Позорище

      Новость о пропаже Регулуса не разбила Авелин. В первые минуты я даже ждал треска. Странная, бессмысленная привычка: если внутри что-то рушится, снаружи тоже должен появиться звук. Разлетевшаяся чашка. Хлопнувшая дверь. Проклятие, сорвавшееся с губ прежде мысли. В этом хотя бы имелась понятная механика. Повреждение — реакция — последствия.       Но она прочла заметку в «Пророке» за кухонным столом, держа газету обеими руками. Чай у её локтя остывал. Тонкая плёнка на поверхности стала мутной, потом дрогнула от сквозняка из щели у окна. Сепия скребла когтями по жердочке и всем видом требовала сверчков, признания, возможно — личного герба над клеткой. Авелин не повернула головы.       Газетная бумага шуршала у неё под пальцами. Один край смялся, когда большой палец вдавился в заголовок. Потом она заметила это движение и разгладила складку ладонью. Медленно. Аккуратно. Так, как разглаживают не газету, а лицо перед выходом к людям.       Вот это и было страшнее. Она не плакала. Не металась по дому. Не пыталась немедленно трансгрессировать в Лондон, Уилтшир или к Блэкам, чтобы схватить первого попавшегося родственника за горло и вытрясти из него правду. Даже не ругалась, хотя с её словарным запасом и творческим подходом это могло бы хотя бы слегка оживить кухню.       Она просто стала тише. За следующие дни дом научился звучать без неё неправильно. Чайник свистел дольше, чем следовало. Книги оставались раскрытыми на одной странице часами. На подоконнике в гостиной лежало яблоко, надкусанное один раз и забытое. Вечером она садилась у камина с блокнотом, но перо над пергаментом замирало, оставляя на кончике чёрную каплю. Та падала, расползалась неровной звёздочкой, и Авелин смотрела на пятно так, словно оно могло дать ей ответ.       Я не знал, что делать с таким горем. Крик можно переждать. Гнев — принять на щит. Даже её опасное воодушевление имеет структуру: достаточно убрать из комнаты хрупкие предметы, редкие ингредиенты и, по возможности, меня. Но эта ровная, сдержанная тишина не давала точки приложения силы.       Она не падала. Значит, я не мог подхватить. Не просила. Значит, любое вмешательство рисковало стать вторжением. Только иногда, проходя мимо, она касалась моего левого рукава. Быстро, сквозь ткань, выше запястья. Не там, где Метка виднелась бы, сними я манжету. Чуть выше. Будничный жест, замаскированный под случайность.       На четвёртый день пришла записка от Люциуса. «Беллроу. Шесть»       Я пришёл на десять минут раньше. Стюард принял мою мантию, не задержав взгляда на лице. Хорошо обученный персонал в таких местах видит всё и ничего не замечает. У камина двое пожилых волшебников обсуждали поправки к какому-то министерскому положению. У окна молодой Яксли листал финансовую сводку, но глаза у него двигались не по строкам, а по залу. Трое магов у дальнего столика склонились над низким столом, где стояли бокалы, пепельница и маленькая серебряная шкатулка для сигар.       Наше обычное место находилось в глубине, у стены. Я остановился на долю секунды. Пустое кресло выглядело неприлично заметным. Весь его корпус был развернут к камину, как в тот вечер, когда Регулус сидел там, вытянув ноги.       Я сел в соседнее кресло и положил перчатки на низкий столик. Кожа легла ровно, большим пальцем к краю. Пришлось поправить одну перчатку ещё раз, хотя она и так лежала достаточно аккуратно.       Стюард возник рядом.       — Огневиски.       Заказ вышел до того, как я решил, стоит ли сегодня пить. Впрочем, чай в Беллроу в подобный вечер выглядел бы уже не воздержанностью, а дурной шуткой.       Стакан поставили передо мной без звука. Лёд качнулся в янтарной жидкости. Я не взял его сразу. Несколько взглядов уже успели пройтись по нашему столу. Быстро, вежливо, с умением людей, привыкших к чужим несчастьям как к разновидности информации.       Один из магов у камина задержался на пустом кресле на секунду дольше дозволенного. Я посмотрел на него. Он сразу вернулся к разговору о поправках. Очень усердно. Даже благородно. Почти трогательно, если бы не хотелось залить его рукав кислотой за излишнее любопытство.       Люциус вошёл ровно в шесть. В этом тоже было что-то невыносимое — мир мог терять людей, рушить родовые линии, разрывать чужие дружбы на сухой газетной строке, но Люциус Малфой всё равно прибывал вовремя. Чёрная мантия без складок. Светлые волосы идеально собраны. Трость в руке. Лицо гладкое, выверенное, годное для любого портрета, где потомки с придыханием обсуждают достоинство предков и ничего не знают о трещинах под лаком.       Он дошёл до нашего столика, сел в кресло и только после этого посмотрел на пустое место. Стюард поставил перед ним огневиски. Люциус взял стакан, но не поднёс к губам. Большой палец скользнул по стеклу, оставляя на запотевшей поверхности чистую полосу.       Мы молчали. За соседними столиками разговоры стали ниже. Никто не обернулся открыто. Никто не произнёс имя Регулуса. Это и выдавало всех с головой.       