстоне могут выдать грабли и отправить приносить пользу обществу.       — Ужасная судьба.       Он опустил взгляд на мои руки. Я только тогда заметила, что сжимаю перчатки, снятые после трансгрессии.       — Может, ты всё-таки зайдёшь? — я кивнула на дом. — Подождём Северуса. Чай есть. Пирог, кажется, тоже. Хотя если наша сова выбралась из клетки, пирога уже нет, а на кухне нас ждёт поле боя.       Регулус покачал головой.       — В другой раз.       Он произнёс это вежливо, даже мягко. Только взгляд на миг задержался на окне кухни, где лампа светила жёлтым, домашним, до неприличия живым светом.       — Обязательно попробую вашу чайную коллекцию.       — Ты говоришь так, словно у нас на кухне редчайшие сорта из Китая, а не семь банок, одна из которых подписана Северусом «не трогать, лечебное».       — Теперь я обязан прийти хотя бы ради этой банки.       Он улыбнулся уже по-настоящему. Ненадолго. Потом опять собрал лицо, пригладил большим пальцем край рукава и отступил от калитки на шаг. Я открыла её, но не вошла. Деревянная створка скрипнула между нами, и звук вышел странно резким в вечерней тишине.       — Тогда увидимся на тренировке?       До следующей встречи оставалась неделя. Семь дней — достаточно, чтобы придумать новую схему спаррингов, пересмотреть защитные связки и решить, кому из них первым дать Беллатрису, чтобы остальные хотя бы оценили прелесть существования в теле.       Регулус задержал взгляд на моей руке, лежащей на калитке.       — Да. Увидимся.       Слишком ровно. Я нахмурилась.       — Регулус.       Он уже повернулся к дороге, но остановился.       — Что?       Надо было сказать что-то разумное. Например: «Если у тебя неприятности, заходи». Или: «Не делай глупостей». Или хотя бы: «Ты сегодня выглядишь так, словно собрался на похороны и не уверен, чьи именно». Но я устала после дома Смитов, после газет, после крестражей, после собственной головы. Устала настолько, что выбор между навязчивостью и деликатностью сделала в пользу последней. Удивительная глупость для девушки, чьё главное жизненное достижение — хроническое отсутствие такта.       — Не опаздывай. Беллатриса без зрителей хуже переносит поражения.       На его лице мелькнуло что-то светлое. Совсем коротко.       — Постараюсь не лишать её удовольствия.       Регулус развернулся и пошёл по дороге к повороту. Шаг ровный, спина прямая, руки снова сцеплены за спиной. Вечерний свет вытянул его тень по пыльной дороге, сделал её длинной, тонкой, чужой.       И только через несколько дней, раскрыв утренний «Пророк», я поняла, что должна была его остановить. Схватить за рукав. Силой втащить на порог нашего дома. Посадить на кухне, поставить перед ним чашку чая, дождаться Северуса. Сделать хоть что-то из того, что, наверное, делают друзья, когда человек приходит проститься, а ты принимаешь это за странное настроение.       Заголовок стоял в середине полосы — сухой, приличный, до отвращения аккуратный:

«Наследник древнего и благородного семейства Блэк пропал без вести. Регулус Арктурус Блэк, младший сын Ориона и Вальбурги Блэк, исчез в воскресенье, 26 августа 1979 года. Расследование продолжается»

      Но в то воскресенье он стоял у нашей калитки. Смотрел на Фолстон, на дом, на сад — и спрашивал, счастлива ли я. А я позволила ему уйти. И это стало моим последним разговором с Регулусом — мальчишкой, который так и не научился говорить о своих чувствах.