Я смотрел на пустое кресло. Люциус — в свой стакан. Огневиски пахло дымом, дубовой бочкой и чем-то обжигающе привычным. Я всё-таки сделал глоток. Вкус оказался резким, но пользы от него не прибавилось.       — Как ты думаешь, — я повернул стакан на четверть оборота, — он мог… просто сбежать?       Мысль о той шутке Регулуса про Албанию цеплялась за край сознания. Циркачка, Мерлин её побери. Он сказал это тогда с такой ленивой наглостью, словно сам факт побега мог стать частью изящной политической комбинации.       Я не произнёс этого вслух. Люциус той шутки не слышал. И, учитывая его нынешнее лицо, вряд ли оценил бы её литературную ценность.       — Ты же знаешь, что он не такой, — Малфой не поднял головы. Лёд в его бокале треснул. Маленький звук, очень сухой.       Он поднёс стакан к губам, но пить не стал. Посмотрел на янтарную поверхность, как на документ, где нужная строка отказывалась появляться.       — Пубертатная язва — да. Но не беглец.       Я зацепился взглядом за соседнего подлокотник кресла. На тёмной коже остался едва заметный след от чьего-то ногтя или кольца. Мелочь. Абсолютная ерунда. Но я знал, кому он принадлежал.       — Но тогда почему…       Люциус наконец выпил. Один маленький глоток. Поставил стакан обратно, точно на прежнее место.       — Я не знаю, Северус.       Слова дались ему тяжелее, чем длинная речь. У Люциуса вообще плохо получается признавать отсутствие контроля. Обычно он обходит такие места изящным манёвром, язвительной формулировкой или предложением, после которого собеседник внезапно оказывался в долгу. Сейчас манёвров не осталось.       — Скорее всего… кого-то начало раздражать положение Блэков. Если старшего не вернут в семью, их род прервётся.       Он произнёс это ровно. Чистая родовая математика: Сириус вне семьи, Регулус исчез, Орион и Вальбурга стареют. Древнейший и благороднейший дом, чьи портреты наверняка веками плевались на всех с высоты фамильной стены, вдруг оказался у края линии.       Люциус мыслил естественным для себя языком. Род. Наследование. Вес фамилии. Пустующее место в брачной партии, в Визенгамоте, в цепочке союзов. Его боль, если она там вообще была, проходила через эти категории, иначе он не смог бы удержать её в руках.       — Либо, — он задержал палец на краю стакана, — Регулус перешёл дорогу кому-то из наших.       «Наши» — удобное слово. Дружеское, круглое, почти тёплое, если не знать, сколько крови липнет к его изнанке.       Я поставил стакан на стол. Пальцы сами нашли палочку под мантией и отпустили, едва я заметил движение.       — Думаешь, кто-то из ближнего круга мог…?       Люциус резко повернулся ко мне. Глаза у него были ледяные — без блеска, светской живости и того малфоевского презрения, которым он обычно прикрывал всё, что не желал показывать.       — Ты знаешь, что да.       Возразить было нечем. Я снова посмотрел на пустующее кресло. Регулус не укладывался в мёртвые. Недавно он сидел здесь, раздражал Люциуса, перехватывал чужие разговоры одним ленивым замечанием, швырял в пространство свои блэковские выводы о власти, браках, скандалах и человеческой глупости. Недавно его пальцы держали бокал, а взгляд цеплялся за любое слабое место в собеседнике. Мёртвым он становился неохотно. Память сопротивлялась, как плохо сваренное зелье, отказываясь принимать нужную консистенцию.       — Тела нет.       Люциус посмотрел на меня резко, почти зло. Я поднял стакан, но пить не стал.       — Пока тела нет, рано ставить точку.       — Министерство обожает такие фразы, — его голос стал суше. — Они позволяют ничего не делать с очень благородным видом.       — Я не Министерство.       — Заметно. У Министерства хотя бы есть привычка притворяться уверенным.       Я сжал стакан сильнее. Стекло холодило пальцы.       — Ты хочешь, чтобы я сразу признал его мёртвым?       Люциус откинулся в кресле. Кожа под ним негромко скрипнула.       — Я хочу, чтобы ты не путал надежду с анализом.       Неприятно, когда точная формулировка исходит от человека, у которого сейчас вид не лучше моего.       — Иногда разница не так велика.       — Велика. Надежда делает людей глупее.       На этом мы замолчали. Стюард подошёл, чтобы обновить напитки, но Люциус едва заметно поднял пальцы. Тот исчез так же бесшумно, как появился.       — Авелин, — Люциус не сразу продолжил, — как она?       Я провёл большим пальцем по грани стакана. Вот теперь в груди стало теснее.       — Держится.       — Это не ответ.       — Это голый факт.       Люциус раздражённо выдохнул через нос.       — Северус.       Я посмотрел в сторону выхода, где тяжёлая штора скрывала маленький коридор к частным кабинетам.       — Она молчит. Много думает. Почти не ест с утра, если не напомнить. Перестала спорить с совой, а это, по моим наблюдениям, уже повод вызывать целителя по душевным недугам.       Люциус не усмехнулся. Плохо. За соседним столиком Яксли поднялся, обменялся парой фраз с высоким магом в бордовой мантии и ушёл в сторону кабинетов. Его взгляд скользнул по нам перед уходом. Пустое кресло он обошёл глазами аккуратно, как лужу на дорогом ковре.       — Они будут говорить, — Люциус заметил мой взгляд.       — Они уже.       — Пусть. Иногда полезно, чтобы люди боялись произнести не ту версию.       — Ты собираешься направлять слухи?       — Разумеется.       В этом «разумеется» наконец вернулся привычный Люциус. Не полностью. Но достаточно, чтобы мир перестал совсем съезжать с оси.       — Каким образом?       Он разгладил манжету. Та и до этого лежала безупречно.       — Пока — никак. Сначала нужно понять, есть ли тело, приказ, след, конфликт, долг, дуэль или чей-то чрезмерный идиотизм.       — Список оптимистичный.       — Не сказал бы.       Я посмотрел на него внимательнее. Под глазами у Люциуса лежали тени. Пальцы на трости оставались ровными, но хватка была плотнее обычной. Он держался хорошо. Малфои вообще умеют держаться так, что окружающие начинают сомневаться в праве крови вытекать из ран.       — Если что-то узнаешь…       — Сообщу, — он закончил за меня. — И ты тоже.       Я кивнул. Затем он всё же поднял стакан и допил огневиски. Поставил его на стол с мягким стуком.       — И, Северус, — Люциус смотрел не на меня — на место напротив. Голос стал ровнее, суше. — Береги мою сестру.       Я не сразу нашёл, куда деть взгляд. В бокал, на перчатки, на столешницу. Все варианты оказались одинаково плохими.       — Хорошо.       Мы просидели ещё несколько минут, и разговоры вокруг снова обрели прежнюю плотность. Клуб переварил наше молчание, слухи, чужую пропажу и вернулся к своим делам.       Когда Люциус поднялся, несколько мужчин в зале машинально посмотрели в нашу сторону. Он застегнул мантию, взял трость и позволил взгляду пройтись по ближайшим креслам. Этого хватило, чтобы все немедленно нашли себе дела.       У выхода он задержался.       — Не говори Авелин лишнего.       — Я и так не располагаю лишним.       — Тогда не говори и того, что у тебя уже есть.       Люциус ушёл первым. Тёмная дверь Беллроу закрылась за ним без шума.       Я остался у стола. Передо мной стоял недопитый огневиски. Рядом лежали перчатки. Напротив — пустое кресло, по-прежнему повернутое к камину.       Тела нет. Фраза упрямо держалась в голове, хотя Люциус назвал бы это интеллектуальной трусостью. Возможно, был бы прав. Но пока тела нет, смерть остаётся предположением. Тяжёлым, вероятным, воняющим правдой — но предположением.       Я поднялся и взял перчатки. Регулус Блэк мог быть язвительным, избалованным, невыносимо самоуверенным дураком с родословной, длиннее здравого смысла. Мог раздражать Люциуса одним вдохом и меня — двумя словами. Мог лезть в чужие дела с видом человека, совершающего благодеяние.       Но беглецом он не был, а мёртвым мне просто не хотелось его признавать. В этом заключалась ещё одна правда, которую я так долго старался не замечать. Он был моим другом. И теперь мне нужно было его похоронить.       Я вышел из Беллроу в сырой лондонский вечер. Дождя не было, только мокрый блеск на мостовой и запах дыма из магических каминов. Воздух показался холоднее, чем час назад.       В памяти снова всплыла Албания. Циркачка. Регулус, лениво произносящий эту глупость, чтобы оправдаться за своё слишком серьёзное выражение лица. Лучше бы это была не шутка.       — Идиот, — выдохнул я в пустой переулок.       Но никто не отозвался. Я поймал Фолстон в памяти, трансгрессия сжала грудь и тут же отпустила.       Лондон исчез. Я задержался у калитки на несколько секунд, хотя дождь уже успел забраться под воротник. Сад стоял мокрый, тяжёлый, пах землёй и дымом из трубы. На дорожке лежали тёмные листья. Один прилип к носку моего ботинка; я стряхнул его движением ноги и только после этого пошёл к крыльцу.       В прихожей было тепло. В нос ударил запах дома: дерево, травы из оранжереи, старый воск на перилах, слабый запах картофельной запеканки, что я приготовил ещё утром. Мантия потянула плечи вниз мокрой тяжестью. Я снял её, повесил на крючок и прислушался.       Ни шагов. Ни голоса. Ни возмущённого уханья Сепии. Только камин.       Я прошёл в гостиную и остановился у порога. Авелин сидела на полу, спиной к дивану, обняв колени. Пламя в камине горело ровно, густо, слишком красиво для настоящего огня. Заклинание необжигающего пламени давало свет, движение, тёплый цвет на стенах.       Огонь играл на её лице. Скулы казались острее, ресницы отбрасывали тени на щёки. Волосы рассыпались по плечам, небрежно, без моей заколки. На коленях лежали сцепленные пальцы. Большой палец медленно тёр костяшку другой руки.       Я снял пиджак. Потом жилет. Механические действия спасают от глупых фраз лучше любого воспитания. Сложил их на спинку кресла, расстегнул манжеты и сел рядом с ней на пол. Доски подо мной отозвались коротким скрипом.       Авелин не повернула головы. Только через пару секунд её плечо коснулось моего рукава, потом она наклонилась и положила голову мне на плечо. Вес оказался едва заметным. И всё равно внутри что-то болезненно сдвинулось на место.       Я смотрел на огонь. Она — тоже. Пламя поднималось без треска. Хорошо подходит для дома, где люди пытаются пережить беду с приличным лицом.       Мне следовало промолчать. Подождать, пока она сама выберет момент. Это было бы разумно. Деликатно. Уместно. Разум, деликатность и уместность в тот вечер показали себя скверными помощниками.       — Авелин, может быть, он…       — Он мёртв, Северус.       Она перебила меня, и слова легли между нами ровно, как крышка на гроб. Я не повернул головы. Если посмотреть на неё сейчас, лицо могло выдать то, на что голос ещё не решался.       — Но почему ты…       Она втянула воздух. Пальцы на коленях сжались крепче.       — Потому что он… приходил попрощаться в тот день. Но я этого не поняла.       Комната стала уже. Камин, диван, тёмное окно, её голова на моём плече — всё осталось на местах, но расстояния между вещами поменялись. Регулус приходил сюда. В Фолстон.       Не ко мне. Не к Люциусу. Не в Беллроу, где его исчезновение теперь обсуждали через пустое кресло и огневиски. К ней.       Я вспомнил его лицо на свадьбе Люциуса. Манеру смотреть на Авелин с раздражающим сочетанием насмешки, почтения и давней детской привязанности. Вспомнил, как легко он встраивался рядом с нами, словно имел на это право, хотя никто ему его не давал. Вспомнил ту его редкую серьёзность, появлявшуюся в разговорах о ней, о чистокровном обществе, о свободе, в существование которой он, кажется, верил меньше, чем хотел.       Авелин чуть отстранилась от моего плеча, но не поднялась. Её взгляд оставался на огне.       — И я отпустила его.       Приговор, вынесенный самой себе, без суда, защиты и права на пересмотр. Я повернулся к ней. Лицо у неё было спокойным. Глаза сухие, тёмные от света камина, рот сжат. Она выглядела собранной, и от этого хотелось взять её за плечи и встряхнуть — не ради злости, а ради звука. Ради доказательства, что внутри ещё есть движение.       — Тебе не за что себя винить.       Она наконец посмотрела на меня. Устало. Почти с жалостью.       — Нет. Есть за что.       — Авелин…       — Я могла остановить его. Затащить в дом силой. Дождаться тебя. Люциуса. Кого угодно. — Она провела ладонью по лицу, закрывая глаза на секунду. — А я решила не лезть.       Последнее слово вышло с таким отвращением, словно речь шла о грязном заклинании.       Я хотел возразить — уже открыл рот, но не успел. Авелин поднялась на колени и приблизилась ко мне. Движение вышло неловким: подол домашнего платья зацепился за край ковра, она резко дёрнула ткань, едва не потеряла равновесие. Я поймал её за талию раньше мысли.       Она оказалась прямо передо мной. Свет камина лежал на её лице неровно, золотил волосы у виска, делал серые глаза темнее. В этом положении она смотрела на меня сверху вниз, но привычной игривости в ней не было. Только усталость, страх и решение, родившееся из того и другого.       — Давай снимем с тебя Метку.       Сердце ударило так резко, что на миг стало больно.       — Что?       Авелин не отвела взгляда.       — Тёмную Метку. Я могу избавить тебя от неё.       Мысли сорвались с цепи и ни одна не успевала оформиться до конца. Метка. Левое предплечье. Чёрный знак под кожей. Приказ, клеймо, пропуск, поводок. Связь с ним. Доказательство лояльности для одних и готовый смертный приговор для других.       И Авелин, предлагающая убрать его так, словно речь шла о занозе. Нет. Она знает, что это не заноза. Значит, предложение родилось не сейчас. Не у камина, не от одной только паники. Но в эту минуту на её лице не было исследовательского азарта. Ни холодного расчёта, ни того опасного блеска, с которым она обычно подходила к невозможным задачам.       Там жил страх. Она предлагала не спасение — улику против себя. Если Метка исчезнет, Тёмный Лорд не станет разбираться в нюансах. Он посмотрит на Авелин первым. Не потому, что ненавидит её, а потому что оценит правильно. Сила, ум, привычка решать задачи, которые другим могут показаться безумием. Достаточно пунктов для обвинения. Достаточно причин для наказания и для приговора.       Я поднял правую руку с её талии и положил ей на щёку. Кожа под пальцами была прохладной. Она сразу прижалась к ладони, словно ждала этого прикосновения заранее.       — Даже если ты можешь, это будет большой ошибкой, Авелин.       Она смотрела на меня неподвижно. Лицо серьёзное, глаза — печальные, глубокие и абсолютно беззащитные. Такая Авелин всегда была опаснее любой Чёрной Розы, ведь против неё у меня не находилось ни одного работающего щита.       — Быть Пожирателем смертельно опасно, Северус.       — Как и снимать Метку без дозволения Тёмного Лорда. — Я провёл большим пальцем по её скуле, удерживая голос ровным. — Он накажет тебя. Я… не могу этого допустить.       Она закусила нижнюю губу. Сильно, чуть ли не до крови. Я поднял большой палец выше, к краю губы, заставляя её отпустить кожу. Авелин поймала мою руку обеими ладонями и прижала к щеке крепче.       — Северус, сколько… места я занимаю в твоём сердце?       Вопрос сбил всё, что я успел выстроить внутри, и я не сразу нашёл воздух для ответа. Формулировка была странной, почти детской. В памяти поднялся пятый курс. Июньское зарево, запах больничной койки, её лицо с тем самым вызовом в серых глазах, от которого мои мысли теряли всякую стройность. Я сказал ей тогда какую-то жалкую, осторожную фразу про уголок. Смешно. Даже для подросткового идиотизма — скромная попытка солгать самому себе.       Уже тогда никакого уголка не было. Она поселилась там без спроса. Сначала раздражающе — с вопросами, книгами, блестящими глазами и бездарной способностью попадать в беду так, что мне приходилось вытаскивать её, ругаясь сквозь зубы. Затем глубже. Через смех, через соседнее место за партой, через оранжерею, через дымку у её пальцев, через страх за её сердце, через неудачные попытки быть сдержанной.       И ведь она могла забрать сердце любого мальчишки. Блэка с его фамильной уверенностью. Одного из тех чистокровных наследников, чьи имена с детства произносили за обеденными столами вместе с размерами состояний и планами браков. Любой из них вышел бы к ней с правильной осанкой, правильной родословной, правильным серебром на манжетах.       Но ей зачем-то понадобилось моё — сердце угрюмого полукровки, приученное жить в холоде, прятаться глубже и не ждать бережного обращения. Я и сам долго не был уверен, что с ним вообще можно что-то сделать, кроме как заморозить и убрать подальше от чужих рук.       Иногда я пытаюсь понять, что она во мне нашла. Ошибку в системе? Сломанную вещь, пригодную для починки из принципа? Или Авелин просто не смотрела на меня моими глазами. Не видела шрамы, злость, угрюмость, неловкость, грязь в происхождении и непригодность для чужой любви. Видела иной набор данных и из него выводила результат, до сих пор непостижимый для меня.       Она смотрела — и оставалась. В этом и заключалась самая страшная часть. Моё сердце давно перестало принадлежать мне. Оно лежало у неё в руках — тёплых, тонких, хрупких только на вид. И я не знаю, что случится, если она однажды устанет от его веса.       Я провёл пальцем по её щеке. Она не моргала, ожидая ответа с такой сосредоточенностью, словно от него зависела не романтическая формула, а заклинание.       — Ты занимаешь там всё свободное место, Авелин.       Её лицо изменилось не сразу. Сначала дрогнули пальцы на моей руке. Потом губы. Затем глаза стали влажнее, хотя слёз не появилось. Она втянула воздух, резко, как после боли.       — Тогда пообещай мне, что не умрёшь. — Слова пошли быстрее, срываясь сдержанностью на краях. — Что доживёшь до старости, до седых волос, до глубоких морщин и что… не будешь жертвовать собой. Никогда. Ни для кого.       Я смотрел на неё, не понимая, откуда взялась такая просьба. Смерть не входила в мои планы. Героическая — тем более. Умереть во имя высокой идеи, стороны света или тьмы, будущего магического мира или любого иного красивого словосочетания мне не хотелось никогда. В этом смысле я был человеком практичным до скуки.       Я хочу жить. С ней. В этом доме. С этим камином, дурацкой птицей в клетке, банками чая, садом, вечно требующим работы, лабораторией внизу и её книгами на подлокотниках кресел. Хочу просыпаться рядом, слушать её шаги на лестнице, спорить о зельях, ругаться из-за небрежно оставленных записей, готовить ужин, пробовать её не всегда удачные попытки побыть кондитером, убирать пряди с её лица, когда она засыпает над пергаментами. Хочу, чтобы её платье висело рядом с моей рубашкой, чтобы её черничные кексы стояли в шкафу на второй полке, чтобы в доме всюду оставались следы её присутствия.       Хочу, чтобы она была моей. Не в смысле права, печати, кольца, чужой грязной фразы за столом. В том единственном смысле, где слово означает не владение, а возвращение домой.       Но если ей нужно услышать подобное обещание — хорошо. Всё, что угодно.       — Хорошо. Я обещаю, что буду жить очень долго, Авелин.       В ответ она наклонилась и обняла меня за шею с такой силой, что дыхание уткнулось ей в плечо. Я провёл руками по её спине, притянул ближе и пересадил на себя, полубоком. Её колени скользнули по полу, ткань платья зашуршала у моих ног. Авелин устроилась неловко, но уходить не стала. Наоборот — прижалась сильнее, спрятав лицо у моей шеи.       Я обхватил её обеими руками и прислонился щекой к макушке. Волосы щекотали подбородок. От неё пахло лавандой, гвоздикой и мятой — привычный запах, домашний, въевшийся в подушки, в мои вещи, в воздух Фолстона. Под ним угадывался дым от необжигающего пламени, холод вечернего дома и слабая горечь чернил.       Она не плакала. Только дышала неровно, иногда цепляясь пальцами за ткань моей рубашки на спине. Я чувствовал каждый такой рывок через кожу, через позвоночник, через то самое сердце, где, по её вопросу, следовало измерять занятое пространство.

***

      Сентябрь перешёл в октябрь незаметно. Дожди стали злее, сад окончательно потемнел, яблоки на кухонном подоконнике сменились банками с сушёными травами, а Сепия, пережив краткий период траура по всеобщему вниманию к чужим страданиям, вернулась к привычному террору.       Авелин тоже вернулась, но только внешне. Она снова спорила со мной о рецептах зелий, ругалась на скрипучую доску у лестницы, кормила сову с видом великодушной правительницы, снизошедшей до неблагодарного подданного. Иногда смеялась. Иногда засыпала у меня на плече над книгой, и тогда мир на несколько минут принимал вид, пригодный для жизни.       Я держался за это. За её чашку рядом с моей. За платье на спинке стула. За свет в спальне, когда возвращался поздно. За её пальцы у меня на запястье по утрам.       Другие вещи тоже были. Она чаще запирала ящики стола. Слишком быстро… нет, не так. Быстрее прежнего убирала пергаменты, если я входил в комнату. Иногда среди ночи уходила к себе, и под дверью её комнаты тонкой полосой лежал свет.       Я видел. Конечно, видел. Но Авелин оставалась рядом. Садилась со мной за один стол, делила со мной постель, засыпала, уткнувшись лицом мне в плечо. Днём могла ходить по дому с непроницаемым лицом, а вечером — поставить передо мной чай и поцеловать в щёку, мимоходом, как нечто само собой разумеющееся. Этого хватало, чтобы я выбирал молчание и ни о чём не спрашивал.       Однако в середине октября я поднялся к ней в комнату за чашкой, которой не хватало в сервизе. Дверь была раскрыта. Чашка стояла на столе, с тёмным следом чая на дне и ложкой, прилипшей к стенке. Я уже взял её за ручку, когда взгляд зацепился за листы.       Они лежали раскрыто, в беспорядке, придавленные стеклянным флаконом с засохшими чернилами на горлышке. Сложные рунические цепочки шли по полям. В центре одного пергамента — человеческая фигура, вписанная в круг и квадрат, с разведёнными руками и ногами. Не анатомическая схема в привычном смысле. На линиях тела стояли метки: сердце, горло, запястья, солнечное сплетение, основание черепа. От каждой точки расходились стрелки, пересекались, уходили к пиктограммам вокруг фигуры.       Пиктограммы мне не понравились. Сосуд. Разрезанный круг. Закрытый глаз. Чёрная капля над раскрытой ладонью. Спираль, входящая в руну души.       Я поставил чашку обратно. На втором листе шли короткие описания. Не полноценный текст — рабочие пометки, сжатые до костей.       «Отсечение остаточной воли»       «Перенос фрагмента в восприимчивый носитель»       «Риск распада при повреждении ядра (?)»       «Насильственная смерть»       «Механический процесс — вырывание»       «Риск безумия…?»       Некромантия имеет особый запах даже на бумаге. Не буквальный, конечно. Скорее ощущение, возникающее в пальцах, когда читаешь формулу, построенную вокруг того, чему положено оставаться мёртвым.       Я взял верхний лист — и за спиной резко вдохнули. Авелин появилась в дверях так внезапно, что я невольно сжал пергамент. Лицо бледное. Волосы выбились из ленты. В руке — корзинка с постиранными полотенцами. Корзинка чуть накренилась; белая ткань сползла через край.       — Северус.       Она бросила корзину на пол и подлетела ко мне. В её движении жил испуг — такой резкий, что она даже не попыталась его спрятать.       Пергамент выскользнул из моих пальцев под её рукой. Авелин прижала лист к груди, потом сгребла остальные и закрыла их ладонями, словно могла защитить записи от уже случившегося взгляда.       — Авелин, а… что ты изучаешь?       Она моргнула. Один раз. Второй. Взгляд метнулся к столу, к моим рукам, к чашке, к раскрытой двери. Мысль искала выход и не находила.       — Это…       Пауза вышла короткой. Но я успел услышать, как под ней двигаются варианты.       — Поручение Тёмного Лорда. Я… я не могу это обсуждать.       Она произнесла ровно. Только пальцы испортили всё: крепче сжали край пергамента, оставив на нём полукруглую вмятину от ногтя.       Я посмотрел на схему под её рукой. На витрувианского человека, изрезанного чужими знаками. На пиктограмму с чёрной каплей. На слово «душа», видневшееся между её пальцами. Можно было продолжить задавать вопросы. Следовало продолжить.       — Понимаю.       Авелин застыла, явно ожидая второго вопроса, но я не стал его задавать — просто взял грязную чашку со стола. Ложка звякнула о фарфор.       — Я пришёл за этим.       Она смотрела на меня настороженно, с готовностью снова отнять у меня уже не пергамент, а саму возможность приблизиться.       — Северус…       — Если это поручение Тёмного Лорда, значит, мне действительно не стоит знать подробности.       Такой довод был разумен. Удобен. Даже безупречно полезен для нас обоих. Авелин опустила взгляд первой.       — Да.       Я вышел из комнаты с чашкой в руке и спустился вниз, не оглянувшись.       На следующий день она ушла в деревню за молоком. Осень к тому времени окончательно осмелела: в лавке чаще не оказывалось то муки, то сливок, то нормального сыра, и Авелин каждый раз принимала это как личный вызов британской провинции. Я остался дома. Должен был работать в подвале. Даже успел открыть журнал заказов и разложить ингредиенты.       Потом поднялся наверх, не торопясь. Это, вероятно, должно было сделать поступок менее жалким. Но не помогло.       Дверь в её комнату снова была раскрыта. Стол пуст. Ни листов. Ни схем. Ни флакона с засохшими чернилами. Ни одного следа вчерашней работы.       Чернильница стояла ровно по центру, книги сложены стопкой, перо вымыто и убрано в подставку. Слишком чисто для Авелин — её рабочее место обычно жило, спорило с порядком и оставляло доказательства мысли на любой свободной поверхности.       Я подошёл к столу, провёл пальцем по дереву. Затем заметил урну у ножки. На дне лежал серый пепел. Мелкий, легкий. Пергамент сгорает иначе, чем обычная бумага: оставляет тонкие свёрнутые лепестки, тёмные по краям. Один такой обрывок прилип к внутренней стенке урны. На нём сохранилась часть окружности и половина руны.       После этого я начал замечать больше, чем хотел. Она заговаривала со мной о пустяках охотнее, когда на столе лежал закрытый дневник. Иногда обрывала фразу на середине, если речь заходила о Волан-де-Морте, ближнем круге или исчезновении Регулуса. Возвращалась с тренировок с таким лицом, словно всю дорогу до Фолстона держала во рту яд и только у нашего порога позволила себе его проглотить. На самих тренировках казалась безразличнее обычного, если знать как на неё смотреть.       Но потом она снимала туфли, ставила чайник, целовала меня в висок или просила достать банку с мятой с верхней полки, хотя могла бы сделать это магией за секунду.       Однако, не смотря на всё, она оставалась рядом. И не собиралась уходить. Эта простая правда перекрывала всё остальное с раздражающей эффективностью. Может быть, мне было легче считать её молчание частью работы Чёрной Розы, частью приказов Тёмного Лорда, частью той жизни, где у нас обоих давно имелись запертые двери. Так стало проще не замечать уродство реальности, жившей за порогом нашего дома и — совсем немного — в её спальне, куда я больше старался не заходить без её ведома.

***

      В конце ноября вызов пришёл через Метку. Знак на левом предплечье нагрелся, затем под кожей пошла знакомая волна — не огонь, а приказ. Короткий, безличный, не допускающий отсрочки.       Авелин была в оранжерее. Я слышал сквозь стекло, как она что-то раздражённо выговаривала пересаженному плющу. Редкое растение, способное вызвать у неё такую личную вражду, заслуживало отдельного исследования.       Трансгрессия вывела меня к знакомому особняку. Внутри пахло воском, камнем и чужой магией. Меня провели не в зал, где собирался ближний круг, а в малый кабинет. Тёмные стены, тяжёлые шторы, письменный стол без лишних предметов. На каминной полке — серебряные часы, не издающие ни звука.       Волан-де-Морт стоял у окна спиной ко мне. Я склонился.       — Добрый день, мой Лорд.       — Северус.       Он смотрел в стекло, за которым темнел сад. В комнате было тепло, но пальцы всё равно похолодели. Барьер в голове поднялся сам: камень, коридор, дверь, ещё дверь.       — Ты уже давно входишь в ближний круг, — голос Волан-де-Морта скользнул по комнате без усилия. — Пора бы принести пользу.       Я не поднял головы. Поклон держался ровно, пальцы правой руки лежали на груди. Под тканью левого рукава Метка уже остыла, но кожа всё ещё помнила приказ.       — Как прикажете, мой Лорд.       Он наконец отвернулся от окна. В стекле на миг отразилось его лицо — бледное, спокойное, с неподвижным вниманием, от которого хотелось проверить, цел ли барьер.       — Дамблдор, — одного имени хватило, чтобы воздух в кабинете стал плотнее. — Следи за ним. За его окружением. За теми, кто приходит к нему без видимых причин. За всем, что покажется достойным внимания.       Он прошёл к столу и коснулся пальцами крышки серебряных часов на каминной полке. Часы не тикали. Неприятная вещь. В комнате, где нет звука времени, любое молчание начинает принадлежать хозяину.       — Не делай резких движений. Дамблдор любит внимательных мальчиков, особенно если они считают себя умнее наставников. Пусть думает, что ты просто ищешь полезные связи после школы.       Знакомая улыбка легла на его губы тонкой линией.       — Это ведь даже не будет полной ложью.       Я склонился ниже.       — Да, Повелитель.       Вопросы были бы ошибкой. «Почему я?» «Зачем сейчас?», «Что именно вы хотите найти?» — всё это принадлежало людям, имеющим право на объяснения. Здесь такого права не существовало. Здесь давали задание, а потом смотрели, насколько быстро человек примет форму инструмента.       Лорд Волан-де-Морт подошёл ближе. Шаги по ковру не издали звука. Я ощутил его присутствие по холоду у висков, по лёгкому давлению на барьер, по тому, как непроизвольно напряглись все мышцы в теле.       — Мне нравится твоя сдержанность, Северус, — касание легилименции прошло по краю сознания. Не удар. Проверка ногтем по стеклу. — Она редко встречается у людей твоего возраста и происхождения.       — Благодарю, мой Лорд.       Он остановился рядом, чуть сбоку, так что я видел только край чёрной мантии и длинные пальцы у шва рукава.       — Начинать можешь сразу. Мне кажется, у тебя есть талант оставаться незаметным там, где более гордые люди требуют признания.       Слова могли бы показаться похвалой. Однако от него любая похвала оставляла на коже след, похожий на холодный ожог.       — Я не подведу Вас.       — Естественно.       Волан-де-Морт вернулся к окну. На этот раз движение вышло ленивым, почти рассеянным, но отпускать меня он не торопился.       Я ждал. Окно отражало его лицо и мою фигуру в поклоне. Две тёмные формы в стекле, сад за ними, ноябрьская мокрая чернота. Серебряные часы на камине всё ещё молчали.       — Свободен.       Я выпрямился только настолько, насколько позволяла вежливость, и снова склонил голову.       — Благодарю, мой Лорд.       Рука уже легла на ручку двери, когда его голос догнал меня.       — Ах да, Северус.       Я остановился. Он смотрел на меня через плечо. В глазах не было угрозы, однако это не умаляло степень опасности.       — Чёрной Розе об этом знать не обязательно.       Не замечание мимоходом — приказ. Чтобы я помалкивал об этом не только за этими дверьми и в ближнем кругу, но и дома — перед той, рядом с которой каждая сказанная ложь подобна битому стеклу в глотке. Однажды я уже умолчал перед ней о том, что принял Метку, и ужас на её лице ещё долго мелькал перед моими глазами, царапая то место, где когда-то жила совесть. Сейчас же стало чуть проще. Даже если всё равно тошно.       — Конечно, Повелитель.       Волан-де-Морт задержал взгляд на моём лице. Долго. Настолько, чтобы проверить не ответ, а решимость под ним.       — Вот и прекрасно.       Я поклонился и вышел. Коридор за дверью оказался пустым. Свет от настенных ламп ложился на камень жёлтыми пятнами. Где-то в глубине дома скрипнула рама или старая доска, но звук тут же поглотили стены. Я прошёл несколько шагов и остановился у поворота.       Дышать стало чуть проще. Само поручение укладывалось в привычную форму. Следить. Слушать. Запоминать. Отделять случайное от полезного. Работа неприятная, опасная, но понятная. Для неё у меня имелись руки, голова, выдержка и достаточно дурная репутация, чтобы никто не ждал от меня лишней откровенности.       Но последняя фраза портила всю конструкцию. Многие в ближнем кругу называют Авелин его правой рукой. Кто-то — оружием. Кто-то — любимицей. Самые осторожные ограничиваются прозвищем и взглядом в сторону, где она стоит.       Оказалось, доверие имеет потолок. Он показывал её, выводил вперёд, давал ей ломать чужие защиты, учить его людей, стоять ближе остальных, подпитывался от избытка её силы и поручал экспериментировать с тёмной магией. Но не обсуждал с ней свои дела. Значит, её место при нём было не троном и даже не креслом у правой руки. От этого стройная концепция «Чёрной Розы» в моей голове начала расшатываться на глазах. Вывод напрашивался сам собой: где-то в его расчётах Авелин проходила не как правая рука, а как ценный, опасный и не до конца управляемый ресурс. И теперь я стал частью этой границы.       Кожа под Меткой продолжала ныть. Несмотря на возникшие вопросы, приказ остался. Его нужно было выполнить и принести домой так, чтобы Авелин не заметила запаха чужой воли на моих руках.       Снаружи ноябрьский воздух ударил в лицо сыростью. Я вдохнул глубже, чем требовалось, и поймал Фолстон в памяти.       Гармония в нашем доме и раньше держалась не на покое, а на усилии. На дверях, куда мы не входили без стука. На бытовой нежности, за которой получалось прятать всё остальное.       Теперь трещина стала шире. И если я хочу сохранить эту жизнь — кухню, оранжерею, запах её мыла, безмятежное лицо на подушке в первых лучах солнца, — придётся держаться крепче. Следить не только за Дамблдором, но и за собой. За словами. За лицом. За каждым промедлением перед ответом. За тем, чтобы дом не понял раньше неё, что я принёс в него новую тайну